Часть 15

      Утро пробивалось в комнату призрачным светом. Андрес лежал на кровати боком, опираясь на локоть. Его фигура вырисовывалась темным силуэтом над спящей Марией.        Её сон был беспокойным: веки подрагивали, дыхание сбивалось в короткие, прерывистые вздохи, губы шептали что-то неслышное.       Он наблюдал за этой тихой борьбой, пока его рука сама не потянулась к ней. Тыльной стороной пальцев, там, где кожа особенно нежная, он коснулся её щеки. Движение было невесомым, плавным, как если бы он стирал пылинки с хрупкого фарфора.       Под его прикосновением мускулы на её лице дрогнули, брови разошлись, и дыхание стало глубже, ровнее. Он водил этими едва ощутимыми касаниями по линии скулы, к виску, обратно к углу рта.       Он изучал каждую деталь, знакомую до боли и всё ещё новую. Видел, как дрогнуло тонкое крыло носа, когда палец скользнул по щеке. Как нижняя губа, чуть припухшая от сна, отозвалась лёгким трепетом на его ласку. Его собственное дыхание замерло, растворяясь в тишине комнаты.       Она почувствовала это даже сквозь сон. Веки её дрогнули, приоткрылись, выпустив в полумрак мутный, не сфокусированный взгляд.       — Доброе утро, — прошептал он, и на этот раз его ладонь уже не тыльной стороной, а всей своей теплой, весомой плоскостью легла ей на щеку, а большой палец скользнул по коже.       Он поднялся, его движения были бесшумными и точными. С комода он взял поднос и поставил его на кровать перед ней. Прага оперлась на локти, приподняла корпус, прижимаясь спиной к прохладной стене, и окинула поднос взглядом.       На нём стоял стакан свежевыжатого сока, смешанного из разных фруктов. Так, как она любила. Рядом — два тоста: один с прозрачными ломтиками балыка и дольками карамелизированной груши, другой утопал в нежно-зелёном гуакамоле с розовыми креветками. Всё было полито изящными сеточками соуса. И с краю, в крошечной хрустальной вазочке, стоял миниатюрный букет: веточка лаванды, два бутона нераскрывшихся роз и стебелёк чего-то ажурного и белого. Композиция была безупречной, как всё, к чему он прикасался.       Её глаза скользнули от еды к цветам, а потом поднялись на него.       — Я уже могу ходить на завтраки сама, — сказала она, и уголок её губ дрогнул, пытаясь потянуться в слабую улыбку. — Тем более, мне нужно больше двигаться.       — Но-но-но! — Андрес покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая игривая искорка. — Я хочу, чтобы этот завтрак был только наш. Ты и я. И больше никого.       Он взял тост с балыком, аккуратно поднял его и поднёс к её губам. Она посмотрела сначала на лицо Андреса, озарённое почти детским, молитвенным ожиданием одобрения, — потом на золотистый хлеб. Медленно разомкнула губы и откусила маленький кусочек с краю. Хруст был тихим и звонким в утренней тишине.       — М-м? — Берлин вздёрнул бровь, не отрывая от неё взгляда.       — Угу, — кивнула она, дожевывая. — Вкусно.       Он тут же откусил сам, и его лицо преобразилось: глаза закатились в неподдельном, почти театральном блаженстве.       — Это не просто вкусно, — провозгласил он, возвращая тост на тарелку. — Это изумительно вкусно! А знаешь, что вкуснее этого?       Она лишь вопросительно приподняла бровь, но ответа не последовало. Вместо этого он приблизился, нависая над подносом. Расстояние между их лицами сократилось до миллиметра. Он мизинцем подцепил прядь волос, зацепившуюся за ресницы, и заправил её за ухо.       Его нос едва коснулся её носа, дыхание смешалось — его тёплое и ровное, её чуть учащённое. Пальцы Праги непроизвольно впились в простыню, перебирая ткань. Она сделала глубокий, шумный вдох и медленно прикрыла глаза вместе с выдохом.       Он смотрел на её сомкнутые веки, на то, как под ними дрожат зрачки, как чуть-чуть, почти незаметно, дрогнула бровь. Его взгляд опустился к её губам. И он коснулся их. Под этим прикосновением её пальцы ещё сильнее вцепились в простыню, а брови свелись в одну напряжённую, болезненную дугу.       Он отстранился, давая ей пространство, и снова посмотрел на неё. Мария чуть склонила голову набок. Медленно открыла глаза. Зрачки её, тёмные и влажные, были прикованы к его лицу.       — Да, — наконец выдохнул он, и губы его сложились в ту самую, мягкую, победоносную улыбку. — Это вкуснее самого выдержанного хамона, и пьянит сильнее, чем самое редкое вино.       