Глава 2

      — Чего?.. — Эмильен дышал медленно: тошнотворный ком подкрался к горлу и не давал ему свободно двигаться и даже мыслить.       Рене испугалась того, что в моменте издала слишком подобные на откровения звуки. Спина ее хрустнула, и девушка отвернулась к окну. По щекам катились слезы, но она этого даже не чувствовала: выдавливать их из глаз не хотелось, и равнодушный вид ее никак не изменился.       — Об этом знает кто-то еще? — Эмильен попытался вернуть Рене к жизни. Но она еще сильнее хотела положить руку на сердце и не оставить ни одной своей тайны в груди, лёгких, печени... Нет, она не позволит себе этого.       Девушка молчала и прислушивалась к скрипу кровати, когда Эмильен садился поудобнее. Она не могла понять, почему так к нему тянется. Это ведь их первая встреча...       — Ты не хочешь об этом говорить?       — Не хочу, — голос не дрожал: Рене прекрасно контролировала каждую эмоцию. Она научилась этому, как бы сильно сама того ни хотела.       — Хорошо, дело твоё, — парень встал и хотел положить ладонь на ее плечо. Рене дернулась и округлила глаза. Они пылали животным страхом, таким, от которого перехватывает где-то ниже бронхов. Рене едва могла зажмурить глаза: организм не позволял оставить ситуацию бесконтрольной.       — Нет...       — Прости, я забыл, — прошептал Эмильен. Голос его был сухим и перемятым, как старый листок бумаги. — Я ненавижу делать больно другим людям. Прости, еще раз.       — Это... наша первая встреча, я в порядке...       — Ты не в порядке, Рене, — парень встал и в два шага приблизился к дверной ручке, — ты далеко не в порядке.       — Да, я вру сейчас, и что? — девушка мгновенно переросла из стадии страха в стадию защиты гневом.       — Не ты ли кричала Жюли о том, что главный твой принцип в честности?       Он ушёл. Рене еще долго думала над словами Эмильена, словно не верила, что они заставили её желать перемен. Дух этот сохранился всего на пять минут: девушка уснула, и в ее сновидящей голове впервые за год не было ни одного кошмара. Было только стрельбище, скорость и странный маленький силуэт рядом...

***

      Две недели сбора прошли как один миг. Больше контакта с Эмильеном или Жюли Рене на себе не испытала, но видела, что первый словно присматривает за ней свысока, как непутевый родитель, а вторая презрительно косится на ее быструю, но такую неточную стрельбу, и пытается стрелять еще быстрее.       Она завидует. Только вот чему завидовать, Рене не понимала. Шрамам на запястьях? Постоянным ночным кошмарам? Вообще, как можно завидовать жертве изнасилования?       Рене лишь выполняла свою работу и думала, почему ей вдруг решили дать шанс на счастливую жизнь, на хорошее выступление на Кубке Мира, когда она на региональных соревнованиях не блистает. Что-то в этом есть...       По возвращении домой Рене часто вспоминала о тренировках, команде. Ей страшно было признаваться себе, что она вспоминала еще и голос Эмильена. Никаких сильных чувств она к нему не питала, по-своему боялась, но что-то в нём было не так. Странное ощущение.       Гаэтан часто видел Рене на стадионе, где они оба бывали каждый день. Будто в девушке появилась дополнительная мотивация, когда она почти каждый день в любую погоду появлялась на тренировке, и наблюдать за ней становилось приятнее. Гаэтан не решался с ней заговорить, но помнил об обещании, данном Эмильену. Обещанию, которое последний буквально из него выудил.

