Часть 16

      Утро для Праги наступило задолго до рассвета. Ночь была не сном, а долгим, изматывающим провалом в промежутках беспамятства, из которых её выдергивали то всхлипы Анхелы, то резкий поворот Андреса под одеялом, то собственные мысли, вырывавшиеся из-под контроля и материализующиеся в обрывки кошмаров.       В один из таких моментов она открыла глаза и поняла, что сна больше не будет. Откинула одеяло, и медленно села на край, вжав ладони в податливую поверхность матраса. Тело было ватным, отяжелевшим от усталости и изъедающей тревоги. Голова тяжело повернулась к спящему Берлину.       Свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, ложился полосой на его скулы, лоб, линию сомкнутых губ. Мария прикрыла глаза ладонью, надавила пальцами на веки, и затем провела ладонями по лицу, как бы стирая налипшую паутину кошмаров. Под рёбрами заныла тупая тяжесть, которую она пыталась подавить.       — Ты почему не спишь? — его голос прорвался сквозь сонную хрипоту.       Она открыла веки, медленно поворачивая к нему голову. Глаза его были полуприкрыты, мутные от недавнего пробуждения.       — Анхела беспокойно спала, — выдохнула Мария и отвела взгляд к маленькой кроватке, где царила тишина, а потом снова вернулся на Берлина.       — Надо было меня разбудить, — пробормотал он, протягивая руку к тумбочке.       Циферблат, освещённый слабым свечением, показал четыре часа утра. Он отложил часы обратно и протянул руку в темноте в её сторону. Его тёплые пальцы нашли её ладонь, всё ещё впившуюся в матрац, и сомкнулись вокруг её пальцев.       Мария посмотрела на их сплетённые руки. На его крупные костяшки, на свои тонкие пальцы, почти исчезающие в его хватке. Мышцы её предплечья напряглись мелкими, резкими волнами. Пальцы, сначала остававшиеся прямыми и негнущимися, вдруг ослабли, позволив его ладони полностью обхватить их.       Андрес уже уткнулся лицом в подушку, дыхание снова стало глубже, ровнее. Веки снова сомкнулись, но рука его до сих пор сжимала её ладонь. И тогда её собственная рука, будто против воли, дрогнула.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, она стала вытягивать свою руку. Когда её пальцы наконец выскользнули, они повисли в пустоте, обрываясь на полпути. Она замерла.       Пальцы сжались в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы остановить этот импульс бегства. Потом, с видимым усилием, разжала пальцы и медленно, с преувеличенной, почти болезненной осторожностью, вернула руку, перехватив его пальцы. Не сжимая, а просто обвивая их, словно пытаясь заново научиться этому жесту. Её большой палец поднялся и, преодолевая мелкую дрожь, медленно, с остановками, провёл по его суставам.       С каждым миллиметром, который палец преодолевал по его коже, её собственное дыхание становилось чуть тише, а челюсть, до этого стиснутая, — чуть мягче. Кожа его рук была сухой, чуть шершавой. Её движение было не лаской, а тактильным вопросом к самой себе.       Под подушечкой пальца она чувствовала твёрдый рельеф кости, пульсацию крови в венах. Каждое касание отдавалось в её собственном теле коротким, ледяным разрядом.       Она сделала глубокий вдох, пытаясь втянуть в лёгкие тишину ночи, но выдох получился бесшумным, сдавленным, будто воздух застрял где-то в горле, перегороженном тем самым невыносимым комом. Потом, с той же неестественной медлительностью, она опустилась обратно на подушку. Лёжа на боку, она повернулась к Андресу спиной.       И тут же его рука, та самая, что только что держала её пальцы, обвила её. Нежно. Ладонь легла чуть ниже ключицы, между линии груди, и мягко притянула к себе.       Её спина погнулась, на секунду предавшись знакомой податливости, позволив мышцам спины расплыться в его тепле. Он прижался лбом к её спине. Его дыхание, горячее и ровное, коснулось затылка, шеи, поползло по обнажённому плечу.       Но в её горле все еще стоял тот самый ком, мешающий дышать, превращал каждый вдох в короткий, поверхностный спазм.       Она медленно подняла свою руку и накрыла его руку, лежащую у неё на груди. Прижала его ладонь к себе сильнее, подбородком удерживая это соединение, как будто боялась, что он её отпустит. Закрыла глаза.       Но даже спустя время расслабления не наступило. В голове, словно на заезженной пластинке, вертелся проклятый механизм. Не мысли, а образы. Яркие, нестерпимо детальные.       Рассвет медленно размывал синеву за окном, наполняя комнату холодным, безразличным светом. А Прага так и лежала, прижатая к нему, прикованная к его объятиям, с телом, окаменевшим от не прожитой боли, и с разумом, безнадёжно блуждающим в лабиринте, проверяя каждую трещину в своем решении. Сон так и не пришёл.       

