Глава 5. Чужая высота.

Бессонница — это когда твои мысли превращаются в стервятников и начинают методично выклевывать тебе мозг. Ночами я мерил шагами нашу тесную комнату, слушая тяжелое сопение отца за перегородкой, и прокручивал в голове один и тот же сценарий. Я представлял, как признаюсь Наде. В одном варианте она восхищенно смотрела на меня, в другом просто молчала. Но в глубине души я знал: тишина будет самым страшным ответом. Ложь во спасение начала разъедать меня изнутри. Я чувствовал себя предателем и по отношению к Наде, и по отношению к своей мечте. Нельзя быть Львом и при этом прятаться в кустах, боясь собственного голоса. Развязка наступила душным августовским вечером. Мы сидели на перевернутой лодке у пруда. Комары звенели над ухом, а воздух был таким густым, что его можно было резать ножом. — Знаешь, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успел выставить внутренний барьер, — следующей осенью всё будет иначе. Я не буду здесь копать картошку. Я буду смотреть на эти поля с высоты в десять тысяч метров. Я тут же прикусил язык. Сердце рухнуло куда-то в желудок и замерло. Надя повернулась ко мне, её глаза в сумерках казались почти черными. — Это ты о чем сейчас? — спросила она. В её голосе не было насмешки, только чистое женское любопытство, которое острее любого скальпеля. — Какая высота, Лев? Я мог бы отшутиться. Мог бы сказать, что это просто фантазии. Но плотину прорвало. Я говорил долго. О том, как заработал на билет на аэродром, о тех истребителях, о запахе керосина, который для меня дороже аромата свежего хлеба. Я рассказывал ей о чертежах, о том, что я уже учу физику и английский, что я подам документы в летное, чего бы мне это ни стоило. Я выложил ей всё, всю свою душу, изрезанную картонными моделями и мечтами о стратосфере. Когда я замолчал, стало так тихо, что я услышал, как бьется кровь в моих висках. Надя молчала долго. А потом она рассмеялась. Не зло, нет. Это был снисходительный смех взрослого человека, слушающего лепет ребенка про то, что он хочет стать космонавтом. — Господи, Лёва… — она покачала головой, вытирая выступившую слезинку. — Я-то думала, у тебя что-то серьезное. А ты всё в игрушки играешь? Какие самолеты? Посмотри вокруг. У нас вон, на ферме трактористов не хватает, отец говорит, тебя бы к нему в бригаду пристроить через год. А ты — небо… Это же бред, Лёва. Просто сказки. Не бывает такого у нас. Спустись ты уже на землю, честное слово. Каждое её слово было как прямое попадание в двигатель. Я почувствовал, как мой самолет заваливается. Она говорила точно так же, как мой отец. Точно так же, как весь этот поселок. Для неё я был не будущим пилотом, а просто странным парнем с «приветом». — Значит, бред? — переспросил я. Голос стал чужим, сухим. — Ну конечно. Повзрослей уже, — она попыталась взять меня за руку, но я отстранился. После этого вечера всё пошло прахом. Между нами выросла невидимая бетонная стена. Надя начала меня избегать. На мои попытки заговорить она отвечала односложно, постоянно ссылаясь на занятость на ферме или домашние дела. Игнор — это самая медленная казнь. Я видел её издалека, но она даже не поворачивала головы в мою сторону. Прошло две недели. Две недели, за которые мой внутренний Лев превратился в побитого пса. И вот, возвращаясь однажды вечером с почты, где я забирал очередной справочник для поступающих, я увидел их. Надя шла по нашей улице. А рядом с ней, развязно размахивая руками и что-то весело рассказывая, шел Хлыщ. Тот самый Васька, который когда-то пытался раздавить мою модельку. Он смеялся, приобнимал её за плечи, и что самое больное Надя не отстранялась. Она улыбалась ему той самой улыбкой, которую я считал своей. Хлыщ был понятным. Он был земным. Он был «своим парнем», который никогда не заговорит о стратосфере, зато всегда найдет бутылку пива и знает, как починить трактор. Он идеально вписывался в её мир. Я стоял в тени старого тополя и чувствовал, как мое сердце разлетается на миллион мелких, острых осколков. Хлыщ заметил меня, его лицо расплылось в торжествующей ухмылке. Он победил на этой территории. В ту ночь я не плакал. Львы не плачут. Я просто взял свои модели самолетов, сложил их в коробку и спрятал в самый дальний угол сарая. Небо внезапно стало казаться очень далеким и холодным. Я понял, что за право быть «не того поля ягодой» мне придется платить одиночеством. И эта цена была выше, чем все три рубля сорок копеек моего детства.