Часть 8

      Поздний час накрыл монастырь тягучей усталостью. Воздух в столовой был густым от запаха еды и человеческого тепла. Стол после ужина остался неубранным. Изматывающие тренировки давали о себе знать.       — Еще одно погружение в воду, и у меня точно поднимется давление, — Найроби вскинула руку ко лбу, закатывая глаза. — Голова сейчас просто разорвется.       — Согласна! — Токио залпом выпила сок и поставила стакан на стол.       — Тебе нужно просто лечь, — Хельсинки положил свою тяжелую ладонь ей на плечо, коротко и крепко сжав пальцами. — Пятнадцать минут, и всё пройдет.       — А мне плевать, хоть в воде живи, — Богота лениво поднялся, отодвигая стул. — Лишь бы не эти чёртовы симуляции вентиляции.       Все разошлись, потухшие и молчаливые. Прага осталась одна среди чашек и тарелок. Она собирала посуду, и глухой стук фарфора был единственным звуком, нарушавшим тишину.       Тепло коснулось её спины прежде, чем руки. Берлин подошел сзади и она тут же почувствовала аромат парфюма и терпкого табака. Он обнял её, сомкнув ладони у неё на животе, плавно покачивая её из стороны в сторону. Она инстинктивно прижалась затылком к его плечу, опустив тарелку и накрыв его руки своими. Её пальцы сомкнулись на его запястьях, вжимаясь в кожу.       — Сегодня моя очередь, — её голос прозвучал устало, но твердо. Она повернула голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Проследи за Анхелой, пожалуйста. Я тут справлюсь сама.       Он снова поцеловал её в висок, на этот раз дольше, вдыхая её запах, затем отпустил и направился к выходу. Прага повернулась, чтобы проводить его взглядом.       В дверном проёме, в тени, стоял Палермо. Они были далеко, но она уловила, как он коротко положил руку Берлину на плечо, сказав что-то. Тот лишь кивнул и скрылся в коридоре.       Прага резко отвернулась. Спина её стала прямой и напряжённой, как струна. Пальцы, державшие тарелку, побелели от силы хватки, а губы плотно сжались.       — Хоть бы спасибо сказала за организацию романтического вечера, — послышался за её спиной голос Палермо. — Берлин — виртуоз красивых жестов, но декорации... как всегда, приходится собирать мне. Вот такой у нас идеальный тандем.       Прага выпрямилась, но не обернулась.       — Может, ещё прикажешь тебе в ноги поклониться? — она резко вскинула бровь, наконец поворачиваясь к нему.       — Ой, прости, я забыл, что ты у нас гордая, — он закатил глаза и сделал медленный, неспешный шаг вперёд, входя в её личное пространство.       Она взяла со стола стопку тарелок и принялась складывать их с преувеличенной аккуратностью и высоко поднятым подбородком.       — Что же он в тебе нашёл? — Палермо почти вплотную подошёл к столу. Его голос был тихим и ядовитым.       — То, чего не смог найти в тебе, — она стрельнула в него взглядом, полным лезвий. — Такой ответ тебя устроит?       Напряжение в её плечах вдруг сменилось странной расслабленностью. Она опустила тарелки на стол с глухим стуком и оперлась о него ладонями. Медленно подняла голову, встречая его взгляд.       — Давай так, — выдохнула она. — Давай просто будем делать вид, что мы друг для друга не существуем. Иначе это ничем хорошим не кончится.       — Ты права, — он вскинул кисть руки в небрежном жесте, опираясь локтём о собственную руку. — Мне действительно было бы проще, если бы тебя вообще не существовало. Но знаешь... ограбление — дело опасное, непредсказуемое... И для таких нестабильных, как ты… всегда есть дополнительный риск. Мало ли, что может произойти...       — Ты мне угрожаешь? — её поза оставалась безупречно ровной, лишь бровь ушла чуть выше.       — Упаси Господь, Прага, ну, что ты! — он театрально возвёл глаза к потолку, — Ты не справляешься даже сама с собой. Ты слабеешь… О каком Банке может идти речь?       — Ты нарочно развязываешь между нами войну, Палермо, — она почувствовала, как по телу растекается знакомая дрожь ярости. — Учти, я не из тех, кто будет бездействовать. И мне плевать, в каком я буду состоянии. Если это будет касаться меня, дочери или Берлина — я зубами загрызу.       — А вот это… это уже звучит как угроза в мой адрес, — он указал на неё пальцем, вращая им в воздухе. — Никакой войны между нами нет. Это всё твои... — он покрутил пальцем у виска, — ...больные фантазии.       — Неужели? — она наклонилась над столом чуть вперёд, упираясь в него костяшками пальцев.       — Точно тебе говорю. Я вообще здесь за другим... — он сделал паузу, будто собираясь с мыслями. — Я хотел спросить про Берлина...       — Ты последний, с кем я буду говорить о Берлине, — она резко перебила его, хватая стопку тарелок и разворачиваясь к раковине.       — Знаешь, дамочка, мне тоже мало приятна твоя компания, — он взял со стола пустой стакан и, подойдя к раковине, поставил его рядом с грязной посудой с тихим, но отчётливым звоном. — Скажи мне вот что... — он замолчал, тщательно подбирая слова. — Во время лечения... Могут возвращаться старые симптомы? Например, когда дозировки меняют?       Тарелка в руках Праги застыла на полпути к воде. Она смотрела в стену перед собой, а Палермо неотрывно следил за её профилем, ловя малейшую тень на её лице. Не поворачивая головы, она перевела на него взгляд.       — С чего такие вопросы?       — Могут, чёрт возьми, или нет? — в его голосе прорвалось раздражение, но под ним слышалась настоящая тревога.       — Нет, — отрезала она, и голос её прозвучал холодно и профессионально. — Если лечение подобрано верно и организм отвечает на него — ремиссия стабильна.       — Так и знал... — прошипел он себе под нос. Потом поднял на неё взгляд, тяжёлый и полный смысла.       Она уже хотела отвернуться, чтобы отсечь его, но внутри что-то болезненно оборвалось.       — Зачем ты спрашиваешь это? — голос стал тише, почти беззащитным.       Он снова поднял стакан и с силой поставил его на место. Оглушительный лязг стекла о каменную столешницу отдался эхом в оглушённой тишине.       — Потому что я смотрю. А ты — нет. — Его лицо исказилось напряжением. — Проследи, чтобы его врач знал, что корректировать. Если, конечно, его состояние тебя волнует больше, чем твои личные драмы.       Он с грохотом поставил стакан ещё раз, будто вбивая последнюю фразу ей в сознание, и резко развернулся и ушёл.       Прага осталась стоять с тарелкой в руке. Когда звук его шагов затих, она почувствовала, как немеют пальцы, сжимающие гладкий фарфор. От нахлынувшей волны невыносимых мыслей её тело содрогнулось. Она с силой швырнула тарелку в раковину.       Треснувший фарфор разлетелся о металл с сухим, коротким хрустом. Она не слышала этого звука. Обернулась, опираясь бёдрами о раковину, и прикрыла лицо тыльной стороной ладони, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, который, казалось, больше не мог их наполнять.       Уборка уже волновала её меньше всего. Она вымыла руки, смывая с пальцев ощущение осколков и напряжения, и направилась в комнату. Открыв дверь, она осталась на пороге.       Берлин сидел на краю кровати, плавно водя ладонью по спинке Анхелы и тихо рассказывал что-то убаюкивающим, хрупким голосом. Малышка уже почти засыпала. Прага прислонилась головой к косяку и смотрела не на картину в целом, а на его руку — на те самые пальцы, что так уверенно лежали на тонкой хлопковой пижамке.       Он поднял на неё взгляд и мягко улыбнулся. Прага выдавила в ответ что-то отдалённо похожее на улыбку, которая продержалась лишь мгновение и рассыпалась. Взгляд её снова прилип к его руке — пристальный, суженный, изучающий. Она скрестила руки на животе, обняв себя, и пальцы нервно теребили край рукава кофты под локтем.       — Она уже уснула, — тихо сказал Берлин, не прекращая движений.       Прага медленно подошла и села рядом на кровать. Положила свою ладонь поверх его руки на спине дочери, почувствовав под пальцами тепло его кожи и ребристую ткань пижамы. Затем аккуратно переложила его руку себе на колени.        Медленно подняла на него глаза, сжимая его кисть в своей. Он снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение. Он попытался высвободиться — игриво, легко, — но она лишь сильнее сжала пальцы, не отпуская.       — Мари, ты чего? — он почувствовал реальную силу её хватки. Она не ответила, лишь склонила голову, глядя на их сплетённые руки.       Прага повернулась корпусом в сторону. Потянулась к тумбочке и взяла небольшой овальный камень для массажа рук, тёмный и гладкий. Он лежал там с тех пор, как она пытались снять напряжение после ночных кошмаров.       Она развернула его ладонь и вложила в неё камень, снова накрыв своей.       — Ты что делаешь? — Берлин слегка улыбнулся, но его тело стало чуть более собранным. Мышцы его предплечья напряглись, а взгляд начал терять ясность, хоть он и старался этого не показывать.       — Сожми это, — она держала его руку вместе с камнем. — Крепче.       — Зачем? — он понимал, что она хочет. Слишком хорошо понимал, но признавать это не собирался.       — Просто сожми сильнее в руке, — она подняла на него глаза, а её ладонь всё так же лежала поверх его, сдавливая.       Она почувствовала, как в ответ на попытку сжать камень его рука затрепетала — мелкая, частая дрожь, идущая из глубины. Но он тут же расслабил кисть.       — Мария, это какие-то глупости, — он фыркнул, отбрасывая слабость показным пренебрежением.       Но стоило ей ослабить хватку, как его пальцы затряслись с новой, уже неконтролируемой силой. Она резко отвернулась, прикрыв глаза, будто от удара и тяжело выдохнула. Он стиснул скулы и тут же схватил своё непослушное запястье второй рукой, с силой сдавив его.       Прага медленно повернула к нему голову, лицо её было опустошённым. Она резко поднялась с кровати, но он перехватил её, успев схватить за запястье и притянуть к себе. Она не сопротивлялась, но и не смотрела на него, её взгляд был прикован к пустоте в углу комнаты.       — Подожди, — его голос прозвучал резковато, он пытался сохранить спокойствие, но в его хватке читалось напряжение. Он чуть сильнее сжал её руку, пытаясь вернуть её внимание.       — Этого не должно быть, Андрес! — Прага подняла на него глаза, и в них плескалась паника, смешанная с яростью.       — Это тебе Найроби проболталась? — его голос прозвучал резко, почти обвиняющий. Он встал с кровати и сравнял их взгляды.       Прага сделала порывистый, сдавленный вдох, будто ей не хватало воздуха.       — Палермо, — выдохнула она. — Здесь все об этом знают, кроме меня, да? — её голос сорвался на высокой, горькой ноте. Она отступила к двери, спина её упёрлась в косяк. — Боже, Андрес... Тебе нужно пересмотреть лечение. Я пойду к Серхио.       — Тш-ш, — он шагнул к ней, и прижал к себе, пытаясь заглушить эти слова. — Не нужно.       Она резко, почти грубо, высвободилась из его объятий, отступив на шаг.       — А что нужно? Смотреть, как ты снова умираешь? — её голос дрожал, прорываясь сквозь сжатые зубы. Всё внутри неё кипело. — Так ты хочешь, Андрес? Нет! Я это не позволю! Я поговорю с Серхио, и он перевезёт сюда Карлу.       — Карла… — Берлин прикрыл глаза, медленно качая головой, будто от усталости. — Зачем она здесь? У нас есть лекарство. И этого достаточно.       — Которое уже не помогает? Она год следила за твоим лечением! Она точно знает, что нужно делать! Это... — она почувствовала, как дыхание перехватывает от накатившей беспомощности, — Я не дам тебе умереть раньше времени, ты слышишь меня?       Он помолчал, его лицо стало непроницаемым.       — Давай просто передадим ей образцы крови, — предложил он.       Его тон был ровным, почти отстранённым. В его глазах не читалось ни страха, ни протеста, лишь какая-то странная, отрешённая усталость.       — Зачем ей сюда ехать?       — Она должна посмотреть на тебя! Увидеть динамику! Андрес, пожалуйста! — но это была не просьба, а отчаянное требование, полное обречённости. Берлин не успел ответить, как она вышла из комнаты.       Он снова сел на кровать. И больше не сжимал дрожащую руку. Лишь отвёл взгляд и провёл рукой по лицу, но не так, как делал это обычно — с театральным раздражением. Это движение было усталым.       