Глава 4. Между полем и небом.

В шестнадцать лет я был уверен, что моё сердце уже занято. Оно принадлежало холодным стальным фюзеляжам, запаху керосина и чертежам, которые я прятал под матрасом. Я считал себя однолюбом, преданным небу. Но жизнь, как это часто бывает, решила проверить мой полетный план на прочность.

Её звали Надя.

Мы познакомились на окраине поселка, там, где заканчивались пыльные улицы и начиналось бесконечное, пахнущее горькой полынью поле. Я сидел на поваленном дереве и в очередной раз перечитывал засаленную статью из журнала «Крылья Родины». Она прошла мимо с тяжелыми бидонами, помогала матери на ферме. Одна из лямок соскользнула, она неловко остановилась, и я, сам не зная почему, вскочил и бросился на помощь. Когда наши пальцы соприкоснулись на ручке бидона, я впервые почувствовал странную турбулентность внутри. У неё были глаза цвета грозового неба и руки, которые пахли парным молоком и свежескошенной травой. Надя была воплощением той самой земли, от которой я так отчаянно пытался оторваться. Её отец, дядя Степан, был местной легендой, угрюмый, пропахший соляркой мужик, который всю жизнь пахал в буквальном смысле. Он управлял огромным гусеничным трактором, и казалось, что его корни уходят в почву так же глубоко, как его плуг. Мать её с рассвета до заката пропадала на ферме. Это были люди дела. Люди, которые ценили то, что можно потрогать руками, взвесить или съесть. Я начал провожать её по вечерам. Мы гуляли по проселочным дорогам, и я молчал о самом главном. Я боялся. В моем мире признаться в любви к авиации было всё равно что признаться в сумасшествии. Мой собственный отец каждый вечер напоминал мне, что я «не того поля ягода». «Лёвка, — бил он ладонью по столу, — у нас в роду все на земле стояли. Или под землей. А ты в облаках витаешь, как дурачок. Спустись, пока жизнь сама тебя мордой в грязь не ткнула». Я смотрел на Надю и видел в ней продолжение этой философии. Как я мог сказать ей, что по ночам я не сплю, а представляю, как лечу в стратосфере? Как я мог объяснить девушке, чей отец считает главной победой - битву за урожай, что моя единственная цель — это сбежать от этой земли как можно выше? Я боялся, что она рассмеется. Или, что еще хуже, посмотрит на меня с той же тяжелой жалостью, с какой смотрят на калечных. Для её семьи самолетики были детской забавой, чепухой, не приносящей ни рубля, ни пользы. Я представлял себе разговор с её отцом: он бы вытер мазутные руки о ветошь, посмотрел бы на меня своими тяжелыми глазами и спросил: «А хлеб ты как собрался добывать, Лев? Картонными крыльями?» Поэтому я играл роль нормального пацана. Я слушал её рассказы о ферме, о том, как тяжело идет уборка, и кивал, а сам в это время провожал взглядом каждую точку в небе, каждый след. — О чем ты думаешь? — спросила она однажды, когда мы сидели на стогу сена и смотрели на закат. В тот момент один из кукурузников АН-2 пролетал далеко над горизонтом, распыляя удобрения. — О том, что завтра, наверное, будет ветер, — соврал я, чувствуя, как внутри меня захлопывается очередная дверь. Я любил её, но это была странная, мучительная любовь. Надя была моим якорем, моей единственной связью с теплым, живым миром людей. Но небо продолжало звать, и я понимал, что рано или поздно мне придется выбирать: остаться в этой уютной колее рядом с ней, став своим для её отца и поселка, или рискнуть всем, признаться в своей одержимости и, возможно, потерять её навсегда. «Лев не может жить в кошачьем домике», — думал я, провожая её до калитки, за которой слышался гулкий голос её отца и запах тяжелого, честного крестьянского ужина. Но сказать это вслух мне не хватало смелости. Пока что гравитация её глаз была сильнее, чем тяга любого двигателя.