Глава 2.

Звонок на первый урок звучит как похоронный марш. Мики сидит за третьей партой у окна и смотрит, как класс постепенно заполняется людьми. Они заходят по одному, по двое, громко переговариваются, смеются, хлопают друг друга по спинам. Кто-то пробегает мимо, задевая её парту плечом, и даже не извиняется. Кто-то, наоборот, окидывает её долгим взглядом — от красных волос до поношенных кед — и отводит глаза, когда она смотрит в ответ. Юмико сидит рядом и что-то быстро пишет в тетради, покусывая колпачок ручки. Она уже успела рассказать Мики про половину класса, но Мики не запомнила имён. Все они сливаются в одно серое пятно, как стены этого коридора. И только один человек в комнате не сливается. Рэй сидит на последней парте у окна — в двух рядах от неё, достаточно далеко, чтобы не чувствовать его дыхание, и достаточно близко, чтобы видеть каждое движение. Он откинулся на спинку стула так, что две ножки оторвались от пола, и теперь он раскачивается вперёд-назад с видом человека, которому абсолютно плевать, упадёт он или нет. Голова запрокинута, волосы рассыпались по спинке, глаза смотрят в потолок. На его лице застыло выражение скуки — той особенной, хищной скуки, когда человек готов разорвать кого-нибудь просто ради развлечения. Он даже не смотрит на Мики. И это, почему-то, бесит больше, чем если бы он пялился. — Сейчас Горилла придёт, — шепчет Юмико, наклоняясь к её уху. — Ты только не пугайся, он страшный только с виду. На самом деле он норм. — Горилла? — Классный руководитель. Ишида-сенсей. Его так прозвали за... ну, внешность. И за то, что он однажды сломал дверь кулаком. Мики смотрит на неё с выражением «ты издеваешься?», но Юмико серьёзна. Дверь в класс открывается с грохотом, и Мики понимает, что прозвище было не преувеличением. Ишида-сенсей — это гора мяса в дешёвом костюме. Плечи шире дверного проёма, шея как у борца сумо, бритую голову пересекает старый шрам, который тянется от виска до затылка, как трещина на асфальте. Он тяжело топает к учительскому столу, и под его шагами, кажется, дрожит пол. Лицо у него грубое, с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, которые смотрят из-под нависших бровей с такой силой, что хочется вжаться в стул. — Тихо, — говорит он, и голос у него низкий, рокочущий, как у медведя перед спячкой. Класс замолкает мгновенно. Рэй перестаёт качаться. Не потому, что испугался — Мики видит его лицо, и на нём нет ни капли страха, — а потому, что ему, видимо, стало интересно. Горилла — Мики уже мысленно называет его так — окидывает класс тяжёлым взглядом, останавливается на Мики и кивает. — Сайто. Выходи к доске. Мики встаёт. Она чувствует на себе взгляды — десятки глаз, которые изучают её, оценивают, примеряют на себя. Она идёт к доске ровным шагом, не опуская головы, не сутулясь Она останавливается у доски, поворачивается лицом к классу и ждёт. — Представься, — говорит Горилла, и в его голосе нет ни злости, ни дружелюбия. Просто факт. Делай, что сказано. Мики смотрит на класс. Тридцать пар глаз. Тридцать чужих жизней, которым нет до неё дела, но которым почему-то надо, чтобы она сейчас открыла рот и что-то сказала. — Мики Сайто, — говорит она громко, чётко, с вызовом. — Прибыла из Токийской академии. Люблю тишину. Ненавижу, когда лезут в душу. Всё. Она замолкает и пробегается взглядом по лицам. Первая парта, слева. Девушка с жидкими волосами мышиного цвета, которая смотрит на Мики с таким выражением, будто та — говно на её новеньких туфлях. У неё острый нос и тонкие губы, поджатые в брезгливой усмешке. Мики мысленно ставит на ней клеймо «стерва» и двигается дальше. Вторая парта, справа. Парень с прыщавым лицом и масляными волосами, зачёсанными набок. Он смотрит на неё с откровенным интересом, облизывает губы, и Мики едва сдерживается, чтобы не скривиться. Мики запоминает его лицо, чтобы держаться подальше. Третья парта, центр. Девушка с короткой стрижкой и глубокими кругами под глазами. Она не смотрит на Мики. Она смотрит в свою парту, в одну точку, и её пальцы мелко дрожат на коленях. Мики испытывает что-то похожее на жалость, но сразу же давит это чувство. Жалость — роскошь, которую она не может себе позволить. Взгляд скользит дальше. Ещё несколько лиц — обычных, ничем не примечательных. Те, кто будут просто учиться и делать вид, что их это всё не касается. Те, кто попытаются подружиться, потому что Мики выглядит опасно, а опасных в этой школе уважают. Те, кто будут шептаться за спиной. И наконец — последняя парта, окно. Рэй так и сидит, запрокинув голову. Он не смотрит на неё. Он смотрит в потолок, где медленно вращаются