Часть 17

      До входа в Банк Испании оставалось три дня, и Профессор, пытаясь снизить накапливающееся в стенах напряжение, официально объявил день отдыха. Каждый затих в своём углу, пытаясь обмануть тревогу простыми делами.       Он же всё утро пытался остаться с Прагой наедине для разговора. Его взгляд, тяжёлый и неотступный, преследовал её в столовой, коридоре, на пороге её же комнаты. Но она ускользала. Нарочно она это делала или нет, было для него непонятно. После обеда и Прага и вовсе вышла из-за стола одной из первых, оставив на тарелке почти нетронутый кусок, даже не взглянув в его сторону.              После обеда, когда солнце, набрав силу, растопило утреннюю прохладу и нагрело воздух до состояния тёплой, ленивой истомы, на заднем дворе, на расстеленном по траве шерстяном пледе, сидели Мария и Найроби. Между ними, на коленях у Праги, устроилась Анхела, разомлевшая под ласковыми поглаживаниями матери.       Мария водила пальцами по шелковистым прядям дочки, заглядывая в её засыпающее личико. Её взгляд скользил не просто с любовью, а с внимательной сосредоточенностью. Она изучала каждую ресничку, отпечатавшуюся на щеке, каждую едва заметную веснушку у переносицы, припухлость губ, форму бровей — будто пыталась навсегда впитать в память.       Малышка прижималась к груди матери всем своим тёплым, доверчивым весом, и казалось, растворялась в этом объятии.       Найроби сидела чуть поодаль, поджав ноги, и смотрела на эту картину с тихой, глубокой болью, знакомой только тем, кто однажды потерял часть самого себя. В её глазах сейчас плавала та самая, неизбывная тоска по сыну, которого она мечтала вернуть всю свою жизнь.       Они разговаривали. Вернее, говорила в основном Найроби. Она говорила о детях — о той бездонной яме, которая образуется в груди, когда понимаешь, что твоё сердце теперь ходит отдельно от тебя, уязвимое и беззащитное. О материнстве, которое может быть и открытой раной, и единственным спасением в один день. О потерях, которые не затягиваются, как следует, а лишь покрываются тонким слоем повседневности, чтобы в самый неожиданный момент снова разойтись кровавым швом.       Мария слушала. Кивала в нужных местах. Иногда вставляла общие, будто отполированные до блеска фразы, которые звучали как поддержка, но на деле были вырезаны из её собственной плоти.       Найроби была одной из немногих, чьё присутствие одно уже действовало на Марию успокаивающе. Та не лезла в душу с ножом, не требовала исповедей. Но сейчас её чуткость натыкалась на глухую, непроницаемую стену. Мария была слишком глубоко внутри себя, где не оставалось места даже для этой простой, товарищеской отдушины. Слова Найроби достигали её ушей, но не могли пробиться сквозь слой льда, который с каждым часом нарастал вокруг её сердца.       Найроби протянула руку и обхватила своими пальцами крошечную ладошку Анхелы, свисавшую с края пледа. Малышка, почувствовав прикосновение, медленно повернула к ней голову.       — Ох, малышка, — Найроби улыбнулась, и её улыбка была просто мягкой и нежной. Она подалась чуть ближе, прищурив глаза по-доброму. — Когда же уже твоя мама предложит мне стать твоей крёстной? А то я устала ждать намёков.       Прага приподняла один уголок губы, но этот жест был пустым, механическим. За ним не стояло ничего — ни тепла, ни лёгкой иронии, только глубокая, всепоглощающая внутренняя пустота, провал, в котором тонули все внешние реакции.       Найроби не отпускала ладошку Анхелы, продолжая водить по ней подушечкой пальца, рисуя невидимые круги. Потом подняла глаза на Марию, и в её взгляде мелькнул знакомый, настойчивый огонёк.       — Ну, так что? Или ещё намекнуть?       — Найроби, — Мария покачала головой. — Я думаю, ты будешь самой лучшей крёстной мамой для Анхелы.       — А я о чём! — Найроби хлопнула ладонями по своим коленям и выпрямила спину с видом полного торжества. — Вот мы выйдем из Банка, и обязательно…       Найроби продолжила рассказывать что-то — о будущем, о том, как они все уедут, о море, о свободе, которая теперь казалась такой близкой.       