То, что я не называла своим именем

Дома было тихо. Не уютно тихо. Не мирно. А так, как бывает в домах, где люди давно научились не шуметь лишний раз. На кухне горел тёплый свет, из гостиной доносился приглушённый голос телевизора. Мама была дома, и от этого становилось одновременно легче и хуже. Легче — потому что я не была одна. Хуже — потому что мне нужно было делать вид, что ничего не происходит. Я сняла куртку, бросила сумку на стул и почти сразу услышала: — Ты поела? Я прикрыла глаза. — Нет. — Рейна, это не ответ, которым можно гордиться. Я вошла в гостиную. Елена сидела на диване с чашкой чая и выглядела так, будто весь вечер ждала именно этого момента — моего возвращения, возможности посмотреть, в каком состоянии я приду. — Мария сказала, что ты была странная, — произнесла она осторожно. Я замерла. — Она тебе написала? — Да. Не сердись. Она переживает. — Потрясающе. У меня теперь фан-клуб тревожных женщин. Мама вскинула бровь. — Не дерзи. — Я не дерзю. Я констатирую. На секунду между нами повисло напряжение. А потом мама устало потерла висок. — Я просто не знаю, как до тебя достучаться. И вот это уже было нечестно. Потому что я тоже не знала, как объяснить то, что происходило. Я молча ушла в комнату, закрыла дверь и только тогда выдохнула. Ноутбук лежал в сумке. Я смотрела на неё так, словно там было что-то живое. Секунда. Две. Три. Потом я всё-таки вытащила его и поставила на стол. Руки были холодными. Смешно, но в этот момент я думала не о том, что могу увидеть на экране. Я думала о том, что, возможно, там ничего не будет. И это пугало почти так же сильно. Ноутбук открылся мягко, почти бесшумно. Экран загорелся. Файл был открыт. Как будто ждал. Я не успела ничего сделать. Новая строка уже появилась. «Ты снова пришла.» Я резко втянула воздух. — Конечно, — сказала я, и голос прозвучал хрипло. — Потому что у меня явно нет чувства самосохранения. Ответ возник сразу. «Неправда.» Пауза. «У тебя нет желания останавливаться.» Я смотрела на слова и чувствовала, как внутри медленно поднимается раздражение. Это было почти облегчением. Злость проще страха. Злость держит тебя в теле. — Ты ничего обо мне не знаешь, — произнесла я, пальцы зависли над клавиатурой. — Вообще ничего. На этот раз текст не появился сразу. И эта короткая пауза оказалась хуже любого мгновенного ответа. Потом слова начали проступать медленно, будто их не печатали, а вынимали на поверхность. «Я знаю, что ты не называешь вещи своими именами.» Я нахмурилась. — Это философия для бедных или угроза? «Это наблюдение.» — Ты любишь это слово. «А ты любишь притворяться, что оно тебя не касается.» Я резко отодвинулась от стола. — Меня не касается? «Касается.» Пауза. «Ты уже делала это раньше.» Я застыла. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже телевизор из гостиной перестал быть слышен. — Что именно? «Следила.» Слово ударило мгновенно. Грязно. Точно. Без права на красивое оправдание. Я медленно поднялась со стула, подошла к окну, потом вернулась обратно. Дышать стало тяжелее. — Нет. «Да.» — Это не было… Я замолчала, потому что сама не знала, как закончить. Не было чем? Преследованием? Одержимостью? Ошибкой? Текст появился почти сразу. «Ты знала, когда он выходит из корпуса.» «Ты знала, кто ему пишет.» «Ты знала, когда он врёт своей девушке.» Мне стало по-настоящему холодно. — Хватит. «Почему?» — Потому что ты не имеешь права лезть туда. «А ты имела право?» Я смотрела на экран и впервые за всё это время почувствовала, что мне хочется не убежать, а разбить ноутбук о стену. Разнести к чёрту стол, окно, всю комнату, лишь бы не видеть эти строки. Но вместо этого я только прошептала: — Это было другое. «Нет.» Одно слово. Идеально точное. От него внутри будто что-то провалилось. Я опустилась на край кровати и закрыла лицо ладонями. Перед глазами вспыхивали короткие, постыдные куски памяти: чужой профиль в соцсетях, расписание пар, слишком долго задержавшийся взгляд, желание знать больше, чем тебе положено. Я никогда не называла это преследованием. Я называла это интересом. Наблюдением. Привычкой замечать. Удобными словами для неудобной правды. — Ты не понимаешь, — сказала я глухо. «Я понимаю лучше тебя.» — С чего бы? Пауза. Потом: «Потому что я делаю то же самое.» Я подняла голову. Сердце ударило сильнее. И почему-то именно это признание испугало меня больше всего. Не потому, что он следил. А потому, что он не стыдился назвать это вслух. — Зачем? — спросила я. Текст появился не сразу. «Потому что ты интересная.» Я горько усмехнулась. — Очень слабое объяснение. «Хочешь честное?» Я не должна была отвечать. Но ответила. — Да. Долгая пауза. А потом: «Потому что ты смотришь так же, как я.» Я не заметила, как в глазах защипало. Это было нелепо — плакать из-за строк на экране. Но дело было не в экране. А в том, что он увидел то, что я сама прятала даже от себя. Я быстро вытерла лицо ладонью. И, наверное, впервые за всё это время сказала правду вслух: — Я не хочу, чтобы ты это знал. Текст появился почти сразу. «Поэтому ты и вернулась.» Я опустила взгляд. И не смогла спорить. Потому что он был прав. Не потому, что я боялась. А потому, что какая-то часть меня хотела, чтобы хоть кто-то наконец назвал вещи тем, чем они были на самом деле.