лопасти вентилятора, и на его лице — маска вселенской скуки. Его стул продолжает раскачиваться вперёд-назад, вперёд-назад, и Мики почему-то считает эти движения. Раз. Два. Три. Он единственный, кто не повернул голову, когда она начала говорить. Единственный, кому плевать. В классе поднимается рука. Та самая Акико, с острым носом. — Сайто, — говорит она сладким голосом, в котором явно спрятана игла. — Говорят, ты из элитной школы. Как Рэй? Мики чувствует, как её пальцы сжимаются в кулак за спиной. — Да, — отвечает она коротко. — И что же ты там делала? Училась на отлично? — продолжает Акико, и её подружки хихикают на заднем плане. Мики смотрит на неё в упор. В голове проносится мысль: «Скажи им. Скажи, за что тебя выгнали. Посмотрим, как они захихикают». Она не говорит. — Училась, — отвечает она ровно. — А потом меня перевели. Следующий вопрос. Руку поднимает парень с третьей парты. Светлые волосы, спортивная форма под пиджаком, уверенная улыбка. Из футбольной команды. — А ты правда подожгла парня? — спрашивает он без обвинения, и класс затихает. Мики смотрит на него. Долго. Так долго, что он начинает нервно переминаться. — Правда, — говорит она наконец. — Ему понравилось. В классе смеются. Не все, но многие. Кто-то нервно, кто-то восхищённо, кто-то с оттенком страха. Горилла хлопает ладонью по столу — звук получается такой, будто ударили куском мяса о разделочную доску. — Хватит вопросов, — рычит он. — Сайто, садись. Мики идёт на место, чувствуя спиной взгляды. Она не оборачивается. Не смотрит на Рэя, хотя ей отчаянно хочется проверить, смотрит ли он на неё сейчас. Она садится, и Юмико тут же хватает её за руку. — Ты крутая, — шепчет она восхищённо. — Я бы на твоём месте описалась. — Ещё чего, — бормочет Мики. Горилла начинает урок. История. Период Эдо, что-то про самураев и сегунов. Мики пытается слушать, но слова влетают в одно ухо и вылетают в другое, не задерживаясь. Она смотрит на доску, на меловые иероглифы, и думает о своём. Тот парень, которому она подожгла волосы, звали Кенджи. Кенджи Хитоши. Сын владельца сети ресторанов, красивый, богатый, с идеальными волнистыми волосами, которые он укладывал гелем каждое утро. Он был популярен. Он был жесток. Он любил распускать руки и говорить, что это «просто игра». К нему никто не прикасался, потому что его отец мог купить любую школу. Он прикасался к Мики. Один раз. На вечеринке, куда её затащила подруга. Он положил руку ей на талию, сжал и прошептал на ухо: «Такие стервы всегда горячие.». Мики тогда улыбнулась. Взяла со стола зажигалку — ту самую, дешёвую, прозрачную, с зелёным пластиком — и поднесла к его чёлке. Волосы вспыхнули мгновенно. Кенджи закричал. Кто-то смеялся. Кто-то тушил его курткой. Мики стояла и смотрела на огонь, чувствуя странное спокойствие. Потом была полиция. Родители. Совет директоров. Её исключили. Она не жалеет. Она бы сделала это снова. На её парту падает бумажный комок. Мики вздрагивает и смотрит на него. Он лежит прямо на раскрытой тетради, смятый, с неровными краями. Она поднимает глаза. Рэй сидит на своём месте, всё так же откинувшись на стуле, и теперь он смотрит на неё. Его глаза блестят. Он приподнимает бровь — иди, мол, прочитай. Мики разворачивает записку. Почерк небрежный, торопливый, с резкими углами. «Злючка, у тебя на юбке пятно.». Она чувствует, как кровь приливает к лицу. Быстро, непроизвольно, она бросает взгляд на свою юбку — чисто. Никакого пятна. Идиот. Она сжимает бумагу в кулаке и поворачивается к нему. Рэй ухмыляется во весь рот. Он знал. Он знал, что она проверит. Он знал, что она поймёт, что это шутка, но всё равно посмотрит, потому что в голове уже засела мысль. — Придурок, — шепчет она одними губами. Он прикладывает руку к уху, делая вид, что не расслышал. Мики отворачивается. Она не будет ему отвечать. Не будет играть в эту игру. Она берёт ручку и пишет на полях тетради: «Пошёл на хуй, Саэки». Потом комкает лист и кидает обратно. Целится ему в лицо. Рэй ловит записку на лету — рефлексы у него, чёрт возьми, звериные — и читает. Его ухмылка становится ещё шире. Он складывает бумагу в треугольник, как самолётик, и запускает обратно. Тот пролетает мимо Мики и падает на пол у ног Юмико. Юмико поднимает его, разворачивает. — Мики, — шепчет она умоляюще. — Ты написала ему... — Да, — перебивает Мики. — Заткнись. Она не смотрит на Рэя. Она смотрит на доску, где Горилла пишет даты сражений. Он всё тот же. Он знает, как задеть её. Как заставить её реагировать. Как вытащить из неё эту дикую, неконтролируемую злость, которую она так старательно прячет. И он делает это не со зла. Это