Часть 14

      Прага сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Плед тяжелым теплом лежал на коленях. Токио стояла, облокотившись о комод и переминаясь с ноги на ногу.       Найроби, сидя на самом краю матраса, потянулась рукой к подушке, под которой последнее время лежал тюбик крема. Вытащила его, открутила крышку, и вдохнула резкий, аптечный запах. Выдавила на ладонь белесую полоску, а потом протянула тюбик Токио. Та приняла его, покрутила в пальцах и передала Марии.       — Уже не знаю, сколько его нужно нанести, — Прага раздражённо выдохнула, выдавила крем себе на тыльную сторону левой ладони. Пальцы другой руки медленно, без энтузиазма, втирали жирную субстанцию в кожу, всё ещё шершавую и покрытую лёгким, нездоровым покраснением от обморожения.       — Пройдёт, — улыбнулась Найроби, но улыбка тут же сползла с её лица, сменившись резкой гримасой. — Я как вспомню, какой бы я тебя там нашла... Я уже думала, ты всё... того...       Она вздрогнула, словно по спине пробежали ледяные мурашки, и резко провела ладонью по лицу.       — Не дождётесь. Выживу всем назло, — усмехнулась Мария, но усмешка получилась хрупкой.       За дверью послышались быстрые, лёгкие шаги и звонкий детский смех.       — Хорошо, что Карла уехала, — Токио вскинула брови и закатила глаза, — Устала уже от её нравоучений и вечных нотаций. Думала ты дотошная, но по сравнению с ней — ангел божий.       Рука Марии, втирающая крем, застыла на месте. Пальцы замедлили своё движение, а затем остановились. Она медленно повернула голову к Токио, чуть склонив её набок. Глаза её, до этого устало прищуренные, приоткрылись шире.       — Карла... приезжала сюда? — её голос прозвучал тише, ровнее, чем секунду назад.       В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Анхела. Девочка, не раздумывая, залезла на кровать и уткнулась лицом в бок матери.       Найроби автоматически подвинулась, освобождая место. Малышка вползла на колени к Марии и обвила её шею руками.       — Мама! Папа собрал цветочки мне, — Анхела протянула сжатые в кулачках полевые цветы, помятые, но яркие. Мария приняла их, и на её лице расплылась тёплая, настоящая улыбка. Она поцеловала дочку в лоб, а та, довольная, сползла с кровати и побежала к отцу, стоявшему в дверном проёме.       — А ты... не помнишь этого? — Найроби спросила, наклонившись вперёд. Её пальцы нервно перебирали край одеяла.       Мария посмотрела на Андреса. Он оставался на пороге, прижимая Анхелу к себе, и его лицо было каменной маской. Затем она быстро, почти резко, перевела взгляд обратно на Найроби.       — Голова так ужасно болит, — Мария положила ладонь на лоб, прикрыв глаза. Пальцы её вжались в кожу у висков. — Я не понимаю, что я помню, а что нет.       — Отложите свои вопросы на время, когда она полностью придёт в себя, — голос Берлина прозвучал резко.       Он поднял голову и обвёл взглядом сначала Найроби, потом Токио. В его позе, в высоко поднятом подбородке читался не просто совет, а приказ.        — Дайте ей отдохнуть.       Найроби задержала на нём взгляд на секунду, потом коротко кивнула, поняв, что дискуссия окончена. Она мягко коснулась колена Марии, встала и, махнув головой Токио, вышла из комнаты. Та последовала за ней.       — Я уже лучше себя чувствую, — закивала Прага, когда дверь закрылась. Её движения были всё ещё замедленными. — Голова только болит.       Андрес подошёл ближе, по-прежнему держа Анхелу на руках. Аккуратно усадил дочь на край кровати, а сам опустился рядом. Мария подтянула ноги к себе, обхватив колени руками, и уставилась в окно. Но взгляд её был пустым, устремлённым не на залитый солнцем двор, а куда-то вглубь себя, сквозь стекло и стены.       Андрес смотрел на неё. Горло его сжалось, и он с силой сглотнул, пытаясь протолкнуть внезапно образовавшийся ком.       