Она сглотнула. Горло её дрогнуло. И тогда, будто по команде, все мускулы её лица расслабились. Напряжение сползло со лба, брови разошлись, а губы потянулись вверх, складываясь в улыбку. Она была хрупкой, едва держащейся, но она была.       Оба повернули головы к двери, когда оттуда послышался скрип. Профессор стоял в проеме, не заходя в комнату. Он повел бровью, и Андрес, как по сигналу, бросил Марии последнюю улыбку, поднялся с кровати и подошел к двери.       Они говорили шепотом. Её взгляд скользнул по спине Андреса и опустился на поднос. Она невольно потянула палец к губам и провела по ним. Пальцы второй руки, будто сами собой, аккуратно достали веточку лаванды и начали медленно прокручивать её между подушечками. Взгляд её терял фокус, уходя вглубь себя, а палец сильнее впивался в губу.       Стебель скользнул в естественную щель между указательным и средним пальцем, и в момент этого рассеянного движения её большой палец, будто помимо её воли, надавил вниз с коротким, резким усилием. Раздался тихий, сухой щелчок — стебель надломился пополам прямо в этом незаметном зажиме.       Она тут же поймала фокус, словно очнувшись, и резко бросила взгляд на дверь. Серхио смотрел прямо на её руку через плечо Андреса и на надломанный стебель цветка. Их взгляды встретились на долю секунды.       И тогда она, с ледяным спокойствием, как ни в чём не бывало, вернула сломанную лаванду обратно в вазу, поставив её рядом с розами так, будто так и было задумано.       — Пойдёшь на улицу? — Андрес повернулся к ней, уже отходя от двери.       Она сжала губы и закивала, коротко, почти по-деловому.       — Хорошо, тогда будем ждать вас возле левого крыла, — сказал Профессор. Его взгляд ещё раз встретился с её — на этот раз прищуренный, тяжёлый. Он едва заметно дрогнул бровью и, не добавляя больше ни слова, развернулся и ушёл.       Тёплый воздух был редким гостем в монастырском дворе. И именно в такие дни всем всё время хотелось проводить на улице. На импровизированном поле царил хаос любительского футбола: смех, крики, топот ног по вытоптанной траве.       В беседке, утопая в тени, сидели Прага и Найроби. Найроби, размахивая руками, что-то то ли оживлённо рассказывала, то ли комментировала игру. Прага кивала, механически поднимая уголки губ, но её взгляд, остекленевший и прилипший, был прикован к другой точке. Туда, где Берлин с Палермо, с важным видом арбитров, следили за игрой. Фигура Берлина, выпрямленная и невозмутимая, казалось, впитывала в себя всё её внимание, лишая смысл из слов подруги.       — Да этот гол вообще не в счёт! Там точно оффсайд, ну же! — Рявкнул Денвер, размахивая руками. Лицо его покраснело от азарта и несправедливости.       — Точно! Нас опять засудили, ну! Это как понимать? — Токио, запыхавшаяся, с каплями пота на висках, подбежала и в знак солидарности тяжело опустила ладонь на плечо Денвера.       — Судью на мыло! — гаркнула Найроби с безопасного расстояния, и её хриплый смех прокатился по беседке. Прага, не меняя выражения лица, едва дрогнула губой. Её реакция была лишь эхом, отражённым от поверхности сознания.       — Тоже бы пошли поиграли, — раздался спокойный голос Профессора. Он подходил сбоку, и звук его голоса, как щелчок выключателя, заставил Прагу резко повернуть голову. Её взгляд, до этого расфокусированный и блуждающий, наконец поймал точку, сфокусировался на его лице.       — Ты прав. Пойду дам им жару,— Найроби хлопнула себя по колену и наклонила голову в сторону Праги. — Ты со мной?       Прага улыбнулась уже чуть живее, но всё же натянуто, и покачала головой. Найроби лишь пожала плечами, скинула с себя ветровку и, сделав эффектный бросок, швырнула её в сторону Берлина и Палермо.       — Ну что, мальчики и девочки, сейчас покажу, как правильно играть в футбол!       — Я присяду? — Серхио стоял рядом, его плечи совершили едва уловимое дрожащее движение, а взгляд скользнул на опустевшее место. Мария кивнула, но уже через секунду её глаза снова потянулись к Берлину.       — Рад, что тебе уже лучше, — начал Профессор, постукивая костяшками пальцев по грубому дереву стола. Звук был неровным, нервным. Он тут же сжал руку в кулак и спрятал её под стол. — Он... Берлин очень переживал за тебя... Всегда за тебя переживает.       Мария медленно, с ощутимым усилием, перевела на него взгляд. Напряжённые мышцы её лица постепенно смягчились, выдав что-то, отдалённо напоминающее улыбку.       — Не сомневаюсь, — прошептала Прага, и голос её сорвался на полуслове. Она сглотнула, словно проталкивая обратно подступивший ком. А улыбка с лица испарилась мгновенно, словно её смыло ледяной волной. На смену пришло что-то сокрушительно болезненное.       Взгляд снова потянулся к Берлину. Глаза сузились, превратившись в две зелёные щели, а ладонь, лежавшая на колене, начала бессознательно, с нарастающей силой, втирать ткань брюк в кожу, будто пытаясь стереть с неё мучительное ощущение.       Серхио наблюдал за этим. Его рука инстинктивно потянулась к дужкам очков, но он заставил её застыть в воздухе. Взгляд, аналитический и быстрый, пробежал по её скрюченным пальцам, скользнул к неподвижной фигуре Берлина на поле, и вернулся к её лицу, застывшему в маске. Он видел, как при его словах её челюсть, лишь мгновение назад расслабленная, напряглась, став чёткой линией на фоне бледной кожи.       — Осталось совсем немного времени. Скоро мы войдём в Банк, — голос Серхио приобрёл ровный, деловой оттенок, пытаясь вернуть разговор в практическое русло. — Я хочу услышать твоё решение по поводу Анхелы. Помнишь, я говорил, что мы можем оставить её на попечение монахиням на это время? Или, может, как мы договаривались раньше, оставить её... Карле?       Мария тут же сглотнула, и это движение было резким, болезненным. Она медленно перевела взгляд на Серхио, губы её уже приоткрылись, чтобы что-то ответить.       — Перерыв! Эй, Хельсинки! Стоп! — звонко выкрикнул Палермо. — Сейчас всё! Продолжим через пятнадцать минут!       Шум с площадки нарастал, смех, спор, шарканье ног. Но Серхио не обращал на это внимания. Он смотрел на внимательный, застывший профиль Марии. Видел, как её шея чуть дрогнула, когда Берлин, закончив что-то обсуждать с Палермо, направился к беседке. Палермо шёл следом за ним, небрежно скинув кофту на пустой стул.       — Может, пойдёшь с нами? — Берлин подошёл и, не задумываясь, положил свою тёплую ладонь поверх её руки, лежавшей на столе.        Под прикосновением её рука дёрнулась, мышцы напряглись, и ей пришлось насильно заставить их расслабить. Прага посмотрела сначала на руку, потом медленно подняла голову и встретилась с его глазами.       — Только если судьёй, — её уголок губ дрогнул, пытаясь взлететь вверх в подобии старой, лёгкой шутки. Но получилось хрупко.       — Э! Нет! Все места в судействе заняты. Только на поле! — голос Палермо прозвучал прямо за спиной Берлина, нарочито громко и безапелляционно. Мария чуть склонила голову набок, чтобы увидеть его из-за плеча Андреса. Её взгляд, только что смягчённый, снова стал острым и оценивающим.       — Я уступаю тебе своё место, — Берлин чуть наклонился ниже, к её лицу, а его пальцы сжали её руку в своих ладонях чуть сильнее.       Серхио наблюдал: как Палермо, услышав это, тут же преувеличенно закатил глаза и резко повернул голову в сторону, будто не в силах выносить эту сцену; как плечи Марии, до этого ссутулившиеся, чуть выпрямились, а грудь под тонкой тканью кофты стала подниматься чаще, глубже; как она дрогнула бровью, когда Берлин наклонился ещё ближе и губы коснулись её щеки в мимолётном поцелуе; как в тот миг, когда губы Берлина коснулись кожи, веки её снова дрогнули; как её улыбка, только что пытавшаяся родиться, мгновенно растворилась, едва он отстранился и повернул голову, чтобы что-то сказать Палермо.       Рука Берлина, ещё мгновение назад сжимавшая её пальцы с почти жадной нежностью, медленно и плавно соскользнула. Взгляд Марии прошёлся по знакомому рельефу сухожилий на тыльной стороне.       Ее пальцы на долю секунды инстинктивно разжались, готовые обвить его ладонь — старая привычка, выжженная в мышечной памяти. Она подняла кисть, оставляя запястье прикованным к столу. Но её пальцы, уже на полпути, задрожали и на мгновение замерли в воздухе, будто наткнулись на невидимый барьер, а затем легли поверх его пальцев. Не сжимая, а прикрывая, едва касаясь кожи, а указательный палец невесомо скользнул по коже.       