***

      — Сейчас ты будешь молча меня слушать, — Эмильен не моргал, смотря в одну точку куда-то позади левого уха Гаэтана. — Пожалуйста, пойми, что я хочу от тебя.       — Ближе к делу, — парень начал открывать протеиновый батончик, но испугался, когда хруст упаковки стал слишком резким, и зажмурил глаза.       — Ты из команды ближе всех общаешься с Рене, так?              — Ну, наверное, да... Жюли еще постоянно к ней заходит, я видел.       Эмильен молчал и не знал, как объяснить Гаэтану, что действительно между двумя девушками творится.       — Ближе всех, и точка. По крайней мере, знаешь о ней больше всех уж точно. Поговори с ней, пожалуйста.       — Как я смогу с ней поговорить, если она мне не доверяет?       — Тебе она сможет довериться точно с большей глубиной, чем мне. После нашего первого разговора я пытался повторить диалог, но она только замыкалась в себе и слала меня. Пожалуйста, просто попробуй. Девчонку нужно спасти.       — С каких пор тебя так беспокоит эта новенькая? — Гаэтан нахмурился и доел батончик.       — Когда человек находится в критическом состоянии, не беспокоиться невозможно. И не говори, что ты за нее не переживаешь.       Гаэтан переживал, он иногда задумывался о том, что будет, если человек в соседней комнате совершит самоубийство. Не просто человек, а сокомандник. Что если команда даже не будет знать о ее планах? Что ты ощущаешь, когда это происходит слишком близко от тебя?       — Обещаю, — ответил Гаэтан. Эмильен аккуратно его обнял.

