Часть 3

Они шли вперёд, сцепленные руки стали их главным оружием против обманчивого тумана. С каждым новым вихрем, созданным Ягодой, и каждым усиливающим его импульсом Дурина, они расчищали себе путь всё увереннее. Призрачные тени, едва появляясь, рассыпались под их слаженными атаками. Между ними возникло невербальное понимание — лёгкий взгляд, кивок, сжатие руки было достаточно, чтобы скоординировать атаку. — Слева! — предупредила Ягода, и Дурин, не выпуская её руки, развернулся и выпустил контролируемую волну пламени, которая испарила трёх парящих сущностей, прежде чем они успели сформироваться. — Мы хорошая команда, — выдохнула Ягода с лёгкой, почти счастливой улыбкой, поворачиваясь к нему. Её щёки порозовели от усилий, а глаза сияли за стёклами очков. Дурин в ответ лишь кивнул, но уголки его губ дрогнули, а пальцы сильнее сжали её ладонь. В этом жесте было больше слов, чем он мог бы произнести. Именно в этот момент туман перед ними сгустился, закрутился и почернел. Воздух сдавленно завыл, и из самой гущи марева медленно выплыла огромная, бесформенная тень. У неё не было глаз, но они оба почувствовали на себе её тяжёлый, пронизывающий взгляд. Он обжигал сознание ледяным холодом. — Ду... рин... — прошептал у них в головах голос, похожий на скрежет камней. — Я... го... да... — Это было не просто имя. Это был крюк, зацепившийся за самые глубокие, спрятанные страхи. Дурин увидел его — себя прежнего, чёрного дракона Бездны, с горящими красными глазами, разрушающего Мондштадт. Он почувствовал вкус пепла на языке и древнюю ярость, кипящую в крови. Рука Ягоды внезапно выскользнула из его хватки. Он резко обернулся. Её не было рядом. Туман сомкнулся вокруг него, непроглядный и безмолвный. Он был совершенно один. — Ягода! — крикнул он, и его голос был поглощён густой пеленой без эха. Где-то в нескольких шагах от него Ягода, прижав руки к ушам, пыталась заглушить нашептывания тени. Она слышала голоса из Куратории — разочарованные, насмешливые. «Неудачница». «Слишком слаба». «Никогда не справится». Тень торжествовала. Она нашла их слабые места и разорвала тонкую нить доверия, что связывала их. Теперь они были уязвимы. Теперь они были её добычей. Глухая, давящая тишина обрушилась на Дурина после того, как исчезли последние отголоски её крика. Туман стал ещё гуще, почти осязаемым, он обволакивал его, проникая под кожу ледяной сыростью. Он снова был один. Совершенно один, как в те бесконечные годы, когда он лежал мёртвым на склоне горы, и только ветер пел ему погребальные песни. «Один...» — эхом отозвалось в его разуме. И тогда из тумана поднялись призраки. Не те бестелесные тени, что они побеждали вместе, а призраки его собственного прошлого. Он увидел Двалина — не друга и товарища, каким знал его теперь, а разъярённого защитника Мондштадта, с оскаленной пастью и яростью в глазах. Увидел испепелённые поля, объятые пламенем дома, искажённые ужасом лица людей, над которыми он пролетал. — Чудовище, — прошипел голос в его сознании, и это был его собственный голос, каким он был тогда. — Ты — скверна. Ты — смерть. Ты никогда не изменишься. Он зажмурился, пытаясь отогнать видения, но они проступали сквозь веки, жгучие и ясные. Он чувствовал тяжесть своих старых крыльев, запах серы и крови, исходящий от его чешуи. Древний гнев, тёмный и всепоглощающий, начал шевелиться в глубине души, соблазнительный и знакомый. — Нет... — прохрипел он, сжимая голову руками. Его собственное пламя, обычно такое послушное, бушевало внутри, угрожая вырваться наружу и подтвердить все худшие опасения о нём. Оно жаждало сжечь этот туман, этот город, всё... чтобы заглушить боль одиночества. Он снова был тем драконом. Не Дурином, учеником Альбедо, а орудием разрушения. И самое ужасное было в том, что часть его... жаждала этого. Тоска по былой силе, по простому решению — сжечь всё дотла — была порочным шепотом в его крови. Он упал на колени, его крылья беспомощно распластались по земле. Воздух выходил из его лёгких с шипящим звуком, будто пар из раскалённой скалы. Он был раздавлен. Не силой врага, а тяжестью собственной сущности. Туман ликовал, впитывая его отчаяние, питаясь им. Он снова был всего лишь