Прага быстро дошла до комнаты Серхио. Рука сама потянулась резко распахнуть дверь, но она с силой сдержала порыв, выдохнула и коротко постучала. Из-за двери послышался сдавленный голос, и Прага вошла.       Ракель, сидевшая на краю кровати рядом с Серхио, чуть выпрямила спину. Прага явно застала их в начале какого-то важного, не предназначенного для чужих глаз разговора или действия.       — Профессор, мне нужно поговорить, — её голос был стальным, без права на отказ. — Сейчас.       Серхио растерялся, его взгляд метнулся к Ракель.       — Вообще-то мы тут... — он сделал неопределённый жест. — Ты немного не вовремя. Это может подождать до утра?       Прага не ответила. Она просто стояла, и всё её тело кричало об одном: это не может ждать.       Ракель, заметив это, мягко положила ладонь на колено Серхио и кивнула ему. Поднимаясь, она коротко, понимающе улыбнулась Праге, но та была поглощена своими мыслями и лишь автоматически бросила в пространство:       — Спасибо.       Мария сделала всего пару шагов вглубь комнаты, когда дверь за Ракель закрылась.       Серхио потянулся к очкам на прикроватной тумбочке, движения его были неестественно медленными, почти оттягивающими момент. Неловко нацепив их, он сложил руки на коленях и посмотрел на Прагу.       — У Берлина возвращается болезнь, — выпалила она, без прелюдий и смягчений. — Ты тоже знал?       Серхио резко встал с кровати, будто его ударило током. Его взгляд забегал по комнате, не находя точки опоры. Пальцы снова потянулись к дужкам очков. Он не знал.       — Я уж думала, все это знают, кроме меня, — выдохнула Прага, но в её голосе не было облегчения.       — Почему он не сказал? — спросил Серхио, и в его вопросе слышалась неподдельная, острая тревога.       Прага закатила глаза, скрестив руки на груди в тщетной попытке скрыть дрожь.       — Как будто ты его не знаешь...       Она медленно подошла и опустилась на кровать. Профессор тяжело опустился рядом. Прага закрыла лицо руками, погружаясь в темноту, где не было этого ужаса.       — Ему не помогает лечение, — её голос был приглушён ладонями, — либо дозировка неправильная.       Она отняла руки от лица и повернулась к Серхио. Покачала головой, закусывая губу до боли.       — Ему два года не корректировали терапию... Я даже подумать не могла... Боже, я даже не... Ему нужно помочь, Серхио.       Она видела, как его спина, обычно такая прямая, сгорбилась под невидимой тяжестью.       — Привези сюда Карлу, — Прага смотрела на него с мольбой, вцепляясь взглядом. — Пусть она посмотрит его. Только она знает все нюансы.       Серхио резко выпрямился, но потом опустил голову.       — Карла, Карла… — вдумчиво выдохнул он. — Ей нельзя здесь быть. Это место не… Это нарушает все протоколы безопасности.       — А мне плевать на ограбление и на твои протоколы! — её челюсть напряглась, голос сорвался на хриплый шёпот. — Она год курировала его лечение, она должна в этом понимать! И сейчас она может помочь!       Профессор снова покачал головой, прикрывая глаза. Он снял очки и натянуто, почти яростно, протёр глаза тыльной стороной ладони.       — Мария... — он попытался быть голосом разума, но в его тоне прозвучала странная, личная нота. — Я не уверен, что это хорошая идея. Давай передадим ей образцы анализов? Это будет безопаснее для всех.       Прага подскочила, вставая над ним. Её руки впились в её же собственный живот, обхватывая себя и сдерживая от собственной дрожи.       — Сейчас опасно то, что у него, возможно, жизнь идёт на дни! На считанные, грёбаные дни! Мне плевать! На план! На всё! — её ярость была отчаянной, и тело продолжало выбивать мелкая дрожь.       Серхио медленно, с видом человека, принимающего тяжёлое, но неизбежное решение, снова надел очки и поднялся. Он обнял её. Не как Профессор, а как старший брат.       — Хорошо, — он выдохнул. — Я передам своим людям. С ней свяжутся.       Она опустила голову ему на плечо, и он чувствовал, как её дыхание сбивается, поднимая грудь короткими, прерывистыми рывками. Он гладил её по спине, но его взгляд, устремлённый в стену поверх её головы, был пустым и отстранённым.       

