Часть 4 встреча 4 1:1 ничья

🎵Two Feet — Love Is a Bitch 🎵 Plaza — All Mine 🎵Chase Atlantic — Consume 🎵Hozier — Movement 🎵Sleep Token — The Summoning 🎵 Deftones — Sextape 🎵FKA twigs — Two Weeks 🎵SYML — The Dark Драко Я вошёл в «Синий вепрь» ровно в девять. Не потому, что опоздал. Мне нравилось появляться, когда все уже собрались, когда алкоголь расслабил их достаточно, чтобы они не сразу вспомнили, что меня положено ненавидеть. И когда она уже сняла свою броню — или, наоборот, надела ту, которую я хотел сорвать. Сегодня ей исполнилось тридцать. Я отправил подарок утром, без записки. Зелёный слизеринский комплект — кружево и шёлк, который я выбирал лично, представляя, как он будет выглядеть на ней, как ткань ляжет на бёдра, как бретельки врежутся в плечи. И первое издание «Грозового перевала» — настоящий раритет, который я искал три года и купил на закрытом аукционе у магловского коллекционера за сумму, которую не хотел бы озвучивать даже себе. Книга была в идеальном состоянии, с автографом Эмили Бронте. Я отправил её вместе с комплектом, представляя, как она откроет посылку утром и её лицо изменится — сначала удивление, потом этот её острый, оценивающий взгляд, а потом румянец. Я бы дорого заплатил, чтобы увидеть, как она краснеет. Ты получила книгу, Грейнджер. Ты получила мой подарок. Я знаю, что ты надела его. Ты не могла не надеть. Ты слишком любишь наши игры. За столом уже сидели все. Поттер — вечный герой с вечным подозрением в глазах. Джиневра — единственная, кто смотрел на меня почти по-человечески. Рон Уизли сжимал вилку так, что костяшки белели. Лавгуд — цветастая, мечтательная, единственная, кто улыбнулась мне без задней мысли. Лонгботтом, Сара Дженкинс, Прюэтт — жалкий, вечно краснеющий Прюэтт, который сидел слишком близко к ней. И она. Во главе стола. Чёрная юбка, облегающая бёдра так, что у меня пересохло во рту. Белая блузка, расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем допускал дресс-код. Золотая цепочка на длинной шее. Волосы убраны, но я знал, как они рассыпаются, когда я снимаю шпильки. Знал, как они пахнут. Знал, как скользят по моему животу, когда она опускается ниже. Ты в юбке. Ты, блядь, надела юбку. Ты знала, что я приду. Ты всегда знаешь. Я двинулся к столу. Медленно. Пусть смотрят. Пусть Поттер морщится, пусть Уизли сжимает вилку до хруста, пусть Прюэтт потеет. Женщины — Джиневра, Сара, стажёрки — разглядывали меня как дорогой экспонат. Я привык. Я знал, как выгляжу: тёмно-серый итальянский костюм, никакого галстука, верхняя пуговица свободна, рукава засучены, открывая часы, которые стоили больше, чем этот паб. Я выглядел как человек, который может купить и этот паб, и всех, кто в нём сидит. И я мог. Но мне была нужна только одна. — Неужели день рождения лучшей ведьмы поколения — и без меня? — Я даже не пытался изобразить удивление. — Какая досада. Придётся исправлять. Лавгуд захлопала. Джиневра подняла бокал с интересом. Поттер буркнул что-то, что я не расслышал. Я заказал самую дорогую бутылку из тех, что у них была, и «Бакарди» для дам. Через пять минут все уже пили за мой счёт, и это было правильным началом. Я выжил Прюэтта с места рядом с ней одним взглядом. Он пересел, даже не пикнув. Я опустился на стул так близко к Гермионе, что чувствовал тепло её бедра сквозь ткань брюк. Она не смотрела на меня. Она говорила с Поттером о каких-то министерских реформах, смеялась с Джиневрой, что-то объясняла Лонгботтому. Я поддерживал светскую беседу — квиддич, погода, политика, — а сам думал только об одном: ты