Часть 3

Отделение НКВД на Лубянке, следующее утро Анна бросила чёрную розу на стол перед начальником отдела, полковником Орловым. Тот поднял бровь, рассматривая лепестки, как улику. — Откуда это? — Нашла в машине, — ответила Анна, не садясь. — После вчерашнего визита в Варьете. Орлов фыркнул. — Тебе, капитан , пора в отпуск. Или к психиатру. Сначала чёрный кот, теперь розы материализуются… — Это не материализовалось, — резко перебила она. — Это подбросили. Воланд или его подручные. Он что-то планирует. — Воланд? — Орлов откинулся на спинку кресла. — Ты серьёзно считаешь, что какой-то фокусник из провинциального театра связан с смертью Берлиоза? — Он знал о смерти Берлиоза до того, как тот умер. Он знал о моём брате. Он… — Он морочит тебе голову, — перебил Орлов. — Ты слишком долго работаешь над этим делом. Передай его Шарапову. Анна сжала кулаки. — Товарищ полковник, я близка к разоблачению. Дайте мне ещё день. Орлов посмотрел на неё долго, затем кивнул. — Один день. Но если к вечеру не будет результатов, я снимаю тебя с дела. И отправляю на медосмотр. Улицы Москвы, день Анна вышла из здания НКВД с одной мыслью: доказать, что Воланд — мошенник. Она направилась в библиотеку имени Ленина, где хранились архивы иностранных артистов. Если Воланд — шарлатан, то где-то должны быть записи о его прошлых аферах. В читальном зале пахло пылью и старыми книгами. Анна пролистывала подшитые газеты за последние пять лет, когда её взгляд упал на заметку в парижской «Фигаро» от 1928 года: «Таинственный маг Воланд обманул парижскую элиту, предсказав крах биржи за неделю до Чёрного вторника. Полиция подозревает его в мошенничестве, но доказательств нет. Свидетели утверждают, что видели, как он… заставлял тени двигаться самостоятельно.» Анна откинулась на спинку стула. Париж. Значит, он не местный. Она выписала даты, имена свидетелей, название отеля, где он останавливался. Если он обманывал там, то обманывает и здесь. Вечер. Ресторан «Метрополь» Анна знала: Воланд здесь. Несколько свидетелей видели, как он ужинает в VIP-зале. Она вошла, не предъявляя удостоверения — просто женщина в элегантном платье (одолженном у Маргариты, её единственной подруги-литератора), с сигаретой в руках. Он сидел за столиком у окна, один. На этот раз без шахмат, но с бокалом красного вина, которое, казалось, светилось изнутри. Воланд поднял глаза, увидев её, и жестом пригласил подойти. — Капитан. Не ожидал вас здесь. — А где же вы ожидали? В кабинете для допросов? Вы кстати туда сами не пришли, могу расценивать это как чистосердечное— Анна села напротив, заказав у официанта коньяк. — Я нашла информацию о вас. Париж. 1928 год. Мошенничество. Воланд отпил вина. — Мошенничество — такое грубое слово. Я предпочитаю «иллюзии». — Иллюзии, которые предсказывают крах биржи? — Анна усмехнулась. — Или death Берлиоза? — Death, — повторил он, — Интересное слово. На русском оно звучит мягче.  Смерть. Как будто не конец, а переход. — Я не верю в мистику. — Конечно. Вы верите в документы, отпечатки пальцев, показания свидетелей. — Он наклонился вперёд. — Но что, если я скажу, что ваш брат не умер? Анна замерла. Рука с сигаретой дрогнула. — Что? — Ваш брат. Владимир. Расстрелян в 1930-м по обвинению в контрреволюционной деятельности. — Воланд посмотрел ей в глаза. — Что, если он жив? Сердце Анны ударило так сильно, что она почувствовала боль. Это невозможно. Она знала, что брат мёртв. Она сама опознала его вещи. — Ложь, — прошептала она. — Докажите. — Я не должна ВАМ ничего доказывать. Вы должны доказать свои слова. Воланд улыбнулся — медленно, почти ласково. — Хорошо, капитан. Приходите завтра в полночь на Патриаршие пруды. Я покажу вам правду. Если осмелитесь. Он встал и бросил на стол визитную карточку — чёрную, с золотым тиснением:  Профессор Воланд. Консультации по вопросам, не имеющим ответов. Анна смотрела на карточку, пока он не скрылся за дверью. Затем она резко встала и вышла на улицу. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. Анна закурила, пытаясь успокоить дрожь в руках. Он лжёт. Он должен лгать. Но где-то в глубине души, там, где логика не могла дотянуться, зародилось сомнение. А если нет?