Часть 3 встреча 3 Присвоена

🎵 Hozier — NFWMB «Он гораздо больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сделаны наши души, его душа и моя — одно.» — Эмили Бронте, «Грозовой перевал» Тишина Мэнора душила. Это не была тишина пустого дома — с поскрипыванием половиц, с завыванием сквозняков в дымоходах, с привычным уютным потрескиванием остывающих углей. Нет. Это была мёртвая тишина. Склеп. После того как Министерство конфисковало всех эльфов — жест великодушия, мать их, — поместье вымерло окончательно. Ни шороха, ни дыхания. Только я. Только моё сердце, которое всё ещё билось, хотя не должно было. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я считал их, как узник считает зарубки на стене камеры. Каждый вечер одно и то же: кресло у холодного камина, дрожащие пальцы, пустой стакан. Алкоголь не глушил. Сон не шёл. Еда не лезла в глотку. Всё, чего я хотел — всё, что могло бы вернуть меня к жизни — это она. Её запах. Её голос. Её абсолютная, беспощадная власть надо мной. «Любимая ведьма магической Британии», — завывал «Ежедневный пророк». Грейнджер получила новое назначение: помощник главы Отдела правопорядка. Ещё одна ступень вверх по блестящей лестнице её успеха. Я скомкал газету и швырнул в стену. Она поднималась всё выше, пока я гнил в четырёх стенах, пришпиленный магическим надзором, как насекомое булавкой. Шаг за ворота — и Азкабан распахнёт свою вонючую пасть. Я нарушил условия только однажды. Ради неё. И я нарушу снова. Потому что она — мой кислород. А я задыхался уже вторую неделю. Я думал о ней непрерывно. Как она просыпается в своей крошечной квартирке, как пьёт кофе, как хмурится над бумагами, как улыбается своим друзьям. И вот здесь меня перемыкало. Кому она улыбается? Кто смотрит на неё? Кто смеет к ней прикасаться? Я представлял, как нахожу этих ублюдков. Как ломаю им пальцы — по одному за каждое прикосновение к ней. Как смотрю им в глаза и говорю: «Она моя. Ты дотронулся до того, что принадлежит мне». Я бы рискнул Азкабаном. Я бы рискнул всем. Потому что никто не имеет права. Никто. И тогда я вспомнил о Миппи. Моя старая эльфийка. Крошечное существо с огромными глазами-блюдцами, которые смотрели на меня с обожанием, сколько я себя помню. Она была рядом всегда. Нянчила меня с пелёнок, прятала под кухонным столом, когда отец впадал в ярость, совала мне шоколадные конфеты, когда мать запирала меня в комнате за неоправданные ожидания. Она любила меня без условий. Без требований. Просто любила. Просто Драко — маленького мальчика с белыми волосами, который боялся темноты. Я видел её в последний раз перед Битвой за Хогвартс. Она стояла в дверях кухни и смотрела на меня, как на призрака. Я не звал её с той ночи — стыдился. Стыдился своей слабости, своей сломленности. Стыдился, что не могу её защитить, что я — жалкий хозяин, который не стоит и крупицы её преданности. Но она всё равно пришла бы, если бы я позвал. Я знал это так же точно, как то, что солнце встаёт на востоке. — Миппи, — прошептал я в пустоту зала, и голос сорвался. Хлопок аппарации — и она возникла у моих ног. Крошечная, сморщенная, в своём старом кухонном полотенце. Её огромные глаза наполнились слезами мгновенно, едва она меня увидела. Она прижала лапки ко рту и задрожала. — Молодой хозяин Драко... Миппи думала, молодой хозяин совсем забыл свою Миппи. Миппи думала, она больше не нужна... — Забыл? — я опустился перед ней на