Глава 3

      Гаэтан не знал, как теперь будет смотреть в глаза Рене, такие чистые, странно светлые и переделанные под глаза здорового человека. Рене же не скажет ему, что ей стало легче.       — Мы с... не буду называть, сестрой Оливера — ты понял, — сидели у неё дома. Я сбежала от папы и его опеки, и мне сильно хотелось отдохнуть. Он зашёл, был пьяный, причём довольно сильно, со своими дружками. А дальше... они по очереди, все втроём, от меня только кровь на постели осталась.              — Никто ничего с этим не сделал?       — Кто мог вообще что-то сделать? Девочка сидела внизу и делала вид, что ничего не произошло, а эти трое продолжали. Открыли окно и насмехались, что теперь мои крики слышит вся улица. Никто не пришел, никто не остановил. Никто до этого момента и не знал, в том числе и отец.       — А мама?       — Мать? Она была занята своей жизнью в Париже — какое ей дело до девочки, которую изнасиловали трое сразу?       Гаэтан молчал, теребил в руке бинт и пытался переварить информацию, только что на него вылитую, словно холодная вода из огромного таза. Бинт начал расслаиваться. Он быстро обернулся. Рене смотрела куда-то ему в грудь и не дышала, точнее, ее плечи даже не поднимались.       — Давай руку, — парень очнулся и выпрямил кусок бинта.       — И это вся твоя поддержка? Смешно.       — Ты соплей ожидала? Я не знаю, как поступить в такой ситуации, поэтому давай руку, пока кровать не испачкала.       — И снова кровь на постели. Символично и страшно.       Рене всё-таки протянула руку. Порезы теперь кровоточили только на запястье. Остальные же алели и рыдали засохшей кровью поверх других рубцов. Гаэтан не смел спрашивать, откуда они взялись. Гаэтан знал, что на их месте в тот самый день было смешанное с чувством стыда мясо.       — Только вот бинт — не лучшая штука, чтобы как-то замотать порезы, — Рене насмехалась, при этом не выдавливая из себя ни одной эмоции.       — Что ты предлагаешь? Простынь или салфетки? — Гаэтан не реагировал на провокации, однако Рене, на своё удивление, даже не начала злиться и замолчала.       На чистом белом куске грубой ткани остались кровавые пятна. Руку невозможно было согнуть, но Рене лишь думала о том, как выйдет на тренировку в таком состоянии. О последствиях своих действий она не думала никогда.       Аккуратно, слой за слоем, Гаэтан покрывал пожар и грубые раны бинтом. Какие-то были рваные — края кожи напоминали старые дряхлые тряпки, а какие-то — идеально ровными, но глубокими. От предплечья одно название, в моменте подумал парень. Второе, такое же, только порезы на нем уже давно затянулись. Либо были не такими глубокими. На счет второго Гаэтан сомневался.       Рене упала на кровать, пока парень завязывал аккуратный бантик, чтобы бинт просто не упал хотя бы ночью. Он не был уверен, что Рене вообще доживет до утра, но хотя бы помощь ей была оказана. Или не помощь... Гаэтан не знал, о чем тут можно было думать, и старался не думать вообще.       Голос Жюли вывел Рене из состояния полусна. Она поднялась и прислушалась. Она боялась этого голоса. Странно, однако, что звуки эти ее оживляли.       — Она идет сюда? — робко спросила она Гаэтана. Тот не ответил. Рене не видела, что кожа на его костяшках натянулась.       Еще один голос, низкий и грубый, потряс в душе Рене еще несколько жилок. Она уже была готова выдержать насмешки сокомандницы, но вот Эмильена, который может ее закрыть собой, — уж точно нет. Защищать ее не надо — она и сама себя защитит, если сможет.       — Не смей даже приближаться к ней.       — А что, ты меня остановишь? Чего тебе вообще стоит эта девчонка? Только вены резать умеет!       Голоса больше не слышны. В дверь постучали. Гаэтан открыл, точнее, Рене буквально упала на дверь и замерла. Рене потянулась к ручке не той рукой. Рене осознала, что сейчас она беспомощна.       — Похоже, и правда! — Жюли улыбнулась. — Ну давай же, убей себя именно в эту ночь — я приду и посмотрю, сколько в твоём организме осталось крови. И не забудь...       Жюли почувствовала, что что-то сжимает ее шею. Эмильен выглядел собранным, даже губы не шевелились, однако Рене прекрасно поняла каждую нотку в его взгляде. Каждая деталь его тела была пропитана гневом. Он держался. Гаэтан — нет.       — И ты с ней? Да что же вам так хочется жить проблемами других? — Жюли продолжала что-то говорить, когда Эмильен отпустил ее шею, и трое вошли в номер и закрыли дверь.       — Больная, просто больная, — Эмильен сжал запястье. Оно неприятно хрустнуло. — Меня интересует не это — Жюли физически тебе не вредит. Почему на руке бинт?       Рене молчала. Она не хотела насмехаться или делать вид, что все хорошо, но и выдавить из себя слово у неё тоже не получалось.       — Я сейчас не принимаю то, что ты об этом не хочешь говорить, — Эмильен старался не поднимать глаза: они были красными. — Почему на руке блядский бинт?       — Ты сам знаешь ответ на этот вопрос, — Рене проглотила горькую слюну, которая тоже словно пропиталась кровью.              — Понимаю, что для попытки суицида, особенно в твоей ситуации, повод не нужен, но... Рене, почувствуй хотя бы ответственность, которая сейчас на тебе всё-таки есть. Соревнования такого уровня и суицид как-то не складываются, правда?       — Всё, замолчи. Я не...       — Не нужно так со мной разговаривать. Я иду тебе навстречу не потому что я делаю это из жалости. Я делаю это из принципа — понять, почему ты ведёшь себя именно так.       — А что здесь понимать? Я просто хочу, чтобы меня отпустило.       — Куда? В мир иной? Залезть бы тебе в голову в тот момент, когда на твоём теле появился первый порез...       — Напоминаю — у меня есть и вторая рука, а она пока что чистая.       — Тебе вроде бы не четырнадцать, а ведёшь себя... Манипулировать мной не надо. Лучше подумай о том, почему ты до сих пор здесь, с нами.       Рене не помнила, как уснула. И почему она позволила Гаэтану держать ее за перебинтованную руку, тоже вспомнить не смогла. Да и кошмары в очередной раз ей не снились.