И вдруг её оторвал от этого транса пронзительный, звонкий визг. Анхела, которую Хельсинки неосторожно подбросил слишком высоко, отвлекая, чтобы та не вбежала в лужу на поле. И малышка заливалась не испуганным, а восторженным смехом. Этот звук, такой живой и беззаботный, врезался в сознание Праги. Она моргнула, и картинка перед глазами резко проявилась с болезненной четкостью. И тут же её взгляд резко метнулся в сторону Серхио.       Глаза Профессора были прищурены. В них читалось не просто наблюдение, а напряжённый анализ. Но как только Мария, почувствовав его пристальное внимание, повернула к нему голову, он тут же расслабил лицо маской профессорской отстранённости.              Воздух на веранде был тёплый, пропитанный запахом готовящейся еды и вечерней сыростью.       Мария с Ракель расставляли по столу хрустальные бокалы, которые Серхио, чуть склонившись над картонной коробкой, подавал им по одному. Его движения были точными, но взгляд, скользящий по профилю Марии, выдавал напряжение.       — Знаешь, — рассказывала Ракель, проводя ладонью по холодному стеклу очередного бокала, — когда у меня было сотрясение мозга в четырнадцать, тоже память подвела. Мама говорила, что с лестницы упала, когда на чердак лезла. Зачем только... не помню.       Мария слушала, поправляя в центре стола вазу с полевыми цветами. Её пальцы осторожно касались лепестков, выравнивая стебли. Боковым зрением она уловила пристальный взгляд Серхио, но не обернулась, продолжая свой тихий, сосредоточенный ритуал.       — До сих пор ничего не помню. Вообще. Последнее — за неделю до падения. У тебя ведь как-то иначе?       Палец Праги замер на бархатистой поверхности василька. Она медленно подняла глаза на Ракель, её взгляд стал чуть отстранённым, будто она смотрела сквозь собеседницу.       — Частично что-то помню, что-то нет. — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, как будто она говорила сама с собой. — У меня ведь не сотрясение, а переохлаждение.       — Интересно, — задумчиво протянула Ракель, расставляя последние бокалы. — Как мозг решает, что стереть, а что оставить в такие моменты?       Прага лишь бессильно пожала плечами, и в этот миг её глаза снова встретились с взглядом Серхио. Он стоял неподвижно, коробка в его руках казалась внезапно ненужной. Но тут же внимание Марии рвануло в сторону, где из тёмного проёма двери вышел Берлин. Серхио заметил, как её зрачки, до этого суженные в тени, резко расширились, поймав отражение фигуры в дверном проёме.       Андрес шёл неспешно, с той врождённой, безупречной осанкой, что держала его спину идеально. Прага невольно выпрямила плечи, её поза мгновенно стала более собранной, почти защитной.       Берлин приблизился, поставил одну бутылку на край стола с тихим стуком, а вторую зажал в ладони, медленно поворачивая. Его взгляд скользнул по этикетке, он чуть отстранил бутылку, прищурившись, изучая текст.       — Хорошее? — Ракель подошла ближе, поставив пустой бокал рядом с бутылкой.       — Сейчас продегустируем, — Берлин взял бокал, ловко прокрутил его в пальцах, заставив хрусталь тихо звякнуть, и повернул голову к Праге. — Попробуешь со мной? Говорят, этот сорт винограда способствует выработке серотонина. Чего нам всем сейчас не хватает.       — Если серотонина, то, пожалуй, не откажусь, — Прага протянула руку, её пальцы обхватили тонкую ножку бокала. Берлин уверенным движением вытащил пробку с мягким хлопком и, наклонив бутылку, начал наливать. Алый поток, густой и мерцающий, плавно заполнял прозрачный сосуд.       Прага смотрела на это заворожённо, будто её уносило куда-то далеко вместе с этим тягучим движением. Её взгляд был прикован не к вину, а к его рукам, уверенно держащим бутылку. Её зрачки расширились, отражая алый поток. Дыхание стало поверхностным, едва заметным. Её рука, державшая бокал, начала слабеть, пальцы дрогнули — и вино хлестнуло мимо, широким тёмным пятном расползаясь по светлой скатерти.       — Чёрт! — она вздрогнула, отшатнувшись, и бокал едва не выскользнул из её ослабевших пальцев.       — Ой! Сейчас! — Ракель тут же бросилась к столу, схватив салфетку и начав промокать лужу. Берлин же не отрывал взгляда от Праги. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, пристальных и тёмных, мелькнула мгновенная тень тревоги.       