корточки, и в горле встал острый, колючий ком. — Миппи, я не забывал. Я думал о тебе каждый день. Я просто... стыдился. — Стыдился? — она моргнула, и крупная слеза скатилась по морщинистой щеке. — Чего стыдился молодой хозяин? — Того, во что я превратился. Ты заслуживаешь лучшего хозяина. Не такого. Не сломанного, не жалкого, не под надзором... — Миппи плевать на надзор! — она топнула крошечной ножкой и вдруг бросилась вперёд, обхватив мою шею лапками с неожиданной силой. — Миппи любит молодого хозяина! Молодой хозяин был добрым к Миппи всегда! Молодой хозяин не бил Миппи, не кричал на Миппи, давал Миппи тёплое одеяло, когда Миппи мёрзла! Миппи помнит! Миппи всё-всё помнит! Я обнял её в ответ — осторожно, боясь сломать хрупкое тельце. Она пахла корицей и старой, тёплой магией, как в детстве. И на одно мгновение я снова стал тем мальчиком, который засыпал у неё на коленях, пока она гладила его по голове и рассказывала сказки про древних магов. — Я люблю тебя, Миппи, — прошептал я. — Ты — единственная, кто у меня остался. Кроме неё. — Гермиона Грейнджер? — эльфийка отстранилась и посмотрела на меня понимающими глазами. Она всегда всё понимала. Слишком умная для своего вида. — Молодой хозяин хочет к ней? — Больше всего на свете. Но я не могу покинуть поместье. Надзор... — Миппи отнесёт молодого хозяина, — сказала она твёрдо. — Министерство забрало всех эльфов, но Миппи не далась. Миппи старая и хитрая. Миппи знает, как прятаться от плохих волшебников. И Миппи отнесёт молодого хозяина к его женщине, потому что молодой хозяин должен быть с ней. Молодой хозяин умирает без неё — Миппи видит. — Это опасно для тебя. Если узнают, что ты помогаешь мне нарушать надзор... — Миппи плевать! — она снова топнула ногой, и в её глазах блеснул вызов. — Миппи старая. Миппи прожила долгую жизнь. Миппи хочет видеть молодого хозяина счастливым. Сейчас. Берите Миппи за руку, молодой хозяин Драко. Мы идём. Я сжал её сухонькую лапку в своей ладони. Аппарация скрутила нас. Темнота. И запах. Меня накрыло им сразу — чернила, пергамент, корица и что-то цветочное, едва уловимое. Магловские духи, дешёвые, но на ней они пахли острее любого афродизиака. Запах Грейнджер. Чистый, концентрированный, без примеси моей собственной вони отчаяния. Я стоял посреди чужой гостиной и дышал, дышал, дышал, как утопающий, которого выбросило на берег. — Спасибо, Миппи. Возвращайся в Мэнор. Жди меня. Я приду к утру. — Миппи будет ждать. — Она поклонилась и исчезла с тихим хлопком. Люмос. Квартирка оказалась крошечной. Гостиная, совмещённая со спальней, и узкая кухня в углу. Мой чулан для мётел в Мэноре был просторнее этого убожества, но здесь жила она, и от этого каждую деталь хотелось трогать, запоминать. Я взял с кофейного столика первую попавшуюся книгу — «Грозовой перевал». Закладка на середине. Подчёркнутая фраза: «Он гораздо больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сделаны наши души, его душа и моя — одно». На полях её рукой — нервно, с сильным нажимом: Д. М. Мои инициалы. Сердце пропустило удар. Она думала обо мне. Я в её голове, в её душе, в каждой прочитанной строчке. В ванной на крючке висела моя старая слизеринская футболка — выцветшая, застиранная до мягкости. Я вжал её в лицо и вдохнул запах её сна, её кожи. Носит каждую ночь. Моя вещь. Моя метка. А потом я увидел на спинке кресла у кровати простой чёрный лифчик — мягкий хлопок, обычное бельё, но именно эта обычность меня и добила. Я поднёс его к лицу. Запах её тела. Прямо сейчас. Я бы взял её прямо сейчас — на этом кресле, на полу среди книг, где угодно. Чтобы завтра она сидела в Министерстве и помнила. Я сел на диван, погасил палочку и стал ждать. Где она? С кем? В «Дырявом котле»? Там был этот мудак из Международного отдела — я видел его в её мыслях. Он смотрел на неё, касался коленом под столом. Звал на кофе. Если он прикоснётся к ней — всё. Мне будет плевать. Я приду. Она моя. Моя территория. Моя женщина. Каждый изгиб её тела. Каждый звук, который она издаёт в постели. Каждая капля. Всё моё. Щелчок замка. Свет вспыхнул, безжалостно яркий. Я зажмурился, а когда открыл глаза — она стояла в дверях. Растрёпанная, румяная с холода, в дурацком магловском шарфе. Уставшая, но живая. Она тяжело дышала — бежала по лестнице. Просто женщина, вернувшаяся домой. Но не просто женщина. Моя женщина. Даже если она сама это отрицает. А потом она подняла глаза. Удивление. Шок. Животный страх в расширенных зрачках. И следом — ярость. Ослепительная, знакомая до дрожи в коленях. — Ты, — выдохнула она. Ключи упали на пол. — Ты... — Я, — мой голос был обманчиво спокойным. Я не встал. Я откинулся на спинку дивана и смотрел на неё. — Скучала? — Ты ёбаный псих! — она рванулась вперёд, захлопывая дверь за спиной. — Ты нарушил постановление! Тебя посадят в Азкабан! Ты маньяк! Как ты вообще сюда попал?! — Миппи, — я пожал плечами. — Ты её помнишь. Эльфийка, которая растила меня. Я позвал её, и она пришла. — Ты использовал эльфийку?! Ты заставил её рисковать своей свободой ради твоих больных фантазий?! — Я не заставлял, — я медленно поднялся. — Она сама согласилась. Потому что она любит меня. Потому что видит, во что я превратился без тебя. Она испугалась за меня, Грейнджер. Моя старая нянька испугалась, что я сдохну в этом склепе один. — Она твоя нянька? — Гермиона запнулась, и ярость на её лице на секунду сменилась чем-то другим. — Да. Миппи вырастила меня. Прятала под кухонным столом, когда мой отец был в бешенстве. Совала мне шоколадные конфеты, когда мать запирала меня в комнате за то, что я не оправдал ожиданий. Она была единственным существом в этом доме, которое любило меня просто так. Без условий. Без требований. И она до сих пор любит. Поэтому она здесь. Поэтому она помогла мне. Гермиона молчала. Я видел, как в её глазах мелькнуло сочувствие — быстрое, почти незаметное, но я заметил. Я всегда замечал всё, что касалось её. — Это не оправдание, — сказала она наконец. — Ты не имеешь права вламываться в мой дом. — Твой дом? — я обвёл рукой комнату. — Эта коробка? У меня в Мэноре чулан для мётел больше. — Заткнись, Малфой. — Драко. — Заткнись, Драко. — Она скрестила руки на груди. — Зачем ты здесь? — Ты не пришла, — просто сказал я. — Две недели. Ты не пришла. — Я была занята. У меня работа. У меня карьера. У меня друзья, с которыми я хочу проводить время. Я не могу всё бросить и мчаться к тебе по первому зову! — Значит, я для тебя — не первый зов, — я кивнул, будто соглашаясь. — Я понял. Друзья важнее. Карьера важнее. Даже этот мудак из Международного отдела, наверное, важнее. Она вздрогнула. Её лицо побелело. — Ты читал мои мысли, — прошептала она. — Опять. — Я видел его, — я наступал, и она попятилась. — Я видел, как он смотрел на тебя. Как его колено касалось твоего под столом. Как он звал тебя на кофе. Ты