***

                   Потребовалось несколько дней, чтобы Карла прибыла в их уединённое от цивилизации место. Прага встречала её у ворот в монастырь, кутаясь в пальто от пронизывающего ветра.       Из бронированной машины без опознавательных знаков вышла её сестра. Молча кивнула двум бесстрастным охранникам. Те мгновенно скрылись в салоне, и машина растворилась в пыльной дымке, будто её и не было.       — Мария... С каждым днём только краше. Материнство и любовь тебе к лицу, — Карла широко улыбнулась, открыв объятия.       Прага шагнула навстречу, и первое мгновение её объятие было искренним — плотным, тёплым, дышащим годами разлуки. Она прижалась щекой к плечу сестры, закрыв глаза. А в груди что-то болезненно сжалось от знакомого запаха духов.       — Карла... — её голос дрогнул, выдав целую бурю заглушённых чувств.       Она отстранилась, держа сестру за плечи, и её глаза, яркие и чуть влажные, с жадностью выхватывали каждую черту.       — Ты совсем не изменилась. Я так по тебе... — Мария не договорила, сглотнув ком в горле, и снова притянула её к себе, на этот раз просто как сестра, тонущая в волне запоздалой нежности.       Карла мягко высвободилась, удерживая Прагу за плечи на расстоянии вытянутой руки.       — Не изменяешь своим принципам, — её улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнула холодная искорка. — Видеть меня только тогда, когда тебе что-то нужно.       Прага в ответ лишь напрягла губы в подобии улыбки, оставив фразу без ответа. Они пошли по каменной тропе.       У тяжёлых дубовых дверей монастыря их уже ждали Берлин и Профессор. Серхио, заметив приближающиеся фигуры, резко оборвал свою речь. Нервно провёл ладонью по подбородку, затем резким движением поправил очки, и на мгновение застыл. Его взгляд быстро метнулся к Берлину.       Тот молча кивнул Профессору, но его взгляд был прикован к Праге и её спутнице. Его поза была неестественно прямой, а взгляд, устремленный на приближающихся женщин, стал остекленевшим. А когда те подошли ближе, его плечи непроизвольно выпрямились.       Он тяжело выдохнул, и только тогда его подбородок чуть приподнялся в знакомом гордом жесте. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие вдоль тела, незаметно сомкнулись в замок за спиной.       Карла, заметив их, расплылась в сияющей, почти торжествующей улыбке. Прага остановилась в двух шагах, скрестив руки на груди и замерла в легкой улыбке.       — Профессор, — Карла парила вперёд, первой обняв Серхио, но её взгляд скользнул через его плечо прямо на Берлина.       Она отступила на шаг, окидывая Серхио с ног до головы.       — Кажется, или ты похудел?       Профессор замялся, провёл ладонью по полам пиджака, смахивая невидимую пыль.       — Андрес... — её голос смягчился, став почти интимным. Она сделала медленный шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ой, прости, ты же тут у всех "Берлин". Сложно поверить, что это тот самый человек, которого я выхаживала целый год.       Она закрыла оставшееся между ними расстояние и, не сводя с него глаз, провела пальцами по воротнику его рубашки, поправляя несуществующую складку. Её улыбка осталась широкой, но уголки губ подрагивали.       — И ведь всё это — результат нашего ежедневного труда... — её пальцы задержались на ткани, затем скользнули вниз и легли ему на ключицу, — настоящее чудо медицинской науки... — она слегка наклонила голову, улыбаясь, смотря ему прямо в глаза, с лисьим прищуром. — А некоторые процедуры… действительно стабильно улучшали твои показатели.       Берлин лишь плавно перевел взгляд на её руку, чуть наклоняя подбородок, а затем обратно на её лицо. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. Мышцы на его скулах напряглись. Затем он уставился куда-то в пространство за её плечом, и его взгляд внезапно встретился с взглядом Праги.       Она стояла неподвижно, чуть склонив голову набок, и смотрела на всю эту сцену с лёгким изучающим прищуром, скользя взглядом по каждому из стоящих перед ней по кругу. И непроизвольно сжимала складку рукава своего пальто.       Взгляд Карлы скользнул на Серхио, стоявшего чуть поодаль. Пальцы всё ещё лежали на ключице Берлина. Профессор выпрямился, проводя рукой по оправе очков.       — Что ж, — Серхио кашлянул, нарушая тягостную паузу. — Карла, ты, наверное, устала с дороги. Проходи, обсудим всё внутри.       Он развернулся и первым зашел в монастырь. Карла, на мгновение задержавшись, легко, будто случайно, провела ладонью по рукаву Берлина и, игриво бросив через плечо:       — Пойдём.        Карла весело обернулась к сестре и, подмигнув ей, скользнула вслед за Профессором. Но глаза Марии, слегка прищурившись, оставались прикованными к Берлину. Дыхание было чуть глубже, чем обычно, но монотонным.       Андрес не проводил их взглядом. Он стоял, не двигаясь, и смотрел только на Прагу, будто вокруг никого больше не существовало. Та сделала три чётких шага, ровно столько, чтобы встать с ним плечом к плечу. Молча, она подняла на него глаза, а затем её зрачки, сузившись, метнулись за спину удаляющейся сестры.        Одним движением Берлин собрал её рассыпавшиеся волосы и перекинул на одно плечо, обнажив шею. Затем его рука легла на её плечи, притягивая к себе. И уже в обнимку, не говоря ни слова, он повёл её за остальными в глубь монастыря.