надела это или нет? Под этой блузкой — простое? Или то, что я выбрал? Я представлял оба варианта. Представлял, как она стоит утром перед зеркалом и решает. Как её пальцы касаются ткани. Как она улыбается — чуть-чуть, уголком губ, — зная, что я буду гадать. Ты могла не надеть. Могла оставить это в коробке. Но ты не оставила. Ты надела. Ты хочешь, чтобы я знал. Хочешь, чтобы я искал. Хочешь, чтобы я сорвался. Я представлял её губы на себе. Представлял, как она опускается передо мной на колени прямо здесь — под столом, пока все пьют и смеются. Как её волосы рассыпаются по моим бёдрам. Как она смотрит на меня снизу вверх своими карими глазищами, пока её рот делает то, что он умеет — медленно, глубоко, до самого горла. Представлял, как сжимаю её затылок и толкаюсь глубже, и она не сопротивляется, потому что она сама этого хочет. Потому что она моя. Потому что она умеет брать так же хорошо, как давать. Я представлял, что было бы, если бы кто-нибудь заглянул под стол. Поттер. Или, блядь, Прюэтт. Увидел бы её — святую Грейнджер, умнейшую ведьму поколения, — стоящую на коленях перед бывшим Пожирателем Смерти. Эта мысль возбуждала почти так же сильно, как она сама. Я опустил левую руку на спинку её стула. Она не шелохнулась. Мои пальцы коснулись её спины — легко, сквозь блузку. Она вздрогнула. Чуть-чуть, почти незаметно. Я провёл линию вниз по позвоночнику, медленно. Никто не видел. Поттер рассказывал про Тедди. Джиневра смеялась. Уизли спорил с Лонгботтомом о квиддиче. Ты чувствуешь? Чувствуешь мои пальцы на себе? Чувствуешь, как я веду вниз? Я знаю каждый позвонок на твоей спине. Я знаю, где у тебя родинка. Где начинается татуировка, которую ты набила пять лет назад и никому не показывала. Кроме меня. Только я знаю, что оно там. Только я целовал его в темноте. Я опустил руку под стол. На её колено. Она не шелохнулась. Мышцы напряглись под моими пальцами. Чулок — шёлк. Тонкий, дорогой. Я повёл ладонь вверх. Медленно. Дюйм за дюймом. Кто из них догадывается? Поттер? Он слишком занят своим геройским комплексом. Уизли? Он даже не смотрит на тебя так, как смотрю я. Прюэтт? Он дрочит на тебя в своей жалкой квартирке, но никогда не узнает, как ты выглядишь без этой юбки. А я знаю. Я знаю всё. Пальцы коснулись кружева. Я замер. Не хлопок. Тонкое, нежное. Зелёное — я узнал фактуру. Я выбирал его лично. Она надела мой подарок. Она, блядь, надела его. Внутри всё вспыхнуло. Я представил, как она стоит утром перед зеркалом, разворачивает коробку, видит комплект — и надевает. Медленно. Чувствуя, как шёлк скользит по коже. Зная, что я узнаю. Зная, что я буду искать. Она хотела, чтобы я узнал. Ты надела его. Ты, святая Грейнджер, надела то, что я прислал тебе утром. Ты сидишь тут, среди своих грёбаных друзей, а на тебе — моя вещь. Моя метка. Ты хочешь, чтобы я сорвался. Хочешь, чтобы я взял тебя прямо на этом столе. Ты знаешь, что я могу. Ты знаешь, что я хочу. Я сжал кружево. Она прикусила губу — быстро, почти незаметно. Её бёдра чуть раздвинулись. На дюйм. Меньше. Я почувствовал её жар сквозь тонкую ткань — влажный, обжигающий. Мой палец скользнул по самому краю, едва касаясь, и она вздрогнула. Её дыхание сбилось. Я видел, как поднимается и опускается её грудь под блузкой. Видел, как пальцы сжались на ножке бокала. Видел, как она закусила губу, пытаясь удержать лицо. Никто не замечал. Поттер рассказывал что-то Джиневре. Уизли ржал. Лавгуд рисовала на салфетке. Я отодвинул край кружева — медленно, едва ощутимо. Коснулся обнажённой кожи. Она была мокрой. Горячей. Мