Часть 2 встреча 2 Париж, дождь и ты

(Париж, отель «Le Meurice», три месяца после сцены в баре. Точка зрения Драко) Я сбежал в Париж, чтобы не думать о ней. Ложь. Я сбежал в Париж, чтобы думать о ней в другом городе, где каждая улочка не напоминает о том, как она уходила от меня на рассвете, где воздух не пахнет её шампунем, где я могу притвориться, что я нормальный человек, а не одержимый псих, считающий дни с нашей последней встречи. Три месяца. Девяносто четыре дня. Я знал точную цифру, потому что загибал пальцы каждое чёртово утро, просыпаясь в пустой постели. После той ночи в её квартире — после татуировки, после её рук на моём теле, после её шёпота «хороший мальчик» — она снова исчезла. Не было ни «не ищи меня», ни прощаний. Просто утром я проснулся, а её уже не было. На подушке остался запах её волос и смятая записка магловской ручкой на клочке пергамента: «Мне нужно время. Не ходи за мной. Г.» И я не ходил. Я вернулся в Малфой-мэнор, разбил ещё одно зеркало, выпил весь запас огневиски и записался к магловскому психотерапевту, который сказал, что у меня «нездоровая фиксация» и «созависимость травматического генеза». Я заплатил ему двести фунтов и вышел, думая только о том, как она выгибала спину под моими пальцами, когда я касался её татуировки. Потом пришло приглашение. Благотворительный квиддичный матч в Париже, сбор средств для детей-сирот войны. Мать настояла, чтобы я поехал — «восстанавливать репутацию семьи, Драко, хватит сидеть в поместье, как затворник». Я согласился, потому что Париж — это не Лондон. В Париже нет её. В Париже я, возможно, смогу дышать. Ложь. Опять ложь. Я снял номер в «Le Meurice» — магловский отель с видом на сад Тюильри, потому что магические гостиницы напоминали мне о войне, а магловские — о ней. О том, как она смотрела на меня в баре «The Alchemist», в золотом платье, с моим созвездием на рёбрах. На вечер у меня был запланирован ужин с Камиллой Дюбуа — звездой французского квиддича, охотницей за сборную Франции. Мать организовала это, чтобы «наладить полезные связи на континенте». Камилла была красивой — высокая, смуглая, с копной тёмных кудрей и смехом, похожим на звон колокольчиков. Она была весёлой, лёгкой, абсолютно не interested во мне романтически (она предпочитала женщин, о чём я узнал случайно и с облегчением). Мы должны были обсудить возможные инвестиции Малфоев во французскую квиддичную лигу. Деловая встреча. Ничего больше. Но Гермиона этого не знала. Она ворвалась в мой номер в десять вечера, когда я завязывал галстук перед зеркалом, готовясь спуститься в ресторан. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Я резко обернулся, палочка уже в руке, заклинание на кончике языка — и замер. Гермиона Грейнджер стояла в проёме, мокрая от дождя, босиком (где её туфли, Мерлин, где её чёртовы туфли?), в помятом платье цвета тёмной сливы, с размазанной тушью под глазами. От неё пахло алкоголем — чем-то сладким, магловским, — и дождём, и ею. Всегда ею. — Ты, — выдохнула она, тыча пальцем в мою грудь, хотя до меня было ещё шага три. — Ты, Малфой. Стоишь тут. Красивый. С галстуком. Для неё. Она говорила с трудом, язык заплетался, но глаза горели тем самым огнём — яростным, голодным, безумным. Пьяная. Она была пьяная в стельку. — Грейнджер, — я опустил палочку, всё ещё не веря. — Как ты... — Как я? — она шагнула в номер, пошатнулась, схватилась за спинку кресла. — Как я узнала? Пэнси. Всегда Пэнси. Она сказала, что ты в Париже с французской шлюхой. Квиддичной. Красивой. Я видела её фото в «Пророке». Длинные ноги. Кудри. Идеальная улыбка. И ты. Стоишь. С галстуком. Она снова ткнула пальцем в воздух, и я наконец заметил, что её руки дрожат. Не от холода — от чего-то другого. — Это деловая встреча, — сказал я медленно, как говорят с диким зверем. — Камилла — лесбиянка, Грейнджер. Мы обсуждаем