Часть 18

      Ночь была не сном, а тягучим промежутком между мыслями, которые накатывали одна за другой, не давая ни на секунду отпустить сознание в темноту. Прага ворочалась с боку на бок, простыня сминалась под ней, но даже физическая усталость не могла пересилить внутреннюю тревогу.       Слова Серхио вифсели в воздухе, врезались в ритм дыхания, и она снова и снова прокручивала их, пытаясь выстроить из них хоть что-то. Крутила свои слова, пыталась выстроить цепочки, прогнозы. Диалог в голове повторялся как на пластинке, которую никто не может сменить на другую музыку.       Но перед глазами всплывало другое лицо — с прищуренными глазами и усмешкой, застывшей в уголках губ.       — Палермо… — сорвалось с губ едва слышно.       Она резко села на кровати, сбросив с себя одеяло. Повернула голову к Берлину. Андрес спал рядом, его рука накрывала её ладонь. Мария посмотрела на его пальцы, потом запрокинула голову и глубоко вдохнула, зажмурившись, будто решала в уме сложную задачу.       Она бесшумно встала и вышла в коридор. У двери Палермо замерла, осторожно осматривая дерево полотна, а затем медленно повернула голову в сторону длинного, погружённого в полумрак коридора. И решительно направилась туда.       Дверь на кухню открылась без звука. Она вошла и сразу встретилась взглядом с тем, кто сидел за столом, отодвинутым к стене. Палермо не отвел глаз, а Прага лишь чуть склонила голову, будто подтверждая факт его присутствия, на что и надеялась, идя сюда.       Мария прошла к шкафчикам и достала бутылку виски, зажав горлышко между пальцами. Следом — два стакана.       Мартин наблюдал за каждым движением. Когда стаканы со стуком опустились на стол, его взгляд скользнул по её рукам, по бутылке, по стаканам, будто взвешивая намерения, прежде чем они будут озвучены.       — Как самочувствие, дорогая? Решила сменить липовую амнезию на алкогольную кому? — Он брезгливо кивнул в сторону бутылки, потом откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Боюсь, тут маловато, чтобы ты забыла всё то дерьмо, которое сегодня выплеснула на нашего святого Серхио.       Мария подняла на него глаза, но промолчала. Одним движением скрутила крышку и наполнила оба стакана до половины. Один из них она толкнула, и он проскользнул по столу в сторону Палермо так, что несколько капель выплеснулось на дерево. Стакан замер у его руки, и он лишь приподнял пальцы, чтобы не касаться стекла.       — Если пришла изливать душу в надежде на сочувствие — ошиблась адресом. Здесь не кабинет исповеди и не спальня Берлина, где ты кормишь его своей ложью, — он цокнул языком. — Или хочешь использовать на мне свои... дешевые психологические штучки?       Прага взяла свой стакан и выпила залпом. Жидкость обожгла горло, ударила в грудь. Мария на секунду задержала дыхание, не позволяя себе сморщиться или закашляться.       — Я пришла сюда выпить. — она поставила стакан на стол с глухим стуком. — Пытаться понять, что у тебя в голове — всё равно что копаться в мусорном баке. Мне плевать, что ты там чувствуешь или слышишь.       Палермо медленно перевёл взгляд с пустого стакана на её пальцы, сжимающие стекло, и наконец — в её глаза.       — Я не буду с тобой пить, — отрезал он.       — Больно надо, — она снова наполнила свой стакан до половины, не глядя на Мартина.       Потом села напротив, взяла бокал в обе руки, будто согревая пальцами, и сделала один большой, медленный глоток. Не ставя стакан на стол, подняла на Палермо глаза.       — Ну, — Мартин взял свой стакан и сделал маленький, почти церемонный глоток. — Говори, что тебе нужно?       Мария слегка покачала стаканом, наблюдая, как виски оставляет маслянистые разводы на стенках.       — Ничего, — ответила она тихо, не отводя взгляда от его лица. — Ты ведь всё равно не веришь ни одному моему слову. Так какой смысл мне что-то просить тебя?       Палермо поставил стакан на стол, но руку не убрал, продолжая сжимать стекло.       — Боишься, что я расскажу всё Андресу? — он покачал головой, и на губах появилась кривая усмешка. — Всё это... занятно было узнать.       Она медленно опустила руку со стаканом и посмотрела Палермо прямо в глаза.       — Расскажи.       