Мики понимает отчётливо. Он делает это потому, что ему скучно. Потому что она — единственная, кто даёт ему то, что он хочет. Не восхищение, не страх, не желание угодить. Реакцию. Настоящую, живую, злую. Урок тянется бесконечно. Мики пытается слушать, но мысли разбегаются, как тараканы по кухне. Она думает о прошлом. О школе, где училась раньше. О том, как сидела в аккуратно отглаженной форме и смотрела на белые стены, чувствуя себя зверем в клетке. Там все были правильными. Гладкими. Отполированными, как яйца. Они улыбались в лицо и плевали за спину. Они шептались про её волосы — «наверное, крашеные», «наверное, хочет привлечь внимание», «наверное, у неё проблемы с головой». Звонок звенит, как удар ножом. Мики выдыхает. Горилла собирает свои бумаги и выходит из класса, даже не сказав «до свидания». Дверь за ним хлопает. И сразу же — как будто прорвало плотину — к Мики начинают подходить люди. Первой подскакивает девушка с косичками и веснушками на носу. — Привет! Я Мэгуми! Ты так круто представилась, я аж обалдела. Ты правда подожгла того парня? А чем? Зажигалкой? — Мэгуми, отвали, — шипит Юмико, но Мэгуми не отваливает. — Я просто хочу познакомиться, — обиженно говорит она. Мики смотрит на неё. Веснушки, большие глаза, искреннее любопытство. В другой школе такая девушка ходила бы в кружок вязания и собирала наклейки. Здесь, видимо, она считается нормальной. — Зажигалка была, — отвечает Мики коротко. — Потом её забрали. — Жалко, — вздыхает Мэгуми и, получив кивок, уходит. Следом подходит парень в очках — тот самый Теруока, которого Рэй толкнул плечом. Он мнётся, поправляет очки и смотрит куда-то в район её левого уха. — Сайто-сан, я хотел извиниться за Саэки-куна. Он не со зла. Он просто... такой. Ты не обижайся. Мики поднимает бровь. — С чего ты взял, что я обижаюсь? — Ну, просто... вы переписывались. Он краснеет. Мики понимает, что он видел то, как Рэй запустил самолётик обратно. — Мы не переписывались, — говорит она устало. — Мы обменялись любезностями. Подходит ещё несколько человек. Две девушки с одинаковыми стрижками — сёстры, наверное, или просто лучшие подруги. Они спрашивают про Токийскую академию, про форму, про учителей. Мики отвечает односложно, и они быстро теряют интерес. Через пять минут у её парты собирается небольшая толпа. Мики чувствует себя экспонатом в музее — все хотят посмотреть на неё, потрогать, задать вопрос. Она отвечает сквозь зубы, и её ответы становятся всё короче, всё грубее, но это никого не останавливает. Юмико берёт ситуацию в свои руки. — Так, слушайте сюда, — говорит она громко. — Мики устала с дороги. Ей нужен воздух. Отойдите, пожалуйста. Кто-то слушается, кто-то нет. Юмико встаёт и загораживает Мики своим телом. — Я сказала — отойдите. И они отходят. Мики смотрит на неё с удивлением. Такая маленькая, с круглым лицом и щенячьими глазами, а умеет командовать. — Спасибо, — бормочет Мики. — Не за что, — шепчет Юмико, садясь обратно. — Слушай, пока есть время, я тебе расскажу, кто есть кто. Она наклоняется ближе и начинает перечислять. — Вон та, с острым носом — Акико. С ней не дружи. Она змея. Подружит с тобой, а потом сольёт учителям, что ты куришь в туалете, даже если ты не куришь. Мики кивает. — Тот, с масляными волосами — Масато. Он лезет ко всем девчонкам, а если получает отказ, начинает распускать слухи, что ты с ним спала. Ему никто не верит, но осадочек остаётся. — Поняла. — Харуку — вон ту, с кругами под глазами — не трогай. Однажды разревелась на уроке, потому что кто-то громко чихнул. Говорят, у неё ПТСР или что-то такое. — А это? — Мики кивает на парня, который сидит в углу и читает книгу. Он не подходил знакомиться, даже не посмотрел в её сторону. — А, Кэнго. Спокойный парень. Видит всё, что внутри. Как будто в душу смотрит. Но почти ничего не скажет если не спросишь. Мики почти улыбается. — А Саэки? — спрашивает она небрежно, как будто это просто так, для полноты картины. Юмико смотрит на неё с хитрым прищуром. — А Саэки — это Саэки. С ним никто не дружит. Не потому, что его боятся — хотя боятся, да. А потому, что он никого к себе не подпускает. Он как... как бездомный пёс, который кусает всех, кто пытается его погладить. Но если он тебя сам укусил, значит, ты ему небезразличен. Мики фыркает. — Бред. — Может быть, — соглашается Юмико. — Но это всё, что я знаю. Хотя он тут всем девочкам нравится. Особенно с параллели. Мики смотрит на последнюю парту. Рэй сидит, положив ноги на стул перед собой, и крутит в пальцах ручку. Он не смотрит на неё. Он смотрит в окно, на то кривое дерево с пакетом, и на его лице — ни тени интереса.