Голос её был громким, а жестикуляция — размашистой. Но Мария слышала её лишь отдалённо. С каждым её словом реальность сильнее и неумолимее начинала плыть, расплываться, уступая место нарастающему внутреннему гулу. Её руки, обнимающие дочь, сжались сильнее, а мышцы предплечий затвердели. Она будто пыталась вдавить этот маленький, тёплый комочек внутрь себя, растворить в своей груди, слиться с ним воедино, чтобы ничто и никогда не могло их разъединить. Пальцы её немели от напряжения, но она не отпускала.       Она кивала Найроби, но движения были механическими, пустыми. Её взгляд, скользнув поверх головы подруги, вдруг зацепился за два силуэта на каменной тропе, ведущей от монастыря. Берлин и Профессор остановились на повороте, погружённые в тихое обсуждение.       Профессор, словно почувствовав её взгляд, резко повернул голову. Их глаза встретились на долю секунды. За ним обернулся и Берлин.       Мария резко, почти судорожно, перевела взгляд обратно на Найроби, заставила уголки губ подняться выше, закивала с преувеличенным, почти театральным интересом, хотя уже давно не слышала ни слова из того потока речи.       Андрес, закончив разговор, направился к ним. Серхио же остался стоять у стены.       Анхела уже спала глубоким, безмятежным сном. Найроби, заметив приближение Берлина, поднялась, и, проходя мимо, легко, почти по-братски хлопнула его по плечу.       — Может, отнести её в кровать? — голос Берлина был тихим. Его взгляд скользнул по руке Марии — кожа на ней была покрасневшей, почти багровой от долгого, неудобного давления.       — Я хочу побыть с ней ещё, — Мария опустила глаза на дочь и увидела, как её маленький, курносый носик дёрнулся во сне. Сердце её сжалось. Она прижала Анхелу ещё крепче, почти пряча лицо в её волосах, как будто пытаясь вдохнуть её запах, запомнить его навсегда. Потом медленно подняла взгляд на Андреса. Бровь её дрогнула.       Он опустился на корточки, а затем плавно уселся рядом на край пледа. И в этот момент, пока он усаживался, взгляд Марии метнулся в сторону — туда, где только что стоял Серхио. Но тропинка была пуста. Профессор уже уходил внутрь монастыря, а рядом с ним, что-то оживлённо жестикулируя, шагала Найроби. Их фигуры растворялись в прохладном полумраке арки.       Его рука потянулась к её руке, лежавшей на спинке дочери. Он перехватил её пальцы, накрыл своей ладонью и мягко, но твёрдо сжал, одновременно придерживая Анхелу.

***

      Вечер наступил стремительно, будто кто-то выключил свет за окном одним щелчком. Мария не оставляла Анхелу ни на миг, пропустив ужин под предлогом головной боли, которая была не ложью, а тяжёлым, глухим давлением за глазами. Даже укладывая дочь спать, она не убирала ладонь с её маленькой спины. Водила рукой по хлопковой пижамке медленными, гипнотическими кругами, беззвучно шепча губами у самого детского ушка.       Она наклонилась ниже, и её губы коснулись щеки дочери. Нежность, сравнимая только с прикосновением к лепестку или первому пуху. Кожа пахла детским кремом и чем-то сладким.       — Мама любит тебя… — её шёпот был таким тихим, что больше походил на движение воздуха, чем на звук. — Всегда будет тебя любить…       Анхела во сне дрогнула пальчиками. Мария выпрямилась, спина её заныла от долгой неудобной позы, но рука снова потянулась, чтобы провести по тёплой спинке.       Дверь скрипнула. В комнату вернулся Андрес после душа, его волосы были тёмными от влаги, на плече рубашки расплылось мокрое пятно. Мария подняла взгляд, встретилась с его глазами на долю секунды, потом встала. Её движения были плавными, но лишёнными энергии, как у заводной куклы, у которой заканчивается батарейка.       Она направилась к комоду, достала своё свёрнутое полотенце. Проходя мимо него, она инстинктивно повернула голову, чтобы проверить Анхелу, но в этот миг его рука обвила её талию, резко и неожиданно притянув к себе. Она замерла, потом медленно подняла на него глаза.       — Подожди… — его голос был тихим, приглушённым сыростью ванной и нежностью. Губы коснулись её виска.       