Его усмешка дрогнула от спокойствия её тона, от отсутствия в нём даже намёка на панику.       — Расскажи ему, Палермо, — повторила она, голос ровный, почти монотонный. — Иди прямо сейчас в его комнату, разбуди его и вывали всё это. Давай.       Она придвинулась ближе, глаза чуть сузились, выхватывая каждую микроскопическую реакцию на его лице. Палермо прищурился, вглядываясь в её черты.       — Облегчи мне задачу, давай. В этих стенах слишком много тех, кто хочет меня "спасти", а мне уже тошно от этой заботы. Ты — единственный, кому на это плевать. Иди. Меня это никак не тронет.       — Думаешь, что на мне это сработает? — Палермо прищурился в ответ, выискивая блеф. — Это же банально, Прага. И слишком предсказуемо. Это ведь обратная психология, да? Твои манипуляции слишком прозрачны для меня.       — Нет, Палермо. Не угадал, — она медленно откинулась на спинку стула, расслабляя плечи, будто сбрасывая с них невидимый груз. — Можешь поднести ему всё на блюдечке. Золотую каёмочку подать? Мне на всё уже так... наплевать.       — О, разумеется! — он театрально закатил глаза к потолку и всплеснул руками. — Глядите-ка, святая великомученица Пражская! Я забыл! О, простите! Ты ведь собралась принести себя в жертву на алтарь этого ограбления. Какое возвышенное геройство.       Мартин подался вперёд, ещё больше сокращая дистанцию между ними. У Марии застыл стакан у губ, она на секунду замерла, глядя прямо в его горящие, насмешливые глаза, а потом сделала медленный, глубокий глоток.       — Тебе просто нужно быть центром, — прошипел он. — Единственной планетой, вокруг которой вращается его вселенная. Ты слишком любишь эту власть над ним, чтобы так просто её бросить. Остаться в Банке? Навсегда? Не смеши меня. Ты не бросишь этот трон.       Алкоголь разлился по телу. Мария чувствовала ощутимую слабость. Палермо замолчал, опустил глаза и сделал глоток.       — Бедный Серхио, на это купился. Перестань строить из себя великую мученицу, Прага. Жаль, он не видит, что это — фальшь! Вранье! Я не верю в эту вину, которая якобы изъедает тебя изнутри. — он демонстративно поморщился, будто учуял запах гнили. — Фу! Чтобы чувствовать вину, нужна совесть. А у тебя её нет. Ни капли.       Он чуть наклонился вперед, вглядываясь в её лицо, как в сломанный механизм.       — Твой синдром главного героя… — он прищурился. — Ведь перед каждым у тебя своя роль. Перед Берлином — хрупкая, бедная, нежная и раненная Прага, которую нужно оберегать от каждого сквозняка. Перед Профессором ты расчётливая манипуляторша, которая сможет сохранить контроль в команде, но сейчас играет в раненую совесть, чтобы он вечно чувствовал себя твоим должником. Перед остальными — ты непробиваемый аналитик, стена из логики и расчёта, которая никому не позволяет увидеть трещину. Ты говоришь ровно столько, сколько нужно... улыбаешься ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов. А передо мной... передо мной ты сидишь… — он окинул её коротким презрительным взглядом, — …такая высокомерная дрянь, которая думает, что всё еще держит ситуацию за горло. Если бы у тебя там хоть что-то болело, — он с силой постучал костяшками пальцев себе по груди, — если бы всё то, о чём ты так громко кричала Серхио, было правдой, ты бы сейчас не сидела здесь с этим ледяным лицом. И не отвечала бы мне так… дерзко. Слишком много контроля для умирающей души.       Мария чуть склонила голову. Её скулы напряглись, а в глазах на мгновение вспыхнул опасный блеск, который не смог размыть даже виски.       — Я вижу тебя насквозь, Прага. Если они верят твоим сказкам и в "спектакль одного актёра", то я — нет. У меня здесь, — он покрутил указательным пальцем у своих глаз, — сканер. И он просканировал тебя быстро. Ты ведешь себя так, как тебе удобно в данную секунду. В своих личных, эгоистичных целях. Тебе нужен этот адреналин, эта власть. Ты ведь любишь, когда от твоего "тонкого расчёта" зависят жизни.       Палермо резко встал, опираясь ладонями о стол и нависая над ней.       — В Монетном дворе тогда ты бы лишилась не Берлина. Ты лишилась бы своей любимой игрушки. Ты ведь думала, что под твоими чарами он будет вечно ходить на поводке, заглядывая тебе в рот. Но Берлин не бывает под контролем. Никогда. Профессор прав: ты просто проиграла войну. Свою личную войну. Твоя хвалёная логика дала осечку. Ты просто хочешь вернуть полный контроль над ним и подаешь это под соусом "великой любви".       