***

      Вечером наступил быстро для каждого за счёт изнурительной тренировки. Прага стояла в стороне от основного поля, опираясь спиной о шершавый камень стены. Она отошла в сторону ещё на середине, прислонилась спиной к грубому камню монастырской стены и просто наблюдала, пока тело ловило прерывистый ритм дыхания. Она смотрела, как остальные, смеясь и толкаясь, собирали инвентарь.       К ней подошли Найроби с Моникой. Их лица были раскрасневшимися, а волосы прилипли ко лбу.       — Как ты? — спросила Найроби, вытирая ладонью шею. — Со стороны выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили.       — Всё в порядке, — Прага сдержанно улыбнулась, уголки губ дрогнули на мгновение и застыли в нейтральной, вежливой маске. — Просто отдышаться.       Токио сидела на траве чуть поодаль, поджав ноги. В её подрагивавших пальцах, была зажата фотография. Взгляд не отрывался от снимка, а лицо было отрешённым. Вся её обычно резкая энергия ушла куда-то внутрь, оставив лишь тень скуки, что бывает только от тоски.       — Несколько дней, Токио…. И мы его увидим, — Профессор подошёл к ней со спины, его шаги были неслышными на мягкой траве. Он положил руку ей на плечо. Но она не подняла головы, и даже не дрогнула. Её взгляд был прикован к запечатлённому на бумаге лицу, будто пытаясь через него прорваться в другое время, другое место.       Моника, стоявшая рядом с Найроби, перевела на Токио сочувственный взгляд, полный тихого понимания. Но тут же, краем глаза уловив движение, обернулась.       Денвер проходя мимо, направлялся к зданию. Его спина была мокрой от тренировки. Моника, не сказав ни слова, коротко кивнула Найроби и последовала за мужем. Её шаги стали чуть быстрее, будто его присутствие было магнитом.       Найроби посмотрела на Прагу. Та стояла, сложив руки на животе в защитном жесте, и смотрела не на подругу, а в сторону. Туда, где Берлин с Палермо подошли к Профессору. Трое мужчин что-то коротко обсудили, и их жесты были сдержанными, деловыми. Потом, почти синхронно, развернулись и зашли в здание, растворившись в прохладном полумраке арки.       — Пойду к дочери, — сказала Прага, но прозвучало это так, будто она говорила сама с собой.       Она повернулась к Найроби, даже не встретившись с ней глазами, и стремительным шагом направилась вслед за мужчинами.       В холле её встретил звонкий визг. Анхела, увидев маму, сорвалась с места и побежала к ней, маленькие ручки распахнуты вширь, лицо сияло. Мария, не замедляя хода, плавно опустилась на корточки, и дочь врезалась в её объятия, обвив шею цепкими руками. Прага на секунду прижала её к себе, ощутив под ладонями тёплый, живой комочек, затем поднялась, взяла маленькую ручку в свою и повела на кухню.       Дверь была приоткрыта. Войдя, она увидела за столом ту же троицу: Палермо, откинувшийся на спинку стула, Берлин, сидевший прямо, и Профессора, нервно постукивающего карандашом по разложенной схеме. Они обсуждали тонкости подкопа, давление в системе, временные интервалы.        Обычно Мария впитывала каждую деталь, её ум автоматически выстраивал карты рисков и возможностей. Сегодня слова пролетали мимо, не задерживаясь, как шум дождя за окном. Они были просто фоном, белым шумом, сквозь который пробивалось лишь тяжёлое, глухое биение собственного сердца.       Палермо в момент её появления замер с бокалом воды на полпути ко рту. Его глаза, скользнув по её лицу, тут же перебежали на прижавшуюся к ней Анхелу. Он медленно отпил глоток, не отрывая взгляда. Профессор опустил глаза на схему, но не видел её. Его пальцы снова задвигались, беспорядочно теребя уголок бумаги.       Анхела, не обращая внимания на взрослые разговоры, тут же подбежала и вскарабкалась на колени к Андресу. Тот, не прерывая речи, автоматически подхватил её, усадив поудобнее. Малышка важно сложила ручки на столе, как большая, и стала с серьёзным видом разглядывать чертежи, которых не понимала, а смотрела просто как на интересные картинки.       Прага прошла мимо стола к холодильнику. И трое мужчин быстро переглянулись. Профессор коротко, резко кивнул в сторону двери. Палермо медленно, с преувеличенной неспешностью, отодвинул стул. Поднимаясь, он бросил последний взгляд: на Берлина, чья рука теперь лежала на спинке дочери, и на Прагу, спиной к ним роющейся в холодильнике. Уголок его рта снова дёрнулся вниз. Он вышел, не сказав ни слова. Серхио, собрав бумаги в стопку с лихорадочной поспешностью, последовал за ним, даже не взглянув на брата.       Дверь прикрылась. В наступившей тишине было слышно только жужжание холодильника и постукивание пяточек Анхелы по ноге отца. Прага, держа в руках контейнер, обернулась к столу. Её взгляд скользнул по закрытой двери, потом на Андреса.       — Могли бы и остаться, — произнесла она. — Я бы покормила её в другом месте.       — Ничего страшного, — голос Берлина был спокойным. — Это всего лишь нюансы. Теперь только ждать, когда зайдём внутрь.       Мария отвернулась, чтобы поставить контейнер на столешницу, но её движение было резковатым.       — А я хочу сыр, — Анхела запрокинула голову назад, чтобы видеть лицо отца снизу вверх. — И конфету.       Прага, услышав это, уже доставала из холодильника контейнер с нарезанными кубиками сыра.       — Конфету получишь, когда поешь, — голос Андреса был ровным, в нём читалась привычная родительская строгость, но под ней — бездонная, тёплая мягкость.       — С шоколадом? — уточнила малышка, и её лицо расплылось ожиданием, а глаза заблестели.       — С шоколадом, — подтвердил Берлин, и его ладонь, широкая и тёплая, провела по её не заплетённым волосам, слегка приглаживая их.       Анхела тут же повернулась к матери, вся превратившись в один большой вопросительный знак нетерпения.       Когда еда была разогрета и поставлена перед дочерью, Мария села рядом. Андрес аккуратно пересадил ребёнка на отдельный стул. Та с решительным видом взяла вилку в неуверенную ещё кулачком руку и принялась за еду, время от времени отвлекаясь на родителей.       Андрес смотрел на Марию. На то, как она наклоняется к Анхеле, поправляя салфетку, как отвечает на бесконечный поток детских "почему" и "зачем" тихим, ласковым голосом. Как её профиль, освещённый тусклым светом кухонной лампы, казался одновременно сосредоточенным и отстранённым.       Потом он встал, беззвучно подошёл к холодильнику, достал те самые фрукты, что она всегда ела вечером. Принялся резать их на ровные, аккуратные дольки, раскладывая на маленькой тарелке с тем же вниманием, с каким планировал ограбление.       — Аккуратнее, — мягко сказала Мария, подловив на лету кусочек картофеля, который вот-вот должен был скатись с вилки Анхелы на светлое платьице. — Сначала поешь, потом мы с тобой поговорим. Договорились?       — А ты будешь кушать? — девочка затолкнула в рот кубик сыра, смотря на мать.       — Конечно, — Мария тепло улыбнулась, и на секунду в улыбке мелькнуло что-то настоящее, согревающее. — Только позже. Ты маленькая, и тебе нужно больше и чаще есть, чтобы скорее вырасти.       Она провела ладонью по её голове, и волосы, мягкие и тонкие, слегка взъерошились под её прикосновением.       — А папа будет есть?       — Да, мы с ним вместе поедим, — кивнула Мария и непроизвольно подняла глаза на Берлина, который продолжал раскладывать дольки фруктов к тарелку.       — Я хочу потом сказку.       — Ты сначала поешь, а потом папа тебе почитает сказку. — Мария протянула салфетку. Анхела быстро перехватила её и небрежно протерла испачканные соусом губы.       — А ты? Я хочу вместе.       — Хорошо. Почитаем тебе с папой сказку вместе, — согласилась Мария и снова, уже сознательно, посмотрела на Андреса. Тот как раз заканчивал, подходил к столу с тарелкой, где фрукты лежали аккуратным разноцветным кругом. Малышка, увидев это, отодвинула свою почти пустую тарелку с недовольной гримасой.       — Я хочу конфеты, — протянула она капризно.       — Это для твоей мамы, — Берлин переставил тарелку прямо перед Прагой. Его пальцы на секунду задержались на фарфоре рядом с её рукой. — А ты получишь конфету, если всё доешь.       Мария снова посмотрела на Андреса. В его глазах, пристальных и тёмных, она видела не просто заботу. Видела знание. Тот самый её ритуал — вечерние фрукты, определённая нарезка, определённый набор. То, что он готовил всегда и только для неё, даже в самые суматошные дни. Потому что она так любила.       Это было больше, чем жест. Под рёбрами что-то болезненно дрогнуло. Бровь её непроизвольно свелась в лёгкую, почти незаметную складку. Горло сжалось, и она с усилием сглотнула, проталкивая внезапно подступивший ком.       Она попыталась улыбнуться ему в ответ. Губы растянулись, но в уголках глаз не собрались лучики. Получилось натянуто, хрупко.       — Мама всегда грустит из-за папы, — вдруг проговорила Анхела быстро, невпопад, словно выронила случайно подслушанную где-то на краю сознания фразу, значение которой сама до конца не понимала.       Мария резко, почти болезненно, сглотнула снова. Глаза её, широко раскрытые, в испуге метнулись к Андресу. Тот чуть напряг мышцы лица, скулы выступили резче. Но она уже заставляла себя расслабиться, натягивая на лицо тёплую, успокаивающую маску.       — Я не грущу, солнышко моё, — голос её прозвучал неестественно ровно. — Это ты фантазёрка у меня.       