***

      Мрачный Эстерсунд притягивал внимание Рене, которая всматривалась в мутный вид за окном: туманный лес да пара фонарей на стадионе. Она бывала тут всего однажды, на юниорских стартах, которые провалила с треском.       Девушка закрыла глаза. Стук в дверь. Она открывается. Жюли стоит перед ней. Жюли хватает ее за волосы и шепчет ей в лицо что-то про ненависть и никчемность. Рене боится сделать лишний вдох.       Рене чувствует, как кровь брызгает из-под лёгких или рёбер. Рене понимает, что умирает от кровопотери. Тело слабеет...       Рене вздохнула, осознавая, что лишь только воспоминание о проклятом вечере на сборе — не плод ее собственной фантазии. Однако стук в дверь всё-таки прозвучал. Кто-то дернул ручку. Дальше этого обычно не заходит.       — Выходи, крыса.       — Пошла в пизду, хренова чемпионка, — Рене не открыла дверь Жюли, только оказалась в ванной.       Косметичка.       Темнота.       Пачка новых лезвий.       Порез с внутренней стороны локтя получился неглубоким и ровным — рука набита не хуже, чем у лучшего хирурга в стране. Кровь сочилась прямо на белую кожу, стекала по другим шрамам — либо таким же ровным, либо от ожогов. Рубец был всего один, но этот тупой кухонный нож Рене запомнит надолго.       Пустое начало нового пореза. Никаких эмоций, никакой боли, только свет одинокого фонаря, проникающего в комнату через окно. Второй оказался глубже. Болезненный. Грубый. Странный, но знакомый и приятный. Запах крови успокаивал.       Следующие десять Рене не почувствовала. И только один, на самом запястье, заставил ее вены сплющиться, а лицо ее исказиться от боли. Зубы сжаты, пол в ванной и частично в коридоре в густой, бордовой и слизкой крови. Рене едва доползла до двери, чтобы открыть ее. Мозг был готов умереть в любую секунду, но тело верило, что мозг еще можно спасти. Только вот кто спасёт?       Дверь ударилась о что-то твердое. У Рене перед глазами появилась картинка: она впервые берет в руки винтовку. Пять промахов. Тренер говорит, что она безнадежна. Только вот ни одна пятнадцатилетняя девочка еще не стреляла стойку за пятнадцать секунд.       Перед глазами темнеет. Гаэтан схватил девушку и затащил обратно в ванную. Плечо от удара косяком двери болело, но никакая боль не сравнится с быстрым хладнокровием в его крови. Он готов был наблевать на пол при виде количества крови, но собрался и подставил тонкую руку, залитую вязкой жидкостью, под кран с холодной водой. Рене больше не падала. Она осознанно смотрела на Гаэтана. Она больше не умирала. Разочарование накрыло ее новой, странной волной. Разочарование перетекало в радость.       Гаэтан отрыл в ее косметичке пару спиртовых салфеток и начал обрабатывать порезы, которые уже можно было рассмотреть, параллельно промывая их холодной водой. Пальцами он задел одно из идеально острых лезвий, брошенных около раковины, и теперь капли более светлой крови тоже оказывались на его одежде. Не так он представлял диалог, к которому его готовил Эмильен.       — Ну вот зачем... — Гаэтан прикладывал спиртовые салфетки к руке Рене. Порезы не прекращали кровоточить, только сильнее пропекали тонкую руку и оставляли после себя лишь алую кровь на белой коже. — Гонки начинаются через два дня.       — Я просто хотела, чтобы мне стало легче.       Гаэтан молчал, пытаясь остановить кровь всеми способами, что он знал. Спиртовые салфетки закончились быстро, вода не помогала — он сбегал за личной аптечкой, где была небольшая бутылка перекиси водорода. Рене сжала зубы, но из ее рта не вылетали проклятия, как это было обычно, когда кто-то в очередной раз успевал спасти ее из критического состояния.       В моменте она задумалась: Гаэтан ведь сейчас ее трогает. Рене открыла глаза и начала рассматривать его пальцы, ладони, запястья... Ей почему-то не хотелось одернуть руку. Тело было против установок ее собственного мозга. Тело не принимало сигналы действовать иначе и действовало так, как само хотело. Рене положила голову на своё плечо.       — С чего бы вдруг ты не начала курить или пить? — Гаэтан не переживал за то, что его слова могут показаться резкими. Наконец он смог вдохнуть, но металлический запах перекрыл дыхательные пути.       — Что?       — Иногда интересно залезть к тебе в голову. Почему именно порезы, а не другая вредная привычка?       — Я спортсменка, мне... не то чтобы нельзя, но...       — Насколько я знаю, тогда ты еще не была спортсменкой.       — Когда? Если ты там начал что-то замечать после моего прихода в клуб, то...       — И да, начал, и я хотел бы извиниться за своё поведение пару лет назад.       — Извинения погоды не сделают.       — Ты бы лучше молчала, — Гаэтан налил еще больше перекиси на красные широкие полоски на коже, отчего Рене сжала зубы и застонала. — Наконец-то хоть что-то, похожее на эмоции.       — Идиот, — девушка лишь отвернулась — это был верх ее протеста.       — И что, всё? Где же крики, скандалы — как ты любишь?       Рене молчала. Сползать по стенке ванной, ударившись головой об унитаз, у нее в планах не было. Гаэтан схватил ее за талию, чтобы приподнять и не дать ей удариться затылком о кафель. Она крикнула через почти отсутствующее сознание, и животный страх оставил в ее голове только рвотный позыв.       — Что случилось? Воды? — Гаэтан запаниковал, не зная, как поступать. Эмильен не давал ему инструкцию для подобного случая. Да и для других, собственно, тоже.       — Нет, ничего, — Рене протянула ему окровавленеую руку и начала тяжело дышать. — Представь, мне было всего одиннадцать...       Мозг Гаэтана рефлекторно подумал о ее появлении в биатлоне. Однако Рене явно говорила о большей трагедии в своей жизни.       — Одиннадцать... — голос переходит в хрип.       Взгляд Гаэтана почернел. Он понял каждую деталь, что Рене вложила в глухую интонацию.       — Кто посмел это с тобой сделать?              — Что?..       — Не молчи сейчас, просто говори.       — Мне было одиннадцать. Я думаю, ты...       — Кто посмел это сделать? — Гаэтан не ожидал, что голос его будет настолько твердым, как каменная печь или горный перевал.       — Он... — Рене вдохнула поглубже. — Он старше тебя на пару лет. Оливер.       Гаэтан делал так, как говорил ему Эмильен. Гаэтан пытался остановить кровь даже простыми салфетками. Гаэтан не паниковал — паника уже лишила его тело внимания, — хотя обычно дыхание его перерезали и уничтожали в такие моменты. Гаэтан находился в состоянии, близком к обморочному.       Парень протёр бледную руку последней спиртовой салфеткой. В аптечке оставался только бинт.       Гаэтан думал о том, что никогда не любил Оливера — главного героя своего собственного спектакля.