монстром, заслуживающим только смерти. И в этой абсолютной тьме не осталось места для тёплой руки, что так крепко держала его всего мгновение назад. Где-то в другом клубке тумана Ягода билась в иной битве. Голоса шептали ей в душу, вытаскивая наружу все её страхи. «Неудачница», «слабая», «девочка с железной рукой, которая ни на что не годится». Она прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить их, но они звучали изнутри. Она чувствовала, как её механическая рука будто тяжелеет, становясь бесполезным грузом. Она видела разочарованные лица коллег из Куратории. И вдруг... картинка перед её глазами переменилась. Перед ней проплыло видение: огромная, покрытая чёрной чешуей стена... Нет, это не стена. Это... крыло? Огромное, кожистое, пронзённое копьём. Она почувствовала исходящую от него древнюю, всепоглощающую боль, такую острую, что у неё перехватило дыхание. Видение сменилось. Она увидела пару глаз. Не человеческих. Змеиных, вертикальных, горящих яростным красным светом. В них была не просто злоба. В них была бесконечная тоска и одиночество, от которого сжималось сердце. «Что это?..» — прошептала она мысленно, забыв на мгновение о своих демонах. И снова смена. Теперь она увидела Дурина. Но не того, что шёл рядом с ней. Он стоял на коленях, сгорбленный, его крылья (те самые, красивые и сильные, что она видела утром) были беспомощно раскинуты по земле. По его лицу текли слёзы, оставляя на коже следы, будто от дождя на раскалённом камне. И он что-то беззвучно твердил, одно и то же слово, которое она смогла прочитать по губам: «Чудовище...» Видение исчезло, оставив после себя ледяной ожог в душе. Он. Он звал себя чудовищем. И он верил в это. Внезапный прилив ясности и силы ударил в виски. Её собственная неуверенность, её страх оказаться слабой — всё это было ничто. Её напарник, сильный, надёжный Дурин, сейчас нуждался в её помощи. И он был здесь, совсем рядом, в этом же тумане. — Дурин! — её крик на этот раз был не криком страха, а кличем, полным решимости. Она встала, расправила плечи и сжала механическую руку в кулак. Её собственные демоны отступили перед лицом этой новой, куда более важной цели. Ягода бросилась в туман, крича его имя, но её голос снова поглотила безжалостная пелена. Она бежала, спотыкаясь о невидимые камни и корни, её плащ цеплялся за колючие кусты. Через несколько минут она, запыхавшаяся и с разбитой коленкой, вынуждена была остановиться. Паника снова подступала к горлу. Она была потеряна, а он страдал где-то совсем рядом. «Так нельзя, — строго сказала она себе вслух, пытаясь унять дрожь в руках. — Паника тебя не спасёт. Думай, Ягода. Думай!» Она закрыла глаза, отсекая обманчивые видения тумана, и попыталась вспомнить. Вспомнить его. Не его боль, которую она видела в видении, а его сущность. Его тёплую, почти обжигающую ладонь. Тихую уверенность, с которой он вёл её. Пульсирующую Пиро-энергию, что она всегда чувствовала кожей, когда он был рядом. «Анемо... это стихия ветра и свободы, — лихорадочно размышляла она. — Но это также и стихия связей, тонких нитей, что пронизывают мир. Что, если... что, если я не буду пытаться рассеять туман, а попробую почувствовать его потоки? Найти в нём разрыв? Его энергию?» Это была безумная идея, но другой не было. Она присела на корточки, положила ладонь на землю и сосредоточилась, как никогда раньше. Она не призывала вихрь. Вместо этого она заставила свою Анемо-энергию растечься тончайшей паутиной, нежным шепотом, который искал не путь наружу, а отголосок особого, уникального тепла в этом ледяном хаосе. Сначала она чувствовала только пустоту и тяжёлую, гнетущую влагу. Но потом... потом её внутренний взор уловил едва заметную вибрацию. Слабый, почти угасший след, похожий на тепло от почти остывшего уголька. Он был таким хрупким, что любая грубая манипуляция с ветром могла его потушить. И тогда Ягода поняла. Она не могла призвать бурю. Ей нужно было стать самым лёгким бризом, который лишь следует за этим следом, не рассеивая его. Она открыла глаза. В них горела новая решимость. Подняв руку, она не создала порыва, а мягко, как будто направляя невидимую нить, повела за собой потоки воздуха. Она шла не вперёд, а сквозь, позволяя