В этот момент Мария отвела взгляд от окна и посмотрела прямо на него. Она чуть сузила глаза, изучая его лицо. Он инстинктивно приподнял подбородок выше, но взгляд его не встретился с её — он упёрся куда-то в пространство между её плечом и подушкой.       — Всё так странно... — прошептала она, и Берлин поднял глаза, заставив себя встретиться с её взглядом. — Всё кажется сном.       Мария дотронулась до своих рук, провела ладонями по предплечьям, будто проверяя, своё ли это тело. Пальцы скользнули вверх, коснулись щеки, медленно провели по коже от скулы к подбородку.       — У организма шок, — ответил Андрес, и тут же нему подползла Анхела, обвила руками шею и принялась целовать его в щёку мокрыми, громкими поцелуями.       Мария прикрыла глаза. Медленно, с усилием, покачала головой из стороны в сторону. Потом открыла глаза. Взгляд её, острый и прищуренный, снова прилип к лицу Берлина. Она провела указательным пальцем по своим шершавым, потрескавшимся губам.       Андрес чуть склонил голову, чтобы лучше видеть Марию. Рука, обнимавшая Анхелу, мягко, но твердо прижимала дочь к себе, не давая ей откинуться назад с высокого матраса. Малышка, почувствовав движение, повернулась, уткнулась носом в его плечо и обхватила его шею обеими ручонками.       — Иногда после такого… — начал Андрес, и его голос звучал намеренно осторожно, взвешивая каждое слово, — мир как будто рассыпается на кусочки. Картинки есть, а связать их не получается. Поэтому всё кажется сном.       Он слегка свел брови, внимательно наблюдая за её реакцией. Прага слабо кивнула, не поднимая глаз, уставившись на край одеяла, под которое уползли ножки Анхелы.       — Не всё. Я помню… — начала она, и его рука на маленькой спине дочери мгновенно замерла, пальцы впились в ткань её платьица. — Помню… как мы возвращались из оранжереи…       Она закусила сустав указательного пальца, продолжая смотреть в одну точку на простыне.       — Помню… — она медленно перевела взгляд на комод, затем, так же медленно, вернула его на Андреса. — Помню тренировку с аквалангом… мы ещё с Найроби шутили над Боготой… Помню… что мне очень холодно… помню...       Она подняла на него глаза. Взгляд её был не просто острым — он был пронзительным, ледяным и ясным, как осколок стекла. Он застыл под ним, будто этот взгляд физически пригвоздил его к месту, вытравив из мышц всю привычную, натренированную легкость.       — Всё. — Мария закрыла лицо ладонью и закачала головой, прячась в темноте собственных пальцев. — Больше ничего не помню.       Андрес молча опустил Анхелу на пол. Та, едва коснувшись земли, тут же рванула к комоду и увлечённо принялась вытаскивать вещи с нижних полок, разбрасывая их вокруг себя.       Он же осторожно пододвинулся ближе к Марии. Взял её ладонь в обе свои руки. Она позволила, не сопротивляясь, и подняла на него взгляд. Его большие пальцы начали медленно, ритмично проводить по её коже, от запястья к костяшкам, согревая и успокаивая. Она опустила глаза, следя за этим движением. Её собственные пальцы лежали безвольно, лишь мизинец слегка дрогнул под его прикосновением.       — Твои симптомы… я помню, что показатели в норме. Карла ведь для этого приезжала?.. — она произнесла это тихо, не меняя тона. — Девочки сказали, что она была тут…       Её взгляд снова поднялся на него, и в тот же миг его рука, гладившая её ладонь, остановилась. Всего на долю секунды — едва уловимое замирание, крошечный сбой в плавном, убаюкивающем ритме.       — Да. Мы поменяли дозировку, и она уехала. Больше симптомов не будет, — Берлин продолжил движение, но теперь оно стало чуть быстрее, чуть настойчивее. Он провёл рукой по её ладони до кончиков пальцев, а затем мягко положил её себе на колено, накрыв сверху своей второй рукой.       