Он видел, как она резко вынырнула из своего транса, как её глаза, широко раскрытые, метнулись по сторонам с выражением почти животного испуга. Это не осталось и без внимания у Профессора.       Ракель, промокнув скатерть, бросилась внутрь здания за заменой. Берлин медленно, слишком медленно, поставил бутылку на стол. Затем повернулся к Праге всем корпусом, закрывая её собой от остального пространства веранды.       — Всё хорошо? — его голос был низким, намеренно спокойным. Он поднял руку. Его движение к её лицу было нарочито медленным, давая ей время отпрянуть, но она замерла.       Его пальцы коснулись кожи у виска — и она непроизвольно, чуть заметно, дёрнула головой назад, прежде чем силой воли остановила себя и позволила ему убрать непослушную прядь с её лица, заправив её за ухо. Внутри него самого всё было натянуто до предела, но прикосновение пальцев к её коже он сделал воздушным, едва ощутимым.       Прага быстро, почти рефлекторно, взглянула на Серхио, стоявшего за спиной Берлина. Этот взгляд был коротким, вырванным непроизвольным порывом. Затем она заставила глаза подняться на Андреса. Её лицо дрогнуло, губы потянулись вверх, стараясь сложиться в улыбку. Кончики её холодных пальцев коснулись его груди через тонкую ткань рубашки.       — Всё хорошо, — выдохнула она, но звук получился хриплым.       Она приподнялась на цыпочки. Её взгляд упал на его губы. Тот самый знакомый, чёткий контур, который она тысячу раз целовала. Её собственная губа, та, что должна была коснуться его, на мгновение задрожала мелкой, неконтролируемой судорогой. Бровь чуть дрогнула, в глазах промелькнула тень нерешительности, острого, почти болезненного. Взгляд сузился, стал изучающим. Затем, медленно, с усилием, она расслабила брови.       Она подняла глаза на него, встретилась с его ожидающим, чуть тревожным взглядом. Веко её дрогнуло — короткое, нервное подёргивание, которое она тут же подавила, с силой прикрыв глаза. И только тогда, в темноте под веками, она позволила себе коснуться его губ своими. Поцелуй был лёгким, мимолётным, как прикосновение дуновения.       И в этот миг его губы на её губах почувствовали не ответ, а хрупкую, ледяную преграду. Всего на полсекунды он замер. И вместо того чтобы отстраниться, его рука резче сомкнулась у неё на спине, а сам он углубил поцелуй — уже не вопросом, а утверждением, попыткой силой, жаром своего рта растопить этот лёд, выцеловать назад ту женщину, чьи губы когда-то отвечали ему без тени сомнения. Это была короткая, тихая битва за реальность, которую он проигрывал с самого начала.       И когда Берлин, увидев в этом сиюминутное, хрупкое подтверждение спокойствия, наконец расслабился и ответил ей тёплой, облегчённой улыбкой. Он развернулся, снова взял в руки бутылку, его внимание уже переключилось на ожидающие бокалы.       Мышцы вокруг её рта, только что собранные в подобие улыбки, обмякли, уголки губ предательски поползли вниз. Она сделала короткий, шумный вдох, будто ей не хватало воздуха, и пальцы, только что касавшиеся его груди, судорожно сжались в кулак, прижатый к её собственному солнечному сплетению. Брови её сблизились, образовав глубокую вертикальную складку на переносице, а плечи, только что поднятые, бессильно опустились, согнувшись под невыносимой тяжестью.       Серхио, наблюдавший за этой минутной пантомимой с другого конца стола, выпрямился так резко, что чуть не опрокинул стоявшую рядом вазу. Он судорожно принялся пересчитывать уже расставленные тарелки, его взгляд, острый и аналитический, беспокойно метался от застывшего в мучительном одиночестве профиля Марии к уверенной спине брата, наливающего вино, и обратно.       Шум за столом был многослойным. Негромкий джаз с потрескивающим виниловым звучанием лился из старого проигрывателя. Он не заглушал голоса, а лишь подчёркивал их, создавая фон.       Денвер, с жестикуляцией, грозившей опрокинуть бокал, делился какой-то невероятной историей про попытку починить машину в полевых условиях. Хельсинки, откинувшись на спинку стула, тихо рокотал смехом, а Найроби поддакивала, но её взгляд то и дело скользил в сторону, где Моника, вернувшись после укладывания детей, мягко улыбалась общему веселью. Мария коротко, но заметно кивнула ей. Та ответила таким же лёгким движением головы — молчаливое спасибо за минуту покоя.       