Он медленно кивал, убеждённый в своей правоте.       — Да, Прага. Тебе нравится, что такой человек, как Берлин, находится в твоей полной власти. И ты выбираешь методы всё изощреннее, всё тоньше… чтобы держать его… Не надоело еще строить из себя великую страдалицу? Не слишком ли заигралась в этот цирк? Ты провалилась! Как аналитик! А теперь пытаешься выкупить свою совесть этой дешевой театральщиной. — он сделал глубокий вдох, переходя на крик. — Ты — сука! Ты грёбаная сука, Прага, которая любит только себя и свой триумф, которого у тебя тогда не случилось! Потому что он решил это сам, не спросив твоего разрешения!       Он тяжело упал обратно на стул, словно силы внезапно кончились. Мария смотрела на него не моргая. Она на секунду опустила взгляд на стол, но тут же снова подняла глаза на Палермо.       — Знаешь, что самое противное? — добавил он уже тише, почти доверительно. — Ты ведь и сама в это веришь. Ты так завралась, что сама поверила в свою святую миссию по его спасению. Но мы оба знаем… сейчас ты здесь только ради того, чтобы снова почувствовать, как он сжимает твою руку и ждет команды "фас".       Он выдохнул. Тяжело. Прага медленно поднесла стакан к губам, сделала глоток, и так же медленно поставила его на стол. Скулы сжались, губа чуть дрогнула, и она силой их заставила разжаться.       — Что? Больно слышать правду? А, Прага? Ведь только я могу тебе сказать это в лицо.       — Ты так отчаянно ищешь во мне грязь только потому, что не можешь признать очевидное, — начала она, и её голос был пугающе мягким, тягучим от виски. — Ты хочешь, чтобы я была манипулятором. Тебе так проще... Легче верить в "поводок" и "игрушки", чем в то, что он добровольно пошел на смерть ради женщины, которая этого не стоила.       — О, Прага… — он сокрушенно закачал головой. — Я же говорил, что знаю, как у вас всё начиналось. Мне Серхио рассказал всю вашу историю, от первого до последнего акта вашей "любви".       Он показал пальцами кавычки прямо перед её лицом. Прага чуть свела брови, и в её взгляде на мгновение промелькнула настороженность.       — О, да! — Палермо активно закивал, наслаждаясь её реакцией. — Удивительно, правда? Серхио мне рассказывал... Не вини его, Серхио не виноват, что выложил мне всё. Но то, как ты играла Берлином тогда… как выстраивала схемы, планы, чтобы привязать его к себе, как собачку на "поводок". — Палермо горько улыбнулся. — Как жаль, что Берлин забыл это. А ты ведь продолжаешь это делать и сейчас... И что мы снова видим?       Она чуть любопытно вскинула брови, но они тут же под напряжением сползли вниз.        — Вранье! Сплошное, бесстыдное вранье! Вот эта твоя показная жертвенность… Хотела бы подохнуть в Банке — сделала бы это тихо. А не разыгрывала бы драму на глазах у всей команды. Наверняка, и Серхио этим манипулируешь.       Он театрально, молебно сложил руки перед грудью и поднял глаза к потолку, кривляясь.       — "О, Андрес! Наша Прага решила принести себя в жертву, нужно что-то делать! Мы же не дадим ей умереть, ведь так? Она же так страдает! Ей так больно! Она же так тебя любит! Ой-ой-ой, бедная наша несчастная… будь с ней рядом, Андрес, не дай совершить эту ошибку." Фу! — он резко опустил руки и скривился от отвращения. — Ты ведь этого ждала? Что Профессор побежит к Берлину, захлебываясь от ужаса? Так ты это задумала? Ты сама его спровоцировала на этот разговор, верно?       Алкоголя в крови было уже слишком много. Слова Палермо больно кольнули её где-то в груди, но Мария лишь усмехнулась ему в ответ. Горько, криво.       — Ты закончил? — тихо спросила она, разглядывая дно своего стакана, потом быстро подняла на него взгляд, не поднимая головы. — Или у тебя в запасе еще... пара дешевых спектаклей?       — О, Прага! Для тебя у меня всегда найдется свободная ложа в первом ряду, — он допил последний глоток на дне и наполнил стакан снова.       Мария чувствовала, как виски окончательно берёт верх. Спирт ударил в затылок тяжелой волной, размывая острые углы кухни, делая свет лампы над столом расплывчатым, а голос Мартина — отдалённым, словно доносящимся через слой ваты. В голове стало подозрительно тихо.       