Мария быстро опустила взгляд на его руку, лежащую поверх её, а затем резко подняла глаза на его лицо. И закивала. Кивок был коротким, отрывистым, почти механическим.       — Можно тебя попросить сделать мне чаю? — спросила мягко.       Он кивнул в ответ, уже поднимаясь. Рука его, отрываясь от её ладони, на мгновение задержалась в воздухе, будто не решаясь отпустить. Затем медленно наклонился. Ладонь, тёплая и уверенная, легла ей на щеку, большие пальцы мягко провели по выступающим скулам. Его губы коснулись её лба. Нежно, почти благоговейно. Она прикрыла глаза.       — С мёдом и ягодами, как ты любишь. — прошептал Андрес, касаясь губами её кожи на лбу.       Затем он развернулся, и, проходя мимо дочери, увлечённо возившейся на полу, машинально, почти бессознательно провёл ладонью по её макушке, встряхнув мягкие волосы. И вышел, оставив дверь приоткрытой.       Мария проводила его взглядом до тех пор, пока тень его фигуры не растворилась в коридоре. Тут же резко отвернула голову к окну. Указательный палец снова прижался к губам, подрагивая. Нижняя губа задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Она сильнее вдавила в неё палец, пытаясь задавить эту предательскую вибрацию. Прикрыла глаза, и под сомкнутыми ресницами выступила влага, горячая и щемящая.       Она открыла глаза, и мир за окном поплыл, расплылся в мутных, водянистых разводах. И как только она моргнула, одна слеза, круглая и тяжёлая, сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке, оставляя на коже блестящий, солёный след. За ней — вторая. Плечи её подались вперёд едва заметно, содрогнувшись в одном коротком, беззвучном всхлипе и резком выдохе.       Анхела, почувствовав эту тихую дрожь, оторвалась от своих сокровищ на полу. Забралась на кровать и подползла ближе. Её маленькое лицо, искажённое беспокойством, оказалось прямо перед матерью.       — Мама почему плачет? — тонкий голосок прозвучал как укол. Анхела положила ладошку на мокрую щеку Марии, а. её бровки сдвинулись в строгую, озабоченную складку.       — Что ты, солнышко, — Мария горько улыбнулась на выдохе. Улыбка была кривой, натянутой, и в тот же миг она закусила губу, пытаясь её сдержать. — Я не плачу, ангел мой. Не плачу...       Она попыталась улыбнуться шире, искреннее, но следующая слеза, вопреки всем усилиям, выкатилась сама собой и упала на простыню темным пятнышком.       Тогда Мария резко, почти порывисто, притянула дочь к себе, прижала к груди так крепко, что та чуть пискнула. Начала медленно покачиваться из стороны в сторону, убаюкивающим, монотонным движением. А сама уставилась в окно, но взгляд её был пустым и остекленевшим, не видящим ни солнца, ни листвы.       Андрес дошёл до кухни, где Серхио раскладывал по полкам холодильника продукты. Услышав шаги, Профессор резко повернулся, как будто застигнутый за чем-то, не предназначенным для чужих глаз.       — Как Прага? — искренне обеспокоенно спросил Серхио.       — Она не помнит того, что случилось.       Андрес сначала направился к чайнику, но остановился возле стола, отодвинул стул и сел, облокотившись о спинку. Его движение было усталым, но не лишённым обычной сценической плавности.        Профессор тут же кивнул, крутя в руке яблоко, положил его на полку и закрыл холодильник. Уселся напротив Берлина, сложив руки на столе в аккуратный, но напряжённый замок.       — Клинически это нормально, — сказал Серхио тихо, его голос приобрёл ровный, безличный тон, словно он цитировал учебник. — При гипотермии и сильном стрессе может временно блокироваться эпизодическая память. Особенно событий, непосредственно предшествовавших травме. Мозг, защищаясь от шока, может изолировать травмирующие эпизоды. Если спросить, она даже не вспомнит, как оказалась в том крыле.       — Знаешь, я часто говорил, что мы сами — архитекторы своей судьбы, — Берлин задумчиво перевёл взгляд куда-то за плечо брата, в пустоту каменной стены. — Но сейчас я принимаю факт, что есть скрепы прочнее расчёта. Не мы выбрали эти отношения, эту связь. Они были даны нам. Как аксиома. В это нельзя не верить. И я не стану её оспаривать.       Серхио чуть выпрямил плечи, слушая его.       — Если так судьбой решено, что нам дан второй шанс… я не упущу его.       — Ты не скажешь ей? Что именно привело её к этому? — Серхио явно был этим недоволен, хотя в уголке его глаза мелькнуло понимание. Он сделал короткий, резкий выдох. — Ты же видишь, к чему привело твоё предыдущее молчание?       Берлин медленно покачал головой, его пальцы начали отстукивать по дереву стола чёткий, неслышный ритм.       — Я вижу, к чему её привела правда. То, что было с Карлой, — он произнёс это ровно, без интонации, — было физическим актом без смысла. Оно не имело значения тогда и не имеет его сейчас. Но для Марии оно обретает смысл, и этот смысл её разрушает. Я не допущу этого снова.       Профессор горько усмехнулся, уголки его губ дрогнули в печальной гримасе.       — Ты забываешь, о ком мы говорим, Андрес, — Серхио подался вперёд, уперев локти в стол. Его голос приобрёл настойчивые, почти наставляющие нотки. — Её ранил не факт. Её ранит обман. Она — аналитик. Психолог, который видит человеческие души. Она способна понять и принять ад того года, твою слабость, твое отчаяние — как неизбежные составляющие битвы за жизнь. Но если она узнает правду не от тебя, если она вспомнит сама... или, что хуже, если ей кто-то… намекнёт. А она поймёт, — он сделал паузу, давая словам осесть, — это будет уже не про ошибку. Это будет про предательство доверия. А это она не простит. Никогда.       Андрес медленно перевёл на него глаза. Взгляд его был тяжёлым, но непробиваемым. Серхио откинулся на спинку стула, но его спина оставалась напряжённой.       — Конечно, ты меня не послушаешь, — с горечью констатировал Серхио, опустив взгляд на собственные руки. Его пальцы начали нервно, без цели перебирать складки на столешнице.       — Ей не нужно это знать. Если мозг решил это забыть, то значит этой ей и не нужно. — Берлин поднялся со стула. Его движение было плавным, возвращающим ему видимость контроля.       Он подошёл к полке, достал банку мёда, из холодильника — горсть замороженных ягод. Принялся смешивать их в пиале, методично перетирая ягоды ложкой.       — Это должно остаться там, в том году. Навсегда.       — Это должен сказать ты, Андрес. Пока она не вспомнила сама. Или пока… — Серхио тоже встал и повернулся к нему спиной, глядя в пустой дверной проём, — …пока ей кто-то очень аккуратно, из самых лучших побуждений, не преподнесёт этот кусок прошлого, как подачку. Как напоминание о её месте.       — Кто? — Берлин резко обернулся, ложка замерла в воздухе. Его взгляд стал острым, подозрительным. — Карла уехала. Кроме тебя никто не знает деталей. А ты будешь молчать. Ради меня.       Серхио потянулся поправить пиджак, но его движение прервал мягкий скрип половицы. Он резко обернулся на звук в проходе. Палермо медленно вошёл на кухню. Проходя мимо Серхио, он чуть вздёрнул бровь в немом, слегка насмешливом приветствии.       — Серхио, — кивнул Мартин.       — Мартин, — коротко отозвался Профессор. Его рука, уже тянувшаяся к дужке очков, опустилась. Он просто стоял, замерший, будто его застали за чем-то неудобным. Палермо, не обращая на его напряжение внимания, проследовал дальше и подошёл к Берлину, кладя руку ему на спину.       — Как Прага? — спросил Мартин с нарочито-сочувственной интонацией, в которой, однако, читался холодный, отстранённый интерес. — Бедняга. Надеюсь, она уже лучше себя чувствует.       Он говорил это, глядя на Берлина, но тут же, не убирая руки, медленно перевёл взгляд через его плечо — прямо на Серхио, и уголок его рта дрогнул.       — Уже даже соскучился по её лекциям психологии, — добавил он с лёгкой, язвительной ноткой, которую можно было и не уловить.       Серхио, встретившись с этим взглядом, замер. Его пальцы снова потянулись к переносице, к очкам, но в этот раз движение было резким, почти судорожным. Он поправил их, отводя глаза, но напряжение в его позе, в сведённых плечах, выдавало его с головой.       — Забыл отдать, — Палермо протянул Берлину раскрытую ладонь. На смятой, пыльной коже лежал кулон с крыльями ангела. Цепочка, порванная, свисала с его пальцев мёртвой змейкой. — Нашёл его в том крыле. На полу.       Берлин посмотрел на его руку, потом медленно, почти незаметно, перевёл взгляд на лицо Мартина. Взгляды их встретились на долю секунды — в глазах Палермо стояла непроницаемая, холодная маска нейтрального наблюдателя, прикрытая улыбкой заботы.        Затем Берлин опустил глаза обратно на кулон. Медленно, с преувеличенной осторожностью, как будто брал не металл, а живую, раненую птицу. Он принял кулон из его ладони. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного металла.       — Собственно, за этим я и пришёл, — Палермо оттолкнулся от стола, делая вид, что не замечает леденящей тишины, нависшей в комнате.       Проходя мимо Серхио, он снова, чуть заметнее, вздёрнул бровь — жест, полный немого, ядовитого торжества и скрылся в коридоре. Его шаги быстро затихли.       Андрес стоял, сжимая кулон в кулаке так, что края крыльев впивались ему в ладонь. Он не смотрел на него. Его взгляд был прищурен и устремлён сквозь сжатые пальцы, куда-то в пустоту перед собой, будто он пытался разглядеть в этой пустоте невидимый узор последствий.       Серхио замер. Его зрачки забегали по лицу брата к пальцам, сжимающих металл, потом снова вернулись к его глазам. Он нервно сглотнул. Звук был неестественно громким в оглушительной тишине.       Андрес вернулся в комнату. В одной руке — чашка с чаем, пар от которой клубился тонкой струйкой, в другой, сжатой в кулак, он нёс холодный кулон.       Он протянул чашку Марии. Та осторожно приняла её, поставила на колени поверх тёплого покрывала, обхватив ладонями керамику, словно пытаясь впитать тепло. Берлин сел рядом на край кровати. Вес его тела слегка прогнул матрас, приблизив их.       — Анхелу забрала Моника. Поведёт её гулять с Цинциннати, — его голос был ровным, бытовым.       Мария посмотрела на разбросанные по полу вещи, на игрушки, вытащенные дочерью из комода.        — Какая-то она неугомонная последнее время.       В её констатации прозвучала не усталость, а какая-то отстранённая горечь. Она поднесла чашку к губам, и пар обжёг её лицо, заставив слегка сморщиться.       Она смотрела в сторону, в пустоту у окна, в то время как Берлин не сводил с неё глаз, а в ладони всё ещё сжимал кулон, скрывая его.       Мария опустила чашку, её взгляд скользнул по Андресу. И будто обожжённая она поднялась с кровати, поставила чай на комод с глухим стуком и опустилась на колени. Её пальцы, ещё красные от холода, начали судорожно собирать разбросанные вещи, складывать их в беспорядочные кучки. Движения были резкими, почти яростными, попыткой навести порядок.       Берлин, увидев эту бесполезную, отчаянную суету, встал и подошёл. Он положил руку ей на плечо. Мягко, но неоспоримо останавливая, жестом прося подняться.       Она замерла на мгновение, её спина напряглась под его прикосновением, затем медленно выпрямилась, поднимаясь.       — Не нужно. Оставь. Я сам приберу, — он отмахнулся, и в этом жесте была не раздражённость, а желание оградить её, взять на себя хоть эту крошечную тяжесть.       Мария чуть склонила голову набок. Её взгляд упал на его сжатую ладонь. Андрес разомкнул пальцы. На его потной от напряжения коже лежал кулон. Крылья ангела, тусклые и поцарапанные, казались особенно хрупкими на фоне его широкой ладони.       