Прага сидела, отгороженная этим шумным миром тонкой, невидимой стеной. Она не слушала рассказы. Она наблюдала за реакциями. Её взгляд скользил по лицам, выхватывая микродвижения: как вздрагивает уголок губы Токио, когда та вспоминает что-то болезненное, как пальцы Найроби бессознательно сжимают салфетку. Это был её способ оставаться на поверхности, не погружаясь в собственные мысли, которые вихрем кружились в голове.       И вот её взгляд, блуждающий, наткнулся на Палермо. Тот сидел напротив, медленно вращая в пальцах ножку бокала. Его глаза, обычно такие выразительные, сейчас были прищурены, а взгляд метался от неё к Берлину и обратно с навязчивой, почти клинической точностью. В них читалось не просто любопытство, а какое-то голодное изучение.       Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она не отвела взгляда. Напротив, её плечи сами собой расправились, спина выпрямилась в стальную струну, подбородок приподнялся на ту высоту, что делала её неуязвимой. Она бросила ему вызов одним лишь изгибом брови — высоко, вызывающе.       Палермо тут же закатил глаза, будто наблюдал за наигранным спектаклем, и перевёл взгляд на Берлина. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, язвительной усмешке. Это была мелочь, брошенная в пространство между ними.       Веки Марии дрогнули коротким спазмом. Она силой воли заставила их замереть, а сама медленно, будто против тягучего сопротивления воздуха, повернула голову. Её взгляд упал на профиль Берлина.       Он невозмутимо сидел слева от неё. Смотрел на Токио, которая, увлёкшись, рассказывала теперь что-то грустное, и от этого голос её стал тише. Глаза Праги прошлись по знакомому маршруту: резкая линия скулы, носа, губ, сжатых в тонкую, сосредоточенную линию. Взгляд опустился на его руки, лежавшие на столе. И тогда, между бровей сама собой начала сходиться легкая, едва заметная вертикальная морщинка.       И в этот миг Андрес повернулся к ней. Не полностью, лишь склонил голову, поймав её изучающий взгляд. Мария резко моргнула, и её лицо, только что застывшее в маске, мгновенно расслабилось.       Уголки губ рванулись вверх, выстраивая ту самую, выученную, тёплую улыбку. Он ничего не сказал. Просто накрыл её руку, лежавшую на столе, своей ладонью.        Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Серхио. И в этот миг его ладонь на её руке не просто легла — она мягко, но недвусмысленно увеличила давление. Не больно, а весомо. Рука Праги под его ладонью дрогнула — мелкая, нервная вибрация, которую она не смогла подавить. Чтобы скрыть это, чтобы куда-то деть взгляд, ставший вдруг слишком уязвимым, она резко подняла глаза. И попала точно на Серхио.       Он сидел напротив, по другую сторону стола, и смотрел прямо на неё. Не наблюдал украдкой, а смотрел пристально, тяжело, будто взвешивая каждую её реакцию на весах собственной тревоги.       — Прага? — его голос прозвучал тише общего гула, робко, почти извиняясь за то, что нарушил её уединение. Он слабо улыбнулся. — Подашь мне ложку, ту, с краю?       Прага медленно, будто через силу, повернула голову. Взгляд её скользнул по столу, нашёл серебряную ложку, лежавшую у края обшей тарелки с зеленью. Она взяла её. Металл был холодным. Сделав короткий, едва слышный, сдавленный вдох, она протянула её ему через стол — точно, прямо в раскрытую ладонь. Жест был лишён всякой теплоты, чистая механика.       Профессор взял ложку, его пальцы на секунду сомкнулись вокруг её пальцев — случайно или нет, но прикосновение было намеренно затянутым. Он насыпал в свою тарелку щепотку соли, пару оборотов чёрного перца. Затем протянул ложку обратно.       Но не в руку, которую она протянула ему.       Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, положил её прямо на дерево стола между ними. На нейтральную полосу. И не отвёл взгляда. Его глаза, увеличенные стёклами очков, были прикованы к её лицу, полны немого вопроса и… предостережения.       Мария рефлекторно быстро подняла на него глаза. Горло её сжалось, она сглотнула, чувствуя, как по нему проходит сухой, болезненный ком. Потом, с трудом, чуть приподняла подбородок выше. На её лице вспыхнуло что-то вроде улыбки — плоской, бытовой, невозмутимой, будто этот немой диалог был всего лишь просьбой передать хлеб. Она взяла ложку. Её пальцы, холодные и чуть дрожащие, обхватили её. И она положила точно на прежнее место, у края тарелки. Её взгляд задержался на серебряном отблеске лишь на долю секунды.       