Их диалог замедлялся, слова растягивались, паузы между фразами становились длиннее, тяжелее. Они оба были пьяны настолько, что грань между реальностью и их взаимной ненавистью окончательно стерлась.       —... запомни, дорогая: там, внутри… может случиться всякое. И если твоя жизнь окажется на волоске, а я буду единственным, кто сможет её удержать... моя рука... моя рука даже не дрогнет тебе навстречу. Я с удовольствием посмотрю... посмотрю, как ты пойдёшь на дно. И с большим удовольствием выпью на твоих поминках, — он поднял стакан к верху. — Твоё здоровье.       Мария улыбнулась уголком губ. Короткий, сухой смешок — тихий выдох через нос.       — Сделай милость, Палермо... Поступи именно так. — Она снова поднесла бокал к губам, глядя на него с ледяным, почти отстранённым вызовом. — Жаль только, я пропущу момент, когда Берлин узнает, что ты стоял и смотрел, как я умираю.       — Думаешь, он будет долго горевать? — Палермо издал лающий, невесёлый смешок и снова закатил глаза. — Боже правый! В его жизни было столько женщин... Берлин меняет их как перчатки и влюбляется, как в последнюю, но все равно по итогу на смену приходит новая.       Уголок его губ пополз вверх в ядовитой, торжествующей усмешке. Он выдержал паузу, смакуя момент.       — Хах, он ведь даже твою сестру трахал... Так что ты не первая в этом списке, и уж точно не последняя.       Веки Марии чуть дрогнули, и она медленно покачала головой. Потом, после медленного выдоха, язвительно цокнула языком и посмотрела на него с такой холодной, аналитической жадностью.       — И всё же в этом списке... я всё еще не наблюдаю твоего имени, — она язвительно улыбнулась. — Больно слышать правду, да?... Палермо...       Она выплюнула его имя. Видела, как он сжал челюсть, и снова потянулась к бутылке, чтобы наполнить стакан. Но в этот момент в дверном проёме возник силуэт.        Андрес стоял, прислонившись к косяку. Его глаза были затуманены сном, волосы взъерошены, ворот пижамной рубашки расстегнут, обнажая ключицы. Он замер, переводя взгляд с Марии на Мартина.       На его губах сначала мелькнула лёгкая, почти умилённая улыбка — будто он застал детскую шалость. Но через секунду взгляд упал на пустую бутылку, на то, как Мария держит стакан, на её раскрасневшиеся щёки. Улыбка не исчезла, но стала менее читаемой, а лицо странно, почти незаметно напряглось.       Мартин тяжело выдохнул и поставил стакан на стол.       Мария медленно, с усилием, склонила голову набок, разглядывая его. Угол обзора поплыл, и Берлин в дверях показался ей видением — размытым, нереальным. Её рука на долю секунды замерла в воздухе, а потом плавно, почти картинно опустилась.       — Не смотри на неё так, Андрес. Это я виноват... Спровоцировал бедную девочку на бокал-другой. Мы вспоминали старые добрые времена... ну, те, что ещё остались в памяти. Оказывается, у твоей Праги отличная выдержка. Я впечатлён.       Берлин ничего не ответил Мартину. Но на словах про память его скулы дрогнули, под кожей пробежала мелкая судорога. Он молча подошёл к столу. Его пальцы коснулись руки Марии, и он осторожно, но непреклонно забрал у неё стакан.       — Тебе нельзя крепкий алкоголь в таком количестве, — произнёс он тем самым вкрадчивым, гипнотическим тоном, который не терпит возражений и ставит точку в любом споре.       Он развернулся к раковине. Послышался звук выплёскиваемой жидкости — сначала из стакана, а потом из бутылки. Андрес выливал виски методично, без тени сожаления, будто избавлялся от яда.       — Это кощунство... — бросил ему в спину Палермо с искренней, почти болезненной досадой в голосе.       Берлин поставил пустую бутылку на столешницу и повернулся к Марии. Он подошёл вплотную, взял её лицо в свои ладони. Кожа рук у него была прохладной, и этот контраст с её пылающими щеками заставил её сморщиться.       Он поднял её голову, заставляя смотреть прямо на него.       — Ты как? — его голос звучал мягко, почти шёпотом, но в глазах светилось стальное, не отпускающее беспокойство.       Мария полностью расслабила шею, позволяя голове обмякнуть в его ладонях. Прижалась щекой к его правой руке и прикрыла глаза, чувствуя, как мир окончательно перестаёт вращаться, а пол под ногами будто уплывает куда-то в сторону.       — Понятно, — вздохнул Берлин. Он на мгновение задержал большие пальцы на её скулах. — На сегодня аудиенция закончена.       Он обернулся к Палермо. Его взгляд стал острым и сухим, смывая всякую сонливость, возвращая в позу ту самую, фирменную выправку.       — Иди спать, Мартин. И постарайся впредь не спаивать мою будущую жену, когда тебе станет скучно наедине со своими демонами. Её я донесу сам.       Палермо поднялся. Проходя мимо Берлина, он остановился вплотную, прижавшись плечом к его плечу, и повернул голову, чтобы их глаза встретились на уровне. Опустил глаза, пока Берлин бережно держал лицо Марии в своих ладонях.       Палермо смотрел на его пальцы. Этот контраст между стальной хваткой Андреса в делах и его пугающей мягкостью с этой женщиной действовал на него как кислота. В его глазах отражалась не просто ненависть к Праге, а тихая, изматывающая боль человека, который в очередной раз оказался лишним на этом празднике чужой близости. Но затем он перевел взор на саму Марию.       Еще минуту назад она хлестко и ядовито парировала каждый его удар, её глаза горели пьяным, но всё ещё холодным вызовом, а теперь... теперь она просто безвольно лежала щекой на ладони Андреса, обмякнув, будто у неё не осталось сил даже на вдох. Палермо коротко, едва слышно хмыкнул. Его губы искривились в сухой, понимающей усмешке.       Он был уверен: эта внезапная беспомощность — лишь финальный штрих её спектакля, самый верный способ заставить Берлина окончательно потерять голову от желания её защитить. Она была воплощением покорности и хрупкости, но Мартин готов был поклясться, что чувствует, как под этой маской "выключенного" сознания продолжает работать холодный, трезвый механизм.       — Если быть честным, — он посмотрел на Марию, а потом медленно перевёл взгляд обратно на Андреса, — это она меня споила...       Он бросил это как случайную мысль и вышел.       Берлин не стал дожидаться, пока за Палермо закроется дверь. Он плавно наклонился, и его руки скользнули под её лопатки и колени. Он подхватил её одним слитным движением, будто она ничего не весила.       Мария не вздрогнула и не издала ни звука. Она лишь инстинктивно, с какой-то пугающей точностью, нашла своё место в его руках. Её голова покорно легла ему на плечо, а ладонь, та самая ладонь, которая секунду назад тянулась к бутылке, теперь медленно поднялась и легла ему на грудь, прямо над сердцем. Пальцы привычно зацепились за ткань пижамной рубашки.       Андрес прижал её к себе теснее, ощущая сквозь тонкий хлопок жар её тела и запах виски. В полумраке кухни его лицо оставалось непроницаемым, он спрятал подбородок в её волосах.       Он нёс её по темному коридору монастыря. Шаги Берлина были мягкими, почти бесшумными. В этой тишине Мария слышала только его ровное дыхание и глухие удары сердца под своей ладонью. Казалось, она окончательно провалилась в забытье, но её пальцы на его груди время от времени едва заметно сжимались.       Андрес осторожно опустил её на замятые простыни. Он начал снимать с неё обувь, его движения были предельно бережными, почти ритуальными.       Берлин задержался на секунду, поправляя край одеяла, а затем выпрямился и бесшумно направился к выходу.       — Ты куда-а?... — её голос донёсся из подушки — тягучий, надломленный, с той самой пьяной хрипотцой, которая делает слова почти неразличимыми.       Берлин замер у двери. Он не оборачивался, но по тому, как он чуть склонил голову, было понятно, что он внимательно ловит каждый звук.       — За водой, моя дорогая, — ответил он мягко, и в его тоне проскользнула едва уловимая ирония. — После такого впечатляющего количества виски твой организм скоро объявит тебе войну. И поверь, вода будет единственным союзником, которого ты захочешь видеть рядом в ближайшие несколько часов.       Он вышел, и тихий щелчок двери отрезал комнату от остального монастыря. Секунду Мария лежала неподвижно, но как только шаги Андреса затихли в коридоре, её пальцы судорожно впились в край подушки. Она медленно, с силой подтянула её к себе, прижимая к голове. Сжалась в комок, спрятав лицо в мягкой ткани.