Девочка быстро пожала плечами, уже забыв о своей реплике, увлечённая новой мыслью. Но Мария инстинктивно бросила быстрый, испуганный взгляд на Андреса — проверяя, прочитал ли он панику в её глазах. И тут же, с титаническим усилием, заставила мышцы лица обмякнуть, придать им выражение лёгкой, родительской усталости. Он же лишь чуть сощурил глаза, его взгляд стал пристальным, изучающим.       — Хочу конфету! — Анхела, как вихрь, выскользнула из-под стола и рванула к шкафчикам. Мария моментально вскочила вслед за ней. Девочка уже тащила тяжёлый стул, пытаясь вскарабкаться на него, чтобы дотянуться до полки. Стул качнулся на неровной ножке.       Берлин резко выпрямил спину. Через плечо, поверх головы суетящейся дочери, его взгляд, острый и мгновенно сфокусированный, встретился со взглядом Праги. Та в тот же миг метнулась глазами от Анхелы, которую одной рукой уже ловила за плечо, чтобы стабилизировать шаткую конструкцию, — к нему.       Дверь на кухню с шумом распахнулась, и внутрь влетел Цинциннати, маленький вихрь в пижаме, с сияющими глазами. Следом, почти наступая ему на пятки, вбежала его мама.       — Нет, сначала ты поешь! — строго, но беззлобно сказала Моника, настигая сына у стола. Её голос, даже когда она пыталась быть суровой, сохранял ту мягкую, убаюкивающую нотку, которая не позволяла детям по-настоящему её бояться. — А потом уже сладкое.       Мария, всё ещё держа на руках Анхелу, которая уже успела ухватить несколько конфет, невольно улыбнулась, услышав эту фразу. Улыбка была тёплой, почти бессознательной — отголоском материнского понимания.       — Да им лишь бы сладкого! — рявкнул Денвер, появляясь в дверях с размашистым жестом. Он смотрел на сына с преувеличенной суровостью, но в уголках глаз пряталась усмешка. — Видишь? Целую стратегию разрабатывают, как обойти систему!       — Они же дети, — тихо ответила Мария. Она аккуратно спустила Анхелу на пол. — Конечно, они будут хотеть сладкого.       — Будь его воля, — Денвер кивнул в сторону сына, — он бы завтракал, обедал и ужинал шоколадными батончиками.       — Ты его всегда этим и кормишь. — Моника бросила взгляд на мужа через плечо, продолжая следовать за ребенком на пару шагом ближе.       Тем временем Цинциннати и Анхела, как по сговору, устроили тихую, но стремительную дележку добычи. Пальцы с конфетами мелькали, шуршали фантики, и через секунду оба, словно стайка воробьёв, сорвались с места и вылетели в коридор, оставив за собой лишь звонкий смех.       — Ну всё, поехали, — вздохнула Моника, но в её глазах светилась улыбка. Она прихватила со стола контейнер с едой для сына и бросилась вдогонку.       Денвер лениво протянул руку к вазе, зачерпнул пригоршню конфет, сунул их в карман и, кивнув остающимся на кухне, неспешно поплёлся следом.       Внезапная тишина, наступившая после их ухода, была почти оглушительной. Мария взяла пустой контейнер Анхелы со стола, подошла к раковине. Движения её были механическими. Она повернула кран, и струя воды, сначала тонкая, потом набравшая силу, с гулким шумом ударила в пластик. Она смотрела, как вода поднимается, заполняет ёмкость, как её поверхность дрожит и мнётся от напора, отражая тусклый свет лампы.       И тогда она почувствовала за спиной движение. Не резкое, не шумное. Берлин остановился в шаге от неё. Не касаясь. Просто встал сзади, близко.       Она увидела в отражении, как он медленно, почти незаметно, прикрыл глаза. Веки опустились на долгую секунду, будто он собирался с мыслями, или пытался стереть с лица какую-то резкую эмоцию. Потом открыл их снова. Его взгляд в отражении был прикован к её спине, к линии её плеч, напряжённых под тонкой тканью футболки.       — Я стал ловить себя на одной привычке. Я всегда ищу твой взгляд. Всё время. Даже когда ты рядом. Как будто проверяю, на месте ли ты. И когда я ловлю его... и вижу в нём то, что почувствовала Анхела... — Он сделал короткую паузу. В отражении его лицо было напряжённым, но не маской Берлина, а лицом человека, который борется с собственной беспомощностью, — …мне становится тяжело. Из-за того, что я не могу дать тебе того самого чувства. Просто чтобы ты смотрела на меня и не думала ни о чём. Чтобы взгляд был… лёгким. Чтобы наша дочь не спрашивала в следующий раз, грустишь ли ты.       Она выключила воду, но рука задержалась на кране. Вода перестала литься. Звук капающих капель сменил её ровный шум. Затем она медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом в отражении. Секунду изучала собственное лицо в тёмном стекле — следила, как брови разглаживаются, как уголки губ тянутся вверх, насколько это возможно без участия глаз. Когда её устроила мимика — выверенная, мягкая маска, — она повернулась к нему.       — Я сегодня просто плохо спала, — её голос прозвучал тихо, нарочито спокойно. Улыбка снова была только на губах, не достигая взгляда. Она видела, как он это замечает, как его глаза сужаются на долю миллиметра. И тогда она смягчила голос, вложив в него каплю той нежности, которую он так жаждал услышать: — Правда, всё хорошо. Ты мне даёшь даже больше, чем мне нужно.       Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Его рука поднялась, движение было медленным, почти робким. Кончики пальцев коснулись её руки, всё ещё лежащей на краю раковины.       Она опустила взгляд на это касание, на его крупные суставы на фоне её более тонкой кожи. Потом подняла глаза на него, заставив себя удержать этот контакт.       — Ты так говоришь, потому что я хочу это услышать, или это действительно так? — его голос был низким, без привычной уверенности.       Она не ответила, но глаза на долю секунды дрогнули. Вместо этого её рука плавно выскользнула из-под его пальцев. Не резко, а как будто сама собой ослабла и опустилась. Она отступила на шаг вбок, разрывая контакт. Затем медленно, с той самой выверенной, почти сонной медлительностью, которая так хорошо скрывала внутреннюю бурю, направилась к двери.       Он остался стоять на месте, даже не повернув головы, чтобы проводить её взглядом. Мышцы на его спине и плечах напряглись, стали чёткими под тканью рубашки. Глаза его были чуть прикрыты, будто он сосредоточенно вслушивался в удаляющиеся шаги, пытаясь расшифровать их ритм.       Прага дошла до двери. Её пальцы коснулись холодной металлической ручки. Она прикрыла глаза, делая глубокий, бесшумный вдох, набирая воздух. На выдохе её рука потянулась к маленькому поворотному замку на косяке. Металлический щелчок защёлки прозвучал в тишине оглушительно чётко.       Услышав этот звук, он повернул голову через плечо. Его взгляд, полный внезапного, острого вопроса, наткнулся на неё в тот самый миг, когда она поворачивалась к нему лицом. Её глаза были широко открыты.       Она сделала первый шаг в его сторону. Каждый шаг был медленным, выверенным. С каждым движением в её голове вспыхивала и гасла какая-то картинка.       Вспомнила, как он спал, прижавшись лбом к её плечу. Как по утрам, ещё до того, как проснуться по-настоящему, его рука в полусне искала её руку под одеялом. И так они могли лежать полчаса, пока мир за окном не оживал. Как он улыбался в полусне, когда она, просыпаясь среди ночи, проводила рукой по его волосам.       Вспомнила, как он молча протягивал стакан с водой, когда у неё дрожали руки. Как, когда ей ночью становилось холодно, он накрывал её своей частью одеяла. Как он вставал ночью к дочери, чтобы она могла выспаться. Как он доверял ей ставить уколы, хотя её пальцы были неуверенны и сбивались с ритма.       Как он, ненавидящий беспорядок, терпел разбросанные по всему столу её вещи, лишь аккуратно отодвигал их, чтобы поставить ей чашку чая. Как, когда она говорила что-то, даже о деталях быта, он откладывал всё в сторону. Не просто смотрел, а вслушивался. Даже когда она была не права, он не спорил — он выслушивал до конца.       Вспомнила его дыхание на её коже перед поцелуем. Он никогда не целовал её внезапно. Сначала приближался так, что его дыхание, тёплое и ровное, касалось её губ или шеи. Она замирала, предвкушая. И только выдержав эту мучительную, сладкую паузу, он касался её губами.       Вспомнила тепло его ладони на своей спине, когда её трясло после кошмара. Он не расспрашивал, не утешал словами. Он просто прижимал её к себе, и тепло его тела медленно, сантиметр за сантиметром, вытесняло ледяной пот страха. Вспомнила, как он молча подходил сзади, обнимал и просто утыкался носом в её волосы, и этого было достаточно.       Она вспомнила, как он всегда делал для неё смузи. Не просто смешивал ингредиенты, а в точности соблюдал её странный каприз: оставлял кусочки фруктов не до конца перебитыми. Лишь однажды, вскользь, она обмолвилась, что любит чувствовать их на языке. И он запомнил.       Она подошла почти вплотную, остановившись так, что их носки почти касались. Подняла голову, смотря прямо в его глаза. Зелёные зрачки, казалось, вбирали в себя весь свет комнаты, становясь почти чёрными.       — Я действительно так считаю, Андрес, — её голос был низким, монотонным, лишённым прежней искусственной мягкости.       Она подняла руку и положила ладонь ему на грудь. Не всей плоскостью, а лишь кончиками пальцев. Касание было лёгким, почти невесомым.       Горло её наполнилось внезапной, густой слюной. Она чувствовала, как ком подкатывает к гортани, но не решалась сглотнуть, боясь выдать дрожь, слабость. Только когда он, под её пристальным взглядом, медленно прикрыл глаза, как бы принимая её слова, она позволила себе сделать тихое, едва заметное глотательное движение. Ком протолкнулся с болью.       — Ты — часть меня. Был, есть и всегда будешь, — она говорила это медленно, отчеканивая каждое слово. — Даже когда мне грустно. Особенно, когда мне грустно... я хочу, чтобы ты всегда был рядом.       Она говорила медленно, монотонно, отчеканивая каждое слово. И в этой монотонности не было лжи. Она действительно так считала. С каждым произнесённым слогом внутри неё разрывалась рана, потому что эта правда была отравлена, пропитана ядом. Но от этого она не становилась менее истинной. Он был её частью. Её болью. Её наказанием и её единственным воздухом. И это было хуже любой лжи.       Кончики пальцев, до этого лишь касающиеся ткани, вдруг вжались в неё. Её взгляд упал на свою же руку. Она наблюдала, как сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, как складки ткани собрались в её кулаке. Проверяла связь между приказом мозга и откликом тела.       Потом взгляд пополз вверх. По линии его шеи, где пульсировала жила. По резкому контуру челюсти. Остановился на его губах. Тонких, сжатых. Губах, которые целовали её тысячу раз. Губах, которые она целовала тысячу раз. Она наклонила голову. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление.       Он не шелохнулся, только дыхание его стало чуть глубже, грудная клетка приподнялась под её сжатой ладонью.        — Поцелуй меня, — её голос был не дрожащим шёпотом, а низким, чётким, без интонации. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.       Одной рукой он коснулся её лица, провёл подушечкой большого пальца по линии скулы, затем скользнул к её губам, слегка приоткрыв их. Медленно, давая ей время отпрянуть, наклонился. Она не закрывала глаза. Смотрела, как они становятся ближе, изучая каждую деталь. Когда оставалось расстояние в пару миллиметров, её веки наконец дрогнули и сомкнулись. Не в слабости. В концентрации.       "Он — твой осознанный выбор."       Его губы приближались к её. Она не ответила на поцелуй. Она приняла его. Всей поверхностью губ. Втянула воздух через нос резким, шумным вдохом. Сильнее сжала ткань рубашки. Не чтобы притянуть, а чтобы удержаться. Чтобы не отпрянуть.       Под рёбрами что-то ёкнуло. Не тепло. Острая, короткая вспышка — как спазм. Она заставила себя игнорировать её. Сосредоточилась на деталях: на вкусе его губ, ритме его дыхания, смешавшегося с её собственным.       "Ты выбрала его. Выбрала остаться с ним."       Через несколько секунд она оторвалась от его губ ровно настолько, чтобы заговорить.       — Ещё. Пожалуйста, целуй меня еще.       На этот раз, когда он поцеловал её, она разжала челюсти. Её губы приоткрылись, позволив его губам глубже коснуться их. Она целовала его так, как будто пыталась физически вдохнуть в себя ту женщину, которой была раньше: уверенную, безоговорочно любящую, целующую его просто потому, что не могла иначе.       "Любовь — это выбор. Твой выбор."       Он приподнял её, усаживая на край стола. Встал между её ног так, что его бёдра упёрлись в край стола, и он снова наклонился к её губам. Её руки обвили его шею, пальцы впились в волосы у затылка, притягивая ближе.       "Ты любишь его. Ты всё ещё любишь его."       Она пыталась заговорить своё тело этим знанием.       Его руки скользнули по её талии, зацепились за край футболки. А её руки механически поднялись, чтобы помочь. Прохладный воздух кухни ударил по обнажённой коже, и она вновь покрылась мурашками. Её дыхание лишь на секунду замерло, прежде чем она снова втянула воздух, глубоко, через нос, пытаясь заглушить холодок, побежавший по коже.       Он оторвался от её губ, его дыхание было горячим и прерывистым у неё на шее. Его губы коснулись ключицы, поползли ниже. Она запрокинула голову, глаза всё так же сомкнуты. Губы её были приоткрыты, но не в стоне, а в беззвучном, сосредоточенном выдохе. Она анализировала каждое ощущение, каждую реакцию своего тела.       "Он здесь. С тобой. Ты — его единственная реальность. Тогда он не мог иначе. Не мог."       Каждое его прикосновение было тёплым, влажным, настойчивым. Тепло разливалось из низа живота, мышцы внутри начали сжиматься в знакомом ритме. Это была предательская физиология, смывающая волной всё, что она пыталась контролировать. Она открыла глаза, пытаясь зацепиться взглядом за что-то в комнате — за трещину на потолке, за отсвет на медном кране. Но взгляд упрямо возвращался к нему. К его лицу, искажённому концентрацией и наслаждением. К его глазам, которые смотрели на неё с тем же гипнотизирующим вниманием, что и всегда.       "Он смотрел на неё так же. Нет. Он так смотрит только на тебя. Только на тебя."       Одной рукой он стаскивал с неё штаны, движения были быстрыми, уверенными, привычными. Она помогла ему, приподнимая бёдра. Она сидела на краю стола, ноги всё ещё обвивали его бёдра, и наблюдала. Смотрела на знакомые изгибы его тела, на шрамы, на напряжённые мышцы плеч.       Когда он снова приблизился, между ними не осталось преград. Он вошёл в неё одним медленным, глубоким движением. Она вдохнула — резко, через сжатые зубы. Её пальцы, всё ещё вцепившиеся в его волосы, дёрнулись, впились сильнее. Она пыталась соответствовать его ритму, поднимала бёдра навстречу, но внутри что-то сопротивлялось. Не тело — оно отвечало старой, выученной наизусть реакцией. Что-то глубже. С каждым движением он погружался в неё всё глубже, и с каждым движением пустота внутри неё, та самая, что пряталась под рёбрами, сжималась в тугой, горячий шар боли.       "С ней у них тоже была своя синхронность. Нет. Там была механика. С тобой — чувства."       Одна её рука соскользнула с его шеи и а вторая упёрлась ладонью в стол. Она впивалась пальцами в дерево, чувствуя под ногтями его шершавость. Другая осталась на его затылке, но теперь не тянула, а просто лежала.       Его губы прикоснулись к её шее, к тому месту ниже уха, где пульс бился частой, мелкой дрожью.       "Он здесь, его кожа под твоими пальцами. А не её. Его дыхание на твоей коже. Не на её."        Её дыхание участилось, стало прерывистым, губы разомкнулись, выпуская короткие, горячие выдохи. Но в горле стоял ком, сдавливая всё внутри. Она чувствовала нарастающее напряжение внизу живота, знакомую, неотвратимую волну, но вместо того чтобы отдаться ей, она вдруг сжалась.       "С ней его дыхание было таким же обжигающим. Нет. Это тепло было только для тебя."       Всё её тело напряглось в один момент. Она рванулась вперёд, прижалась лицом к его плечу, уткнулась носом и губами в горячую, солёную кожу у ключицы. Руки её обхватили его спину с такой силой, что ногти впились в кожу, оставляя на ней тонкие, белые полосы, которые тут же наливались кровью. Пальцы её сжались в судороге, впиваясь в мышечный рельеф.       "Он вспоминает о ней. Представляет её. Может быть и сейчас? Нет. Он думает только о тебе. Это с ней он представлял тебя."       Он, увлечённый собственным нарастающим экстазом, лишь сильнее прижал её к себе, его движения стали резче, отрывистее. Он что-то прошептал ей в ухо — хриплое, неразборчивое слово, её имя, может быть.       «Он шепчет. Всегда что-то шепчет. Шептал и ей. Нет. Он шепчет это тебе. Твоё имя. Только твоё."        Она не расслышала. Весь её мир сузился до точки — до жгучей боли где-то под сердцем и до горячих слёз, которые было не остановить.       И тогда, спрятав лицо в его плече, где он не мог видеть, она зажмурилась. Из сомкнутых ресниц, преодолевая плотно сжатые веки, выкатились две слезы. Тихо, без всхлипов, без судорог. Они просто выкатывались и впитывались в кожу его плеча. Они были горячими и тяжёлыми. Это было первое непроизвольное, неконтролируемое движение с её стороны.       Она не плакала. Не издала ни звука. Просто держалась за него, как утопающий за соломинку, и слёзы текли сами по себе, тихие и беззвучные, выдавая ту внутреннюю, глухую боль, что сидела где-то под рёбрами, в самом центре, и не желала отпускать даже в этот миг полного физического слияния.       "С ней было точно так же. Нет. Он держался за неё, чтобы не сойти с ума от мысли о тебе. Он такой только с тобой. Только для тебя."       Он почувствовал влажность на своей коже, почувствовал судорожную хватку её рук. Его собственное движение замедлилось на секунду, стало осторожнее. Он наклонил голову, его губы коснулись её виска, нашли там влажность, и он замер, прижавшись щекой к её голове. Дыхание его сбилось сильнее, стало таким же прерывистым, как её.       Он продолжил, но теперь его движения были другими — не властными, а… вопрошающими. Каждый толчок был теперь не утверждением, а попыткой достучаться, прорваться через эту невидимую стену, которую он чувствовал между ними в самый неподходящий для стены момент. Но лицо её так и оставалось прижатым к его плечу, а слёзы текли и текли, смешиваясь с потом на его коже.       Он медленно, будто против невероятного сопротивления, отстранился настолько, чтобы увидеть её лицо. Его брови медленно поползли вместе, в его глазах промелькнуло сначала непонимание, потом острая, режущая тревога. Его рука поднялась, движимая инстинктом, который был старше любой страсти. Большой палец, всё ещё влажный и горячий, потянулся к её щеке, намереваясь стереть ту самую солёную дорожку.       — Мари?.. — его голос был сорванным, хриплым от напряжения, больше похожим на выдох, на котором оборвалось слово.       Её веки, плотно сомкнутые, дрогнули. Она сделала резкий, судорожный вдох, который сорвался где-то в груди, превратившись в короткий, хриплый выдох. Голос её был низким, сдавленным, будто слова проталкивались сквозь ту самую, невыносимую тяжесть под рёбрами.       И тогда её рука, лежавшая на столе рядом с её бедром, соскользнула. Её пальцы, холодные и дрожащие, нашли его ладонь, лежащую на дереве. Не сжали, а просто накрыли её, прижали. А потом она, будто теряя последние силы, снова утянула голову вниз и упала лицом в его грудь, в то же самое место, уже мокрое от слёз, спрятавшись от света, от его взгляда, от необходимости что-либо объяснять.       — Я люблю тебя... — прошептала она. И в нём он услышал не нежность, а ту самую, знакомую ему по собственному опыту, глубокую, леденящую тревогу.       Потом его рука, та самая, что она накрыла, развернулась, и его пальцы сомкнулись на её ладони. А другая его рука медленно поднялась и запуталась в её волосах на затылке. Он не просто погладил их. Он прижал её голову к своей груди сильнее, крепче, почти болезненно, как будто пытаясь физически вдавить в неё своё тепло.       Ночь была густой и беззвучной. После ужина все разошлись по своим углам, и коридоры поглотила гробовая тишина. Андрес сам укладывал Анхелу, его низкий, убаюкивающий голос доносился из-за двери отрывками неразборчивой сказки. Мария ушла на кухню, бросив на ходу, что принесёт ему воды. Но, взяв пустой стакан, она замерла у раковины. Не открывая кран. Её пальцы сжали гладкое стекло.       Взгляд был прикован к окну, в котором отражалась не кухня, а сплошная, непроглядная темень снаружи. Она стояла недвижимо, пока в голове не выстроилась последняя, кристально ясная цепочка мыслей. Медленно, с тихим стуком, она поставила стакан на столешницу и вышла.       Её шаги по каменному полу были тихими, но отчётливыми. Руки, будто независимо от воли, прижались к животу, будто она физически удерживала что-то внутри от распада. Она дошла до двери своей комнаты, замедлилась на мгновение, услышав за дверью его шёпот и сонный лепет дочери. И прошла мимо. Дальше по коридору, вглубь, туда, где было тише и темнее.       Дверь в комнату Профессора была закрыта. Она не колебалась. Короткий, отрывистый стук костяшками пальцев, и она, не дожидаясь ответа, нажала на ручку и вошла.       Серхио стоял у высокой книжной полки, слегка склонив голову, перебирая корешки в поисках чего-то для ночного чтения. Ракель в комнате не было. Руки Марии снова, почти судорожно, легли на живот, пальцы впились в ткань свитера.       — Я хочу, чтобы Анхела осталась с Карлой, когда мы войдём в Банк, — её голос прозвучал в тишине комнаты чётко, отточенно, как заученная наизусть и отрепетированная строчка.       Серхио чуть наклонил голову в её сторону, будто не расслышал, затем медленно выпрямил спину. Его взгляд метнулся от её скрещённых на животе рук к её лицу. Он искал в её глазах панику, истерику, что-то — но видел только ледяную, непроницаемую решимость.       — Ты… Подожди… — он пробормотал, и его рука непроизвольно хлопнула корешком книги по полке. Он провёл указательным пальцем по обрезу тома, не глядя. — После того, что… Это странно. И... ты же знаешь… — он запнулся, глотнув воздух, и в его голосе прозвучал испуг, настоящий и острый. — Андрес не допустит этого. Ни за что.       — Она должна привыкнуть к ней. Если со мной что-то случится там, — она перебила его, не повышая тона, но каждое слово било, как молоток. Её пальцы сильнее вжались в собственную плоть через ткань. — Я хочу, чтобы она с Андресом воспитала Анхелу.       — Так… — выдохнул Серхио. Он медленно поставил книгу обратно на полку, точно на своё место. Его движения стали механическими. — Подожди… Давай мы…       — Я не буду ничего объяснять, — она отрезала. — Сделай это для меня. Всё, что я прошу.       Мария резко развернулась, чтобы уйти, и на самом пороге столкнулась с Ракель. Та только что вернулась. В руках у неё было сложенное бельё. Их взгляды встретились на долю секунды — вопросительный, озадаченный взгляд Ракель и пустой, отстранённый — Праги. Мария не сказала ни слова, лишь отклонилась, чтобы обойти её, и растворилась в темноте коридора, её шаги быстро затихли.       Ракель вошла в комнату, её взгляд вопросительно скользнул к Серхио. Тот лишь бессильно покачал головой, его лицо было бледным. Он повернулся к полкам, и его взгляд пробежался по рядам корешков, но уже не видел названий, не искал книгу. Он смотрел сквозь них, в какую-то точку в пустоте перед собой. Затем из его груди вырвался тяжёлый, глухой вздох, полный тревоги.