Затем она резко, почти отрывисто, бросила взгляд обратно на Серхио. Медленно, с видимым усилием, выдохнула. Воздух вышел неровно, со свистом.       И тогда её голова, будто потеряв последнюю опору, наклонилась и упала на плечо Берлина. Движение было не мгновенным, а тягучим, преодолевающим внутреннее сопротивление. Плечо было твёрдым, знакомым. Она коснулась его виском, и в этот миг всё её тело дрогнуло от глухой, невыносимой тяжести, что была в ней.       Рука Берлина обвила её талию, и тут же сжалась, притягивая её ближе к себе, властно и защищающе. Прага закрыла глаза, а когда открыла упёрлась взглядом в тарелку перед собой. Но боковым зрением, сквозь ресницы, она видела. Видела, как взгляд Серхио, тяжёлый и неумолимый, не отрывается от неё. Сверлил её, требуя признания, которого она дать не могла. И снова прикрыла глаза.       Прошло несколько томительных секунд под смех Денвера и голос Токио. И только тогда, будто не в силах больше выносить этого немого давления, этого ожидания, которого она не могла оправдать, Мария медленно открыла глаза. И снова посмотрела на Профессора. Её взгляд был уже не остекленевшим, а бездонно усталым. Но и в нём читалась сталь — сталь решения, которое уже укрепилось где-то в самых тёмных глубинах, куда не добирался даже свет его аналитического ума.              Вечер затихал, растворяясь в прохладном сумраке. Первой сорвалась с места Моника, её шаги по гравию прозвучали торопливо и неслышно. Денвер, покосившись на удаляющуюся спину, без лишних слов последовал за ней.       Ракель, оставшись у стола, принялась складывать грязные тарелки в стопку. Серхио молча подавал их ей одну за другой, движения его были автоматическими, взгляд — отсутствующим, будто прикованным к какой-то точке в темноте за периметром света.       Берлин, закончив разговор, наклонился и губами, сухими и тёплыми, коснулся лба Марии. Это было стремительное, почти бытовое прикосновение, которого не могло не быть.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к тяжёлым дверям монастыря, уже погружаясь в обсуждение какого-то технического нюанса с Палермо, чья фигура тут же прилипла к его плечу.       Мария проводила его взглядом — коротким, ёмким — пока тень арки не поглотила их обоих. Затем, вздрогнув, будто очнувшись от транса, она потянулась встать и столкнулась взглядом с Серхио. Он уже смотрел на неё. Её пальцы, лежавшие на столе, начали нервно тереть подушечки друг о друга, будто пытаясь стереть с кожи невидимый, липкий осадок.       Неподалёку Токио, явно перебравшая, с хриплым смехом и блестящими глазами что-то настойчиво рассказывала Хельсинки. История, судя по сбивчивым паузам и дрожи в голосе, была болезненно личной. Найроби, стоявшая рядом, с выражением предельного терпения на лице, наконец не выдержала. Она решительно вклинилась между ними, взяла Токио под локоть, толкнула в сторону двери Хельсинки и, обернувшись, махнула рукой и скрылась следом.       — Можешь идти, — голос Ракель прозвучал тихо, но чётко. Она смотрела на Марию, на её уставшее, застывшее лицо. — Мы с Профессором приберём тут всё, да?       Она перевела взгляд на Профессора. Тот коротко, почти не глядя, кивнул, но тут же, будто спохватившись, поднял глаза и пристально посмотрел на Марию. Взгляд его был тяжёлым.       — Сейчас принесу салфетки, — Ракель быстрым, оценивающим взглядом окинула заляпанный скатертью стол и стремительно, почти бегом, направилась в здание.       Мария медленно, будто преодолевая силу тяжести, поднялась с места. Бросила последний, скользящий взгляд на Серхио — он сидел неподвижно, его пальцы сжимали пустой бокал. Она развернулась, чтобы уйти. Сделала первый шаг по прохладному камню.       — Ты ведь помнишь всё, так ведь? — голос прозвучал у неё за спиной. Тихо, но каждое слово отчеканилось в вечерней тишине с леденящей ясностью. Она не обернулась. Застыла, будто корнями вросла в плиты двора.       — Ты ведь ничего не забывала, верно? Удобная такая амнезия...       