инвестиции. — Лесбиянка? — она моргнула, фокусируя на мне взгляд. — Врёшь. Мужчины всегда так говорят. «Она лесбиянка». А потом трахают её в номере отеля. С галстуком. — Я не трогал Камиллу. Я не трогал никого с тех пор, как ты ушла. Три месяца, Грейнджер. Три чёртовых месяца я не прикасался ни к одной женщине. Даже к себе почти не прикасался, потому что каждый раз видел твоё лицо и не мог кончить без твоего имени на губах. Она замерла. Пьяные глаза пытались сфокусироваться на мне. — Три месяца? — повторила она. — Я думала... Я думала, ты забыл. Я думала, ты нашёл кого-то. Нормальную. Не сломанную. Не такую, как я. Она всхлипнула — резко, некрасиво, — и закрыла лицо руками. Плечи задрожали. Я подошёл. Медленно, осторожно, как к раненому зверю. Положил руки на её плечи. Она вздрогнула, но не оттолкнула. — Я никогда не найду никого, — сказал я тихо. — Ты сломала меня для других. Ты в каждой моей мысли. Ты в каждом вдохе. Ты под кожей. Буквально. — Я коснулся её бока, туда, где под тканью платья пряталось созвездие. — Ты выжгла себя на моём теле, Грейнджер. Я не могу забыть. Я не хочу. Она опустила руки. Её лицо было мокрым — дождь, слёзы, размазанная тушь. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было всё — отчаяние, голод, стыд и что-то ещё, дикое, неприрученное. — Я напилась, — сказала она. — В баре внизу. Три коктейля. Или четыре. Я не помню. Я увидела свет в твоём окне и поднялась. Пешком. По лестнице. Пять этажей. Я потеряла туфли где-то на третьем. — Зачем? — Потому что я не могла дышать, — её голос сорвался. — Я увидела её фото. В газете. И не могла дышать. Я представила, как ты смотришь на неё. Как ты улыбаешься ей. Как ты касаешься её руки. И я хотела... Я хотела разорвать её на куски. Я хотела прийти сюда и закричать на тебя. Я хотела... — она замолчала, глотая воздух. — Я хотела тебя. Просто тебя. Всегда тебя. И я ненавижу это. Ненавижу, что не могу без тебя. Я взял её лицо в ладони. Большими пальцами стёр слёзы с её щёк — грубо, неловко, потому что не умел иначе. — Ты пьяная, — сказал я. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Я понимаю, — она вцепилась в мои запястья. — Я пьяная, но я понимаю. Ты красивый, Драко. Ты такой красивый, что у меня сердце останавливается каждый раз, когда я тебя вижу. Твои глаза. Твои руки. Твой чёртов галстук, который ты завязал для неё. Я хочу сорвать его. Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Чтобы ты касался только меня. Чтобы ты дышал только мной. Это ненормально. Это больно. Но это так. Я прижался лбом к её лбу. Закрыл глаза. Вдохнул её — алкоголь, дождь, жасмин (она снова использовала тот чёртов шампунь), и под всем этим — она. Моя Грейнджер. Моя катастрофа. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал я. — Ты исчезаешь на три месяца, а потом врываешься пьяная в мой номер и говоришь, что я красивый. Ты хоть представляешь, что со мной делаешь? — Представляю, — её губы почти касались моих. — Покажи мне. Я поцеловал её. Не грубо — впервые за всё время. Медленно, осторожно, пробуя на вкус алкоголь и соль её слёз. Она застонала мне в рот и прижалась всем телом, мокрая, горячая, дрожащая. — Галстук, — выдохнула она, отстраняясь. — Сними. Я хочу видеть тебя. Я повиновался. Сорвал галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Она смотрела, не отрываясь, и её глаза темнели. — Ты такой красивый, — повторила она. — Почему ты такой красивый? Это нечестно. — Ты пьяная. — Я знаю. Но я говорю правду. Я всегда говорю правду, когда пьяная. Знаешь, что я делала эти три месяца? Работала. Пила чай. Читала книги. И каждую ночь лежала в постели, трогала свою татуировку и представляла твои руки. Твои губы. Твой голос. Я кончала с твоим именем, Драко. Каждую чёртову ночь. И ненавидела себя за это утром. У меня перехватило дыхание. — Грейнджер... — Заткнись, — она