Мария опустила глаза. В её позе, в едва заметном замирании дыхания, Берлин уловил секундную, острую заминку. Но она тут же подняла на него глаза, не выпрямляя головы. Взгляд её был чистым, вопрошающим, лишённым паники, но полным глубокой, непонятной ему печали.       Он провёл большим пальцем по граням крыла, лежавшего в его ладони, ощущая каждый выступ, каждую царапину. Затем медленно, плавно, почти ритуально поднял руку.       Его пальцы коснулись её виска, мягко отодвинули прядь волос, убрали её за ухо, открывая шею. Мария дышала через раз, её грудная клетка вздымалась короткими, прерывистыми движениями под тонкой тканью пижамы.       Андрес запустил пальцы под тёплую массу её волос, почувствовал их шелковистую тяжесть. Она не отводила взгляда, смотрела ему прямо в глаза, и в её зелёных, чуть влажных глазах он читал не страх, а бездонную усталость и какое-то обречённое доверие.       На ощупь, глядя не на застёжку, а только на неё, он сцепил крошечный замок за её шеей.       Мария тут же, почти рефлекторно, потянулась рукой. Её пальцы, тёплые от чашки, нашли кулон и обхватили его. Она провела подушечкой большого пальца по крыльям, ощупывая знакомый рельеф, но не сводя глаз с его лица.       Сначала её взгляд, прищуренный и изучающий, смягчился. Уголки губ, сухие и потрескавшиеся, дрогнули и поползли вверх в хрупкой, неуверенной улыбке.       Она провела ладонью по его груди, осторожно, лишь кончиками чуть дрожащих пальцев, ощущая под тонкой тканью рубашки твёрдые мышцы и ровный стук сердца. Она сглотнула, проталкивая ком в горле, и улыбка стала чуть увереннее, хотя и осталась печальной.       Его рука так и осталась у её шеи, ладонь легла на её кожу, чуть ниже места, где висел кулон. Он медленно наклонился. Его губы коснулись её губ — не целуя, просто прижавшись к ним, с прикрытыми глазами. Он ощутил на её губах лёгкую сладость мёда от чая, их сухость и ту едва уловимую дрожь.       Затем он сделал едва заметное движение, скользнул губами по её губам, снова ощущая вкус, текстуру, сам факт их существования.       Её пальцы на его груди дрогнули, вцепились в ткань чуть сильнее. Она прикрыла глаза, позволяя этому прикосновению быть.        Он отстранился всего на сантиметр, чтобы посмотреть на неё. И в этот момент она сомкнула губы, словно пробуя на них послевкусие его близости, его тепла.       Затем он провёл рукой за её спину и мягко притянул её к себе. Она не сопротивлялась, позволила ему втянуть себя в объятия. Её голова упала ему на плечо, а рука, зажатая между их телами, судорожно сжалась, ощущая через ткань его рубашки твёрдую плоскость грудной клетки.       Он поднял руку выше, запустил пальцы ей в волосы и начал медленно, методично их перебирать, расчёсывая пряди, успокаивая этим гипнотическим, повторяющимся движением. Его нос коснулся её макушки, он вдохнул её запах — смесь шампуня, лекарственной мази и той неуловимой, чистой ноты, что была только её.       Её зубы мягко, почти неощутимо, впились в нижнюю губу, всё ещё хранившую отпечаток его губ, смешавшийся со сладостью мёда. Затем медленно, будто запечатывая этот вкус внутри, сжала губы.       Глаза её внезапно наполнились влагой, и чтобы тяжёлые капли не сорвались и не выдали её, она резко прикрыла веки. А когда снова приоткрыла их, мир перед ней поплыл, расплылся в мутной, дрожащей пелене. Сквозь эту влажную завесу она видела лишь размытый контур его плеча. Пальцы её, лежащие на его груди, чуть дрогнули.       И тогда она почувствовала, как он выдохнул. Долгий, тёплый, усталый выдох, что прошёл сквозь её волосы, коснулся кожи головы и растаял в тишине комнаты. Её рука, зажатая между ними, расслабилась, ладонь раскрылась и легла плашмя на его грудь, чувствуя под пальцами живой, неумолимый ритм его сердца.       Она смотрела в пустоту поверх его плеча, теряя фокус, и снова сжала губы.