едва уловимому теплу вести её. Она двигалась медленно, осторожно, как будто боялась спугнуть хрупкую надежду. Туман начал редеть. Не рассеиваться взрывом, а словно бы мягко раздвигаться перед ней, открывая путь. И через несколько шагов она увидела его. Он всё так же стоял на коленях, сгорбленный, но его крылья уже не были беспомощно раскинуты. Они медленно, почти незаметно шевелились, словно пытаясь уловить что-то в воздухе. Её тихий, направленный бриз, её Анемо-нить, которую она протянула, коснулась его Пиро-энергии, и его инстинкты откликнулись. Он медленно поднял голову. Его глаза, полные муки и самоотречения, встретились с её взглядом. — Я... почувствовал тебя, — прошептал он, его голос был хриплым от пережитого кошмара. — Ты была... как лёгкий ветерок. — Ягода сделала шаг вперёд, её рука протянулась к нему. — Дурин, вставай. Мы должны идти. Вместе. — Но он отпрянул, словно её прикосновение могло обжечь. — Нет! — в его голосе звучала настоящая паника. — Не подходи ко мне. Ты видела... ты видела, кто я. Что я могу сделать. Я... я не могу контролировать это. Я могу навредить тебе. — В этот момент туман вокруг них снова зашевелился. Молочно-белая пелена начала темнеть, и из неё, словно из чёрных чернил, стали проступать силуэты. Это были не призраки, а проекции — искажённые, но узнаваемые сцены из его прошлого. Огромная тень дракона с горящими глазами пронеслась над их головами с беззвучным рёвом. Вокруг них запылали призрачные очертания домов Мондштадта. Они видели, как силуэт Двалина поднимается навстречу тени, как он бросается в атаку. — Смотри! — прошептала Ягода, не в силах отвести взгляд от разворачивающегося вокруг них леденящего душу спектакля. — Это... это было? — Дурин не отвечал. Он сжался в комок, пытаясь закрыть глаза, но видения проникали прямо в его сознание. Он снова чувствовал ярость, боль, вкус разрушения. — Видишь? — прорычал голос тени прямо у него в голове. — Это твоя сущность. Ты — разрушение. Ты приносишь только боль. Отпусти её. Спаси её... от себя самого. — Ягода смотрела на летящего в небесах дракона, на страх и разрушение, которые он нёс. А потом она посмотрела на сгорбленную фигуру перед собой — на того, кто дрожал от ужаса перед своим же прошлым. И в этот момент она всё поняла. Она сделала шаг вперёд, не к нему, а к проекции бьющего крылом дракона. И, глядя прямо на тень его прошлого «я», она сказала твёрдо и громко: — Это не он. — — Это не он! — повторила Ягода, и её голос, звонкий и уверенный, будто рассек густой туман. Проекция дракона на мгновение дрогнула, поплыла, словно подёрнутая рябью. — Это его боль. Его прошлое. Но не он сам. — Она повернулась к Дурину, который всё ещё сидел, сражённый видениями. — Она питается нашими сомнениями, Дурин! — крикнула она, протягивая к нему руку уже не для того, чтобы поднять, а как знак доверия. — Нашей ненавистью к самим себе! Ты не чудовище. Ты сражаешься с ним каждый день. А я... — она на мгновение замолчала, глотая комок в горле, — я не неудачница. Я здесь, я сражаюсь, и я нашла тебя, когда ты был в самой глубине отчаяния! — Тень зашипела, и туман снова сгустился, пытаясь подавить её слова. Но семя истины было посеяно. — Она играет на том, что мы сами о себе плохого думаем, — голос Ягоды дрожал, но был твёрдым. — Но если мы... если мы простим себя... ей нечем будет нас бить. — Дурин медленно поднял на неё взгляд. В его глазах всё ещё бушевала буря — стыд, страх, ярость. Но сквозь эту бурю пробился луч света — её слова, её протянутая рука, её вера в него, которую он не мог понять. — Простить... себя? — он прошептал, и это прозвучало как нечто совершенно невозможное. — Да, — Ягода улыбнулась сквозь слёзы, которые наворачивались на её глаза. — Ты заслуживаешь прощения. И я тоже. Мы оба. Тебе не нужно нести этот груз в одиночку. Дай мне его... часть. — Это был ключ. Тень завизжала — пронзительно, отчаянно. Видения вокруг них стали расплываться, терять чёткость. Она слабела. Но для окончательной победы её слова должны были найти отклик в нём. Её прощение было сильным, но ему нужно было простить самого себя. Им нужно было сделать этот шаг навстречу друг другу и к собственному исцелению вместе.