приложила палец к моим губам. — Я не закончила. Я пришла сюда, потому что подумала, что ты с ней. И я хотела... я не знаю, чего я хотела. Убить её. Убить тебя. Сказать тебе, что я не могу без тебя. Что ты мой. Что ты всегда был моим. И я устала притворяться, что это не так. Она замолчала, тяжело дыша. Потом провела рукой по моей груди — медленно, чувствуя каждый мускул через тонкую ткань рубашки. — Я хочу тебя, — сказала она. — Сейчас. Здесь. В этом дурацком красивом отеле, с видом на дурацкий сад. Я хочу забыть эти три месяца. Я хочу помнить только тебя. Я подхватил её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и пахла дождём и отчаянием. Отнёс на кровать, уложил на белые простыни. Она смотрела на меня снизу вверх — пьяная, растрёпанная, с размазанной тушью, и я никогда не видел её красивее. — Ты уверена? — спросил я, хотя каждое слово давалось с трудом. — Ты пьяная. Утром ты можешь пожалеть. — Я никогда не жалею о тебе, — прошептала она. — Я жалею только о том, что ухожу. Что не остаюсь. Что боюсь того, что чувствую. А сейчас я не хочу бояться. Иди сюда. Она потянула меня за ворот рубашки, и я упал рядом с ней. Её руки обвили мою шею, её губы нашли мои — на этот раз жадно, глубоко, с языком и стонами. Она пахла коктейлями и дождём, её кожа была холодной от парижской ночи, но быстро согревалась под моими ладонями. — Покажи мне татуировку, — прошептал я, отстраняясь. Она сама стянула платье через голову — неуклюже, по-пьяному, запуталась в ткани, и я помог. Под платьем было простое чёрное бельё и созвездие Дракона на рёбрах. За три месяца оно зажило полностью, линии стали чёткими, звёзды — тёмными точками на бледной коже. Я провёл по нему пальцами. Она вздрогнула. — Ты делала это, — сказал я. — Трогала его. Когда думала обо мне. — Каждую ночь, — подтвердила она. — Вот здесь. — Она взяла мою руку и прижала к татуировке, туда, где змея касалась Альфы. — Я представляла, что это твои пальцы. Я наклонился и поцеловал татуировку. Медленно, по линии созвездия, от хвоста змеи к голове. Она застонала, запуская руки в мои волосы. — Драко... — Я здесь, — прошептал я в её кожу. — Я никуда не уйду. Даже если ты снова исчезнешь на три месяца. Даже если ты разобьёшь мне сердце в сотый раз. Я буду ждать. Всегда. Она потянула меня вверх, заставляя посмотреть ей в глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась — пьяно, счастливо, безумно. — Я больше не исчезну, — сказала она. — Я устала исчезать. Я устала бояться. Я хочу быть здесь. С тобой. Если ты всё ещё хочешь. — Я никогда не переставал хотеть. Она поцеловала меня снова, и дальше были только ощущения. Её кожа под моими ладонями, её стоны в моих губах, её ноги, обвивающие мои бёдра. Она вела, как всегда, даже пьяная — направляла мои руки, шептала, что делать, где касаться, как двигаться. Я подчинялся, потому что с ней я всегда подчинялся, и это было единственное, что имело смысл. Мы двигались вместе под шум парижского дождя, и её татуировка горела под моими пальцами — созвездие Дракона, выжженное на её коже навсегда, как и она на моей душе. Потом мы лежали, сплетённые, на смятых белых простынях. Дождь стучал в окно. Где-то внизу, в ресторане, Камилла Дюбуа, наверное, допивала вино в одиночестве, недоумевая, куда пропал её деловой партнёр. Мне было плевать. Гермиона спала, уткнувшись носом в мою шею. Её дыхание было ровным, тёплым, пахло алкоголем. Я гладил её по волосам и думал, что завтра она проснётся с головной болью и, возможно, снова захочет сбежать. Но сегодня она была здесь. Сегодня она сказала «я больше не исчезну». И я держался за эти слова, как утопающий за соломинку. — Я люблю тебя, — прошептал я в её волосы, зная, что она не слышит. — Я, блядь, люблю тебя, Грейнджер. И я никогда не перестану. Она вздохнула во сне и прижалась ближе. Конец сцены