***

      Рене вздохнула. Семьдесят первый номер. Её первый спринт на Кубке мира, первый шанс себя показать, и первый раз, когда ночью перед важным событием она не хочет сделать с собой что-то мерзкое.       Не из-за того, что желания нет, а из-за страха. Из-за страха потерять то, что Эмильен и в особенности Гаэтан выстроили в отношениях с ней. Девушке было интересно, как далеко это сможет зайти, как долго они смогут удерживать ее в живых одним существованием.       Порезы начинали чесаться под свежим слоем бинта, который Гаэтан во второй раз молча ей поменял. Странный спокойный взгляд, который он в себе выработал, заставлял Рене задуматься о состоянии парня. Рене дернулась. Она не привыкла думать о своем состоянии, а тут ее интересует кто-то другой!       Новая форма лежала на соседней кровати. Рене, включив настольную лампу, долго разглядывала французский флаг на правом рукаве. Странное чувство, которое перекрывает страх, беспомощность или всякое подобие на привязанность. Рене впервые почувствовала на себе ответственность, но не ее тяжесть. Кошмары снова не засоряли ее голову.       Только вот три промаха на лёжке дали Рене понять, что иногда кошмары становятся явью. Она хотела сдаться и никогда больше не вдыхать мёрзлый воздух и лёгкий аромат сосисок со стадиона, медленно умирая в сугробе около отеля.       Только вот стойка вернула Рене к жизни. Шестнадцать секунд на изготовку и пять точных выстрелов. Девушка ринулась в бой, будто эта гонка будет для нее последней в жизни.       Только вот на самом верху подъёма у финиша Рене почувствовала, как порезы на запястье начинают кровоточить: видно, бинт задрался еще на первом круге, оттого тонкое термобелье тёрло покрасневшие царапины.       Рене упала без сил на снег. Вязкая кровь катилась по ее руке, но комбинезон не впитывал ее. Пока что. Рене тридцать вторая. Рене не знает, какая Жюли, но очень хочет ее опередить.       Жюли пятнадцатая. И в преследовании она недосягаема. Рене падает в объятия Гаэтана в отеле, но не от желания находиться в этих объятиях, а от усталости и безысходной надежды на лучшее. Эмильен смотрит на них не моргая. Гаэтан пытается не выпускать слезы.