Она медленно, очень медленно, повернула голову. Его взгляд, встретившись с её, мгновенно забегал — от бокала в его руке к её лицу, обратно к бокалу, снова к ней. Беспорядочно, нервно, как стрелка сломанного компаса.       Она чуть сощурила глаза, дрогнув веками. Подбородок её непроизвольно приподнялся, приняв знакомую, защитную линию. И она снова развернулась, собираясь уйти. Спина её была прямая и неуступчивая.       — Зачем ты это всё делаешь? — голос за её спиной стал громче и тверже. В нём появился стальной стержень, которого раньше не было. — Тебя же бьёт током от его прикосновений. Зачем ты позволяешь этому быть?       Он пристально смотрел ей в спину, и заметил как её плечи дрогнули.       — Ты ведь игрок, Мария. Всегда им была. И я люблю тебя так же, как брат любит родную сестру, ты это знаешь. — он сделал глубокий вдох, и его взгляд стал тяжелее. — Но я не дам тебе сделать ему больно. То, что ты могла задумать... Если это твоя игра, чтобы...       Мария остановила его, повернувшись. Не резко, а плавно, с той же ледяной, выверенной медлительностью. Она заставила его замолчать одним этим движением.       Она сделала шаг в его сторону. Плавный, выверенный, как ход в давно продуманной партии. Он инстинктивно выпрямил плечи, откинувшись на спинку стула, а его взгляд снова забегал, потеряв точку опоры.       Она покачала головой, но тут же, резко, остановила себя. И подняла на него глаза. Взгляд был острым, как скальпель, и таким же безжалостным.       — Мозг предлагает множество вариантов выживания… Ты думаешь, мне легко? Это не так. Это не так... — она снова чуть склонила голову, и губы её дрогнули в улыбке, полной боли, что пришлось прикусить губу. — Мне больно, Серхио... Больно.       Её голос немного дрогнул, и она сделала паузу, как будто пытаясь сдержать слёзы, но тут же выпрямила спину. Она сглотнула ком, и звук был громким, болезненным. И тогда глаза её, до этого сухие и прищуренные, наполнились влагой. Она моргнула — раз, и слеза скатилась по щеке, оставив на коже блестящий след. Ещё одна последовала за ней.       — Когда сознание прояснилось... Я вспомнила всё, как только смогла ясно мыслить... Чёртова ты глупая дрянь! — она яростно постучала запястьем по виску, а слёзы снова заполнили её глаза. — Единственное, что я почувствовала тогда — это боль! Чёртова разъедающая боль! От того, что я помнила всё. От каждого его вздоха, до каждого жеста… Я слышала его голос в висках. И да, Серхио, от этого бьёт током... в каждой чёртовой клетке тела это бьёт током!       Плечи Профессора, до этого напряжённые и поднятые, чуть дрогнули и опустились. Вся его профессорская броня дала трещину. Когда она сделала сдерживающий вдох, смешанный с всхлипом и выпрямила спину. Словно этот поступок стоил ей невероятных сил.       — Но знаешь, что такое любовь, Серхио? Настоящая любовь? — она говорила сквозь боль, сквозь рану, что зияла в каждом слове. Бровь её дрогнула, выдавая невероятное усилие. — Это выбор, и ответственность за него. Я знаю, каково это — жить без него. И он знает, каково это — жить без меня. Мы оба знаем, сколько значим друг для друга. Я выбрала не игру в потерю памяти, как ты можешь подумать. Я выбрала его! Так же, как и в итоге, он выбрал меня... Вот и всё.       И прежде чем новые слезы могли подступить к горлу, заглушив голос, она развернулась и шагнула в чёрный провал двери монастыря.       — Ведь рано или поздно… — уже сам себе говорил Профессор, смотря на ее отдаляющий силуэт, — это убьёт вас обоих.       Серхио сжал губы и опустил глаза на бокал, который держал в руках. Со звоном опустил его на стол, и аккуратно пальцами отодвинул от себя, но лишь на сантиметр.       Прага свернула за первый же угол, в густую, непроглядную тень. Только тут её тело предало её. Рука взметнулась к губам, прижалась к ним, пытаясь задавить предательскую, неконтролируемую дрожь. Вторая впилась пальцами в шершавую поверхность стены, ища опоры, которой не было внутри.        Слёзы хлынули потоком, тихими, беззвучными рыданиями, которые сотрясали её плечи. Они размывали коридор, свечи в подсвечниках, всё превращалось в мокрое, дрожащее пятно. Она сделала прерывистый, захлёбывающийся вдох — и заставила себя медленно, с трудом выдохнуть. Вдох. Выдох. Попытка унять бурю, загнать её обратно, в ту самую глубину под маску.