улыбалась ему. — Я вежливо улыбалась! Это ничего не значит! — Для тебя — может быть. А для него? Он уже представляет, как раздевает тебя. Как задирает твою юбку. Как ты стонешь под ним. — Прекрати! — заорала она. — Правда глаза колет? — я прижал её к стене. — Ты знала, что он хочет тебя, и всё равно сидела рядом. Ты позволила ему пялиться на свою грудь. Ты позволила ему думать, что у него есть шанс. А теперь скажи мне, Грейнджер — ты делаешь это специально? Тебе нравится, когда на тебя смотрят другие? Нравится дразнить их, зная, что ты всё равно придёшь ко мне? — Ты больной ублюдок! — Да, — я наклонился ближе, почти касаясь её губ. — Я больной ублюдок. Но я твой больной ублюдок. И если этот клерк ещё раз приблизится к тебе, я приду и сломаю ему пальцы. Медленно. Фалангу за фалангой. А потом шею. И мне будет плевать на Министерство, на надзор, на Азкабан. Ты моя, Грейнджер. И я не делюсь. — Ты не можешь мне угрожать в моём собственном доме! — Могу, — я упёрся руками в стену по обе стороны от её головы, запирая её в клетку. — И буду. Потому что ты принадлежишь мне. Так же, как я принадлежу тебе. Ты написала это в своей дурацкой книжке, забыла? «Она хочет принадлежать. Так же, как я». Я читал. Она задохнулась. Краска залила её щёки. — Ты... ты рылся в моих книгах?! — Я читал, — поправил я. — Ты сама оставила их открытыми. Ты сама написала мои инициалы на полях. Ты сама призналась — на бумаге, где никто не должен был увидеть, — что хочешь быть моей. Зачем ты врёшь, Грейнджер? Зачем ты играешь в эту игру? — Потому что я ненавижу тебя! — крикнула она, но голос сорвался. — Ненавижу твоё лицо! Слишком красивое. Ненавижу твой голос. Ненавижу то, как ты смотришь на меня — как будто я единственная женщина в этом мире! — Ты и есть единственная, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты — моя единственная. С шестого курса. С того дня, как ты заехала мне кулаком по лицу. Я понял это тогда. И с тех пор ничего не изменилось. — Изменилось, — прошептала она. — Мы изменились. Мы не дети. — Нет. Теперь мы хуже. Мы больные. Мы токсичные. Мы одержимые. Но мы всё ещё мы. И ты всё ещё моя. Скажи, Грейнджер. Скажи, что ты моя. — Я не... — Скажи, — я коснулся губами её уха, и она вздрогнула всем телом. — Ты хочешь этого. Ты хочешь быть моей. Ты думаешь об этом, когда засыпаешь в моей футболке. Ты думаешь об этом, когда носишь это простое чёрное бельё под мантией — для кого, Грейнджер? Для кого ты одеваешься каждое утро? — Для себя, — выдохнула она. — Я одеваюсь для себя. — Хорошо, — я улыбнулся. — Продолжай одеваться для себя. Но знай — когда я вижу тебя в этом, я хочу только одного. Сорвать это с тебя. Зубами. Она застонала — тихо, сквозь стиснутые зубы, как от боли. — Ненавижу тебя, — выдохнула она. — Ненавижу то, что ты делаешь со мной. — А что я делаю с тобой? — мои губы скользнули по её виску. — Ты заставляешь меня хотеть тебя. Даже когда ты ведёшь себя как конченый маньяк. Даже когда ты врываешься в мой дом. Даже когда ты угрожаешь людям. Я всё равно хочу тебя. И я ненавижу себя за это. — Не надо ненавидеть, — я взял её лицо в ладони. — Прими это. Ты хочешь меня. Я хочу тебя. Мы два проклятых создания, которым больше некуда идти. Так давай хотя бы трахаться, пока мир горит. Она смотрела на меня — долго, неподвижно. Я видел, как в её глазах борются ярость и желание. Видел момент, когда она сломалась. Её зрачки дрогнули. Губы