Холодок от его мокрых волос отпечатался у неё на лбу влажным пятном. Она прикрыла глаза, и её пальцы, будто сами собой, потянулись к его груди, легли на тонкую ткань пижамной рубашки, а голова опустилась на его плечо. Уголок его губы дрогнул, потянувшись вверх в полуулыбке.       — Всегда так делаешь… — прошептал он, касаясь губами её кожи у виска.       — Как? — её собственный голос прозвучал тихо, как эхо.       — Касаешься моего сердца. Всегда... вот здесь...       Его ладонь накрыла её руку, лежащую у него на груди, и прижала её сильнее, будто пытаясь вдавить её пальцы прямо через рёбра.       И она поймала себя на мысли, что это правда. Её пальцы, будто без её ведома, всегда находили именно это место — чуть левее центра, где под кожей и мышцами отчётливее всего бился пульс.       Прага подняла голову, и его губы прижались к её лбу. Рука всё так же держала её ладонь прижатой к его груди.       Она сжала губы, вдавив их зубами так, что на внутренней стороне остался горький привкус. Она разжала губы, которые на мгновение, казалось, онемели от сжатия.       Андрес отпустил её. И она, ещё раз окинув взглядом кровать с безмятежно спящей дочерью, выскользнула в коридор.       Ванная комната встретила её густым запахом сырости и старого мыла. Она щёлкнула замком, задвинула задвижку, и только тогда позволила плечам опуститься. Закрыв слив чёрной резиновой пробкой, она повернула кран. Горячая вода с шумом хлынула в чугунную ванну, поднимая облака пара. Она села на холодный краешек, закрыла глаза.       Пар от горячей воды поднимался густыми клубами, обжигал ей лицо, слипал ресницы. Воздух в маленькой комнате быстро стал тяжёлым, влажным, трудным для лёгких. Горло пересохло, стало першить.       Она перекрыла воду резким движением. Внезапная тишина после шума показалась оглушительной.       Она вышла, направилась на кухню за водой, чтобы поставить бутылку рядом с ванной.        На кухне царил полумрак, только над раковиной горела тусклая дежурная лампочка. Она открыла холодильник, ослепительно белый свет вырвался наружу. Она достала бутылку с водой, конденсат с которой тут же оставил мокрый след на её ладони.       И тут сзади раздался хлопок. Она вздрогнула всем телом, что бутылка едва не выскользнула из её пальцев. Медленно повернула голову.       В проёме двери, уже отгородившей кухню от коридора, стоял Серхио. Он только что осторожно, намеренно бесшумно прикрыл дверь за собой.       — Я сделаю так, что Анхела на время ограбления будет с Карлой, — сказал он без прелюдий, без смягчений.       Мария медленно повернулась всем телом к нему. Пластик поддался давлению её пальцев и бутылка в её руке хрустнула.       — Спасибо, — её голос был плоским, лишённым даже оттенка эмоции. Она посмотрела не на него, а на бутылку, на конденсат, стекающий по гладким стенкам. Сделала шаг к двери.       Он следил за её движением, не шелохнувшись. И когда она была в двух шагах от него, он снова заговорил:       — Это не всё.       Прага замедлила движение, но не остановилась. Её спина оставалась прямой.       — Анхела будет с Карлой, — он повернул корпус в её сторону. — Но только на время ограбления. У меня тоже есть условие.       Она замерла. Всё её тело стало слушать, против её воли.       — Ты перестанешь готовиться к смерти, — он выдохнул эту фразу, и в ней не было просьбы. Это был приказ. — Ты должна выйти оттуда. И воспитать дочь. Не Карла, а ты.       Она наконец повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. И не увидела там привычной профессорской мягкости, робости, уступчивости. Увидела настойчивость. А за ней — глухой, немой испуг.       — Я и не собираюсь умирать, — её губа дёрнулась вниз, и она резко, почти яростно, сжала её зубами, закусив до боли, чтобы остановить дрожь.       Серхио тяжело выдохнул, прикрыл глаза на мгновение, как бы собираясь с силами. Потом открыл — и его взгляд точно попал в её зрачки, в самую глубь.       — Ты же весь день прощаешься с ней. Ты думаешь, я не вижу?       — Ты не Бог, чтобы всё видеть.       Она считала разговор исчерпанным. Всё, что она решила, уже свершилось где-то в будущем, стало неотвратимым. Её рука снова потянулась к холодной металлической ручке.       — Перестань себя винить. — Его голос заставил её замереть. Пальцы застыли в сантиметре от металла. Бровь её дёрнулась.       — Я хоть и не Бог, но понять могу. Тем более — тебя. — Он сделал шаг ближе, не нарушая дистанции. — Твои действия всегда имели тонкий расчёт. И куда глубже, чем можно посчитать на поверхности.       Она повернулась к нему, чуть склонив голову набок.       — Я долго не мог понять, что движет тобой. И оставить дочь с женщиной, которая спала с Андресом… это иррационально. — Он говорил медленно, разбирая её логику по косточкам. — Мария… ты не такая поверхностная, чтобы строить из себя раненую, обиженную женщину. Ты же винишь не Карлу — иначе ты бы не оставила ей дочь. Ты не винишь Андреса — иначе не осталась бы с ним. Это глубже, чем простая ревность. Где-то в глубине ты даже не считаешь это изменой, так ведь?       Он сделал паузу, а её пальцы на руке, всё ещё сжимающей бутылку, дрогнули.       — Но ты винишь себя.       В горле подкатила густая, едкая горечь. Она сглотнула.       — Ты винишь себя за то, что не спасла его тогда, — его голос стал мягче, но от этого только острее. — А этот факт их связи просто дает тебе повод прикрыть более глубокую рану, чтобы ты оправдано могла продолжать страдать, продолжая истязать себя. Когда ты последний раз спокойно спала?       Он будто ткнул пальцем в глубокую, гноящуюся рану, которую она тщательно бинтовала слоями показной стойкости.       В голове, словно из чёрного, запретного ящика, хлынули воспоминания. Монетный двор. Доверие, вверенное ей Профессором, обваливающееся с грохотом. Глаза Берлина, полные решимости умереть. Её палец, соскальзывающий с его рукава, когда Хельсинки утягивал её в тоннель. Последнее касание. Провал. Полный и абсолютный. То, что было ей поручено, — сорвалось в бездну. Все последующие свои панические атаки, все свои беспокойные, окутанные тревогой, сны.       — Как вы, психологи, говорите? Чтобы вылечить — нужно добраться до корневой травмы. До того самого события, которое всё запустило, — он прижал большой палец к указательному и среднему, подняв руку в чётком, почти хирургическом жесте. — Вот оно.       Он видел, как её глаза остекленели, как она ушла в тот момент. Именно это он и нащупал.       — Не говори, что это не так. Ты в глубине души сама это понимаешь. — Его голос стал тише. — Ты считаешь, что всё это — расплата. За свою ошибку. Считаешь её заслуженной. Ведь если бы ты тогда смогла убедить его не жертвовать собой… но, Мария, ты сделала всё, что могла... в тех условиях.       В её горле жгло. Пальцы на руке мелко подрагивали, и она сжала их в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Она моргнула, и голова её под тяжестью этих слов склонилась сильнее.       — Что ты хочешь от меня, Серхио? — она выдохнула это, пока голос не успел дрогнуть, не успел выдать ту хлипкость, что была внутри.       — Хватит заниматься самоуничтожением, Мария. Как тогда, с братом Кристиана. Ты же всегда винишь себя, если всё идёт не так, как ты хочешь. И грызёшь себя за это. Ты же тогда сбежала не от полиции, не от Кристина. Ты пыталась сбежать от себя.       Он шагнул ещё на полшага ближе. Она смотрела в пол, губы сжались. А потом — медленно, словно против веса, подняла глаза. Не на Серхио. На окно. На темноту за стеклом. Зрачки расширились — не от страха, а от понимания. Она увидела в этой темноте то, что он только что назвал.       — Так и с Андресом сейчас. Ты разрушаешь себя за то, что не смогла тогда помочь ему. Что твоих сил, твоей любви не хватило, чтобы предотвратить это. Не смей жертвовать собой, чтобы искупить эту вину.       — Ты боишься, что я испорчу этим план? — в её голосе прозвучала горькая, язвительная нота.       — Я боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты разрушила себя окончательно. Ты этого не заслуживаешь. Никто этого не заслуживает. Перестань помогать другим — и помоги в первую очередь себе. Иначе это не любовь. Это — мученичество.       — Я смотрю, тут все такие эксперты в наших с ним отношениях, — её голос сорвался на высокой, надтреснутой ноте, полной горечи и сарказма. — Все знают, как нам лучше.       — Я не указываю на твои ошибки. Я хочу помочь. Если ты снова будешь закапывать это в себе, ты разрушишь себя. Разрушь себя — ты убьёшь этим Андреса. Вы оба заслуживаете быть счастливыми после того, что пережили.       Он снял очки, протёр переносицу усталым жестом, и его глаза без стёкол казались голыми, уязвимыми.       — Начни с того, чтобы перестать винить себя за то, что ты не Бог. Ты не могла спасти его тогда в Монетном дворе. Но сейчас — ты можешь спасти себя. Ведь он жив и рядом с тобой. Но сейчас вы с ним держите друг друга в заложниках прошлого. Ты не можешь уйти, потому что твоё чувство вины приковало тебя к нему. Но нельзя жертвовать собой, чтобы искупить то, что изначально не было твоей виной.       Её дыхание стало частым, прерывистым, грудь вздымалась резкими рывками под тонкой тканью. Глаза жгло — не от слёз, а от ярости, от того, что её расковыривают живьём.       — Знаешь, кого я виню? — её голос стал громче, хриплым, а бровь дёрнулась вверх, вычерчивая на лбу резкую складку. — Тебя! Тебя, Серхио!       Она резко шагнула вперёд, и ткнула указательным пальцем ему в грудь точно в солнечное сплетение. Его плечи инстинктивно сжались, он задержал дыхание.       — Именно из-за тебя это всё! — с каждым словом её голос набирал силу, срывался на крик, а слёзы, наконец вырвавшиеся наружу, заливали лицо горячими потоками. — ТЫ позвал меня в этот чёртов Монетный двор! Это ТЫ повесил на меня ответственность за него! Именно ты! И ТЫ не спас Андреса! Ты знал, что он может пожертвовать собой! Ты знал и ничего не сделал, кроме как переложить это на меня! Даже не сказал, что он это планирует! Именно ТЫ не сказал мне о том, что он остался жив, когда весь год я оплакивала его, думая, что он мёртв! Мёртв, защищая меня! И это ТЫ не сказал мне, что он трахал мою сестру, когда я думала, что его больше нет!       Она кричала, голосовые связки рвались на пределе, голос становился хриплым, сиплым, но не стихал. Горло сохло, горело, а из глаз текли слёзы, смывая всё — и маску, и гордость, и эту страшную, выстраданную решимость.       — Да ты обязан мне! Потому что это ТЫ втянул меня в это! И всего бы этого не было, если бы ТЫ тогда меня не выдернул из того покоя, которого я жаждала всю свою жизнь!       Профессор медленно качал головой из стороны в сторону. Внутри у него всё дрожало, сжималось от её боли, которую он видел теперь обнажённой. Но внешне он сохранял спокойствие — стену, о которую она билась.       — Вот она, причина. А это всё… — она обвела рукой вокруг, дрожащей, мокрой от слёз и конденсата с бутылки, — …следствие. Следствие твоего грёбанного плана. Тебе-то по ночам как спится после этого? Спокойно?       — Именно поэтому я с тобой сейчас и говорю, — его голос прозвучал, когда она сделала паузу, захлёбываясь гневом. Он был спокоен, но внутри сжат, как пружина. — На мне тоже есть груз ответственности. И за тебя тоже.       — Да ты… — её голос охрип, но не сдавался. — Ты грёбаный эгоист! Тебе плевать на мои чувства! Тебе лишь важно то, чтобы я не разрушила твой план! Даже когда ты знал, что я его полюбила, ты продолжал вести эту игру только ради плана. Тебе было глубоко наплевать, что я чувствую и как я буду с этим жить! Всегда так было! Как с Монетным двором так и сейчас.       — Это не так… — тихо, но очень чётко сказал он. Он смотрел на неё — на то, как она разбита изнутри. Полностью. На части. И её срыв, эта буря ярости и слёз, только подтверждала его слова.       — Не строй мнимую заботу обо мне и о том, что ты переживаешь за меня, — она отпрянула на шаг назад. Дыхание её было тяжёлым, прерывистым, каждое слово давалось с усилием. — Раньше надо было об этом думать. Знаешь, в чём разница между нами? Я свою вину ношу. А ты свою — продаёшь под видом мнимой заботы.       Ему было больно. Острая, глухая боль под рёбрами, не от её слов, а от её вида. От осознания, что в одной из причин этого ада действительно был он. Он это понимал и нёс этот груз. Но главный корень, чёрный и извилистый, уже был им обнажён в самом начале, которые она все же признала и озвучила.       — Если ты войдёшь в Банк с мыслью, что тебе необязательно выходить… ты предашь Анхелу. Ты умрёшь, а им жить с этим? Ты знаешь, какого это — терять того, кого любишь. Хочешь, чтобы Андрес пережил это же? Чтобы Анхела росла без матери?       Он сделал шаг ближе. Решительно и неумолимо. Он видел, как подрагивают её губы, как под тонкой кожей на щеках заиграли мелкие, нервные мышцы. Слёз уже не было — они выгорели в гневе. Но глаза были влажными, блестящими. Её пальцы сами потянулись к кулону на шее. Она сжала его в кулаке так, что металл впился в ладонь. Потом — разжала пальцы. Кулон упал обратно на грудь.       — И если ты этого не хочешь, то признай в себе наконец-то это. Прошлое — не твоя ответственность. А ваше будущее — в твоих руках. Твоя любовь к ним — твоя сила, а не твоя слабость. Если ты сгоришь — сгорит и он. И Анхела останется с тенью отца и чужой тётей. И это будет не спасение, а твой последний, самый страшный провал.       Он смотрел на неё, не отрываясь. Видел, как её веки, отяжелевшие от боли и усталости, медленно смыкаются. Как дыхание, ещё недавно рваное и частое, становится глубже, тяжелее, будто она впервые за долгое время пыталась вдохнуть полной грудью. Она прикрыла глаза, и в этой темноте под веками его слова, отточенные и жёсткие, падали куда-то вглубь. Не в уши, а прямо в ту самую рану, которую он только что вскрыл, и начинали жечь уже по-другому.       — И я говорю это тебе только потому, что мне как раз не всё равно. Даже если ты считаешь, что мне, как ты выразилась, плевать на твои чувства. Это не так. Через три дня мы входим в Банк. Будь рядом с Берлином. Дай ему чувствовать твою любовь, я не твое самоистязание.       Серхио выдохнул — долгим, усталым выдохом, словно только что завершил сложнейшую операцию. И она открыла глаза. Медленно, с невероятным усилием, подняла их на него. И увидела, как в его позе, только что такой собранной и твёрдой, снова проступила знакомая робость, натянутая, неестественная, будто он скинул доспехи Профессора и снова стал просто Серхио — виноватым, уставшим, напуганным за неё братом.       — Что Анхела будет с Карлой — скажешь ему сама. Завтра ребёнка нужно будет перевести. Если ты еще не передумала.       Он потянулся к ручке, повернул её и открыл дверь. И тут же наткнулся взглядом на силуэт, прижатый боком к стене в нескольких шагах от кухни, в глубокой тени коридора. Серхио дрогнул всем телом, мелкой, испуганной судорогой.       Палермо стоял, непринуждённо облокотившись, и медленно вращал в длинных пальцах пустой бокал, на дне которого оставался лишь золотистый след чего-то крепкого.       Серхио, побледнев, испуганно бросил взгляд через плечо на Прагу, застывшую в дверном проёме, и, не сказав больше ни слова, резко шагнул в сторону и засеменил прочь, растворившись в темноте коридора.       Мария чуть сузила глаза, её взгляд, острый и холодный, впился в силуэт в тени.       — Пу-пу-пу… — Мартин сжал губы в игривую, беззвучную трубочку, покачал головой, затем поднял бокал, прогнал по нему последние капли жидкости и опрокинул в себя до дна. — Любопытно…       Мария стиснула зубы. Она бросила на него взгляд, полный такой немой, концентрированной ярости. Но, сделав короткий, шумный вдох, она резко развернулась и быстрыми, отрывистыми шагами прошла мимо него, не оглядываясь. Поток воздуха от её движения заставил его сильнее вжаться в стену, и он вскинул руку с теперь уже пустым бокалом вверх, в игривом, почти клоунском жесте уклонения от несуществующего удара.       Он наблюдал, как её силуэт растворяется в темноте. Уголок его рта дрогнул в улыбке — медленной, хищной. Он повертел пустой бокал в пальцах, ловя последние отблески света.