приоткрылись. И тогда она подалась вперёд — не я, она — и впилась в мой рот. Это не был нежный поцелуй. Это был захват. Мои руки сжали её бёдра, отрывая от пола, впечатывая спиной в стену. Она застонала мне в рот и рванула мою рубашку. Пуговица отлетела и покатилась по полу — плевать. А потом она толкнула меня. Сильно. Я отступил на шаг, а она пошла вперёд, не разрывая зрительного контакта, и толкнула снова — пока мои ноги не упёрлись в край дивана. Я упал на него, и она тут же оказалась сверху, оседлав мои бёдра. Её волосы рассыпались по плечам. Глаза — дикие, чёрные от расширенных зрачков. — Лежи, — приказала она, расстёгивая мою рубашку. — Ты ждал две недели. Подождёшь ещё минуту. Её ладони легли на мою грудь — горячие, требовательные — и она провела ногтями вниз, оставляя красные дорожки. Я застонал. — Ты думал обо мне? Там, в своём Мэноре? — её губы скользнули по моей шее. — Каждую секунду. Я представлял, как беру тебя на полу, на столе, на кровати. Каждый грёбаный день. — Хорошо, — выдохнула она, расстёгивая мои брюки. — Я хочу, чтобы ты сходил с ума. Так же, как я схожу с ума без тебя. Она наклонилась и поцеловала меня — глубоко, влажно, требовательно. А потом вдруг поднялась и отступила на шаг. Встала посреди комнаты — растрёпанная, с припухшими губами — и начала расстёгивать свою блузку. Медленно. Пуговицу за пуговицей. Под блузкой тот самый чёрный лифчик — простой хлопок, который сводил меня с ума своей обычностью. — Ты будешь смотреть, — приказала она, отбрасывая блузку на пол. — Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой. Чтобы завтра, когда ты вернёшься в свой склеп, ты не мог думать ни о чём, кроме этого. Она потянула вниз трусики, перешагнула через них, расстегнула лифчик и бросила на пол. Свет лампы очерчивал её фигуру — острые ключицы, мягкие изгибы бёдер, влажный блеск между ног. Она была совершенна. Моё терпение лопнуло. Я вскочил с дивана, подхватил её под бёдра, поднял и прижал спиной к стене. Она обхватила меня ногами. — Я сказала тебе лежать, — выдохнула она, но руки уже обвивали мою шею. — Ты сказала. Но я тебя не слушаюсь. Ты знала это, когда связывалась со мной. — Я ни с кем не связывалась. Это ты связался со мной. — Значит, мы оба влипли. — И я вошёл в неё одним резким движением. Она закричала — громко, на всю квартиру, запрокинув голову и впиваясь ногтями в мои плечи. Я замер, чувствуя, какая она узкая, тугая, как пульсирует вокруг меня. Её пятки давили на поясницу. — Давай, — прохрипела она. — Я не фарфоровая. Я хочу чувствовать тебя. — Ты будешь чувствовать меня завтра, — пообещал я, начиная двигаться. — Будешь сидеть в Министерстве и ёрзать от боли в мышцах. Будешь знать, что никто не может дать тебе этого. — Никто, — выдохнула она. — Только ты. Её стоны заполняли комнату, смешивались с моими хрипами. Она вцепилась в мои плечи, оставляя полумесяцы ногтей, и встречала каждый толчок движением бёдер. — Смотри на меня, — приказал я. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. — Ещё немного... — простонала она. — Скажи, что хочешь этого. — Я хочу кончить на твоём члене. Хочу, чтобы ты запомнил меня такой — когда ты внутри. Я ускорился, и она начала срываться — глаза закатились, по телу пробежала дрожь. Я толкнулся глубже, и она закричала моё имя, громко, отчаянно, сжимаясь вокруг меня. Я последовал за ней через два удара сердца, глухо рыча, пока мир не разлетелся на осколки. Мы так и остались у стены — я держал её на весу, тяжело дыша, уткнувшись лбом в её плечо. Она дрожала. Её пальцы всё ещё сжимали мои волосы. Её сердце колотилось о мою грудь. — Ты в порядке? — прошептал я. — Никогда не была в большем порядке. — В её голосе сквозила усмешка. Я донёс её до кровати и уложил на спину. Она раскинулась на смятых простынях, мокрая, раскрасневшаяся. Я лёг рядом, притянул её к себе, и она прижалась щекой к моему плечу. — Твоя спина, — пробормотала она, касаясь пальцами царапин. — Я сильно? — Мне нравится. Это твоя метка. — Собственник, — фыркнула она. — Сама такая. Ты пометила меня так же, как я тебя. Мы квиты. — Мы никогда не будем квиты. Слишком много всего между нами. — Значит, будем разбирать это постепенно. По одному разу за раз. Она тихо рассмеялась. Потом мы лежали молча. Я гладил её плечо. Она перебирала мои волосы. За окном начинало сереть. Скоро мне нужно было уходить — возвращаться в Мэнор, к тишине, к ожиданию. Но пока она была рядом. Пока я чувствовал её тепло, её дыхание, её пальцы в моих волосах. И этого было достаточно, чтобы дышать. --- Я проснулась первой. Солнце пробивалось сквозь задёрнутые шторы, рисуя золотые полосы на полу. Рядом спал он — Драко Малфой. Во сне он выглядел моложе. Беззащитнее. Исчезала эта вечная маска — смесь презрения, боли и высокомерия. Без неё он был просто уставшим мужчиной с резкими чертами лица и светлыми ресницами. Красивый. До зубного скрежета красивый. Я смотрела на его лицо и думала о Миппи. О маленькой эльфийке, которая вырастила его. Я никогда не знала этой части его жизни. Никогда не думала о нём как о ребёнке, которого прятали под кухонным столом. Как о мальчике, которому совали шоколадки тайком. Это меняло всё и ничего одновременно. Он был тем, кем был — продуктом жестокости и редких моментов доброты, которые он прятал глубоко внутри. Я чудовище. Я держу его на поводке. Я прихожу, когда нужно мне, и бросаю, когда не нужно. Я манипулирую им, заставляю ждать и сходить с ума. Но при этом я та, кто знает его настоящего. Та, кем он одержим. Та, без кого он не может. Я протянула руку и осторожно убрала прядь волос с его лба. Он не пошевелился. Я гладила его волосы и думала о том дне, которого боялась и которого ждала. Когда-нибудь он встанет на ноги. Малфои всегда поднимаются. И тогда он придёт за мной. Не как сломленный узник. Как мужчина, который хочет получить своё. И я не смогу сопротивляться. Я не захочу. Он завозился. Я отдёрнула руку и зажмурилась, притворяясь спящей. — Я знаю, что ты не спишь, — раздался его хриплый утренний голос. — Ты гладила меня. Я чувствовал. — Не гладила, — буркнула я. — Врунья. — Он повернулся и обнял меня поперёк живота, притягивая ближе. — Ты всегда гладишь меня, когда думаешь, что я сплю. Я притворяюсь ради этого. — Ты притворяешься спящим, чтобы я гладила тебя по голове? — я открыла глаза и уставилась на него. — Да. — Он серьёзно кивнул. — Это лучшее, что есть в моей жизни. Не отнимай. Я закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. Больное, тёмное, моё. — Тебе надо уходить. Скоро рассвет. Тебя хватятся. — Ещё пять минут. — Он зарылся лицом в мою шею. — Пять минут, и я уйду. Я не спорила. Мои пальцы снова оказались в его волосах, и мы лежали в тишине, пока солнце медленно ползло по стене. Когда-нибудь, — думала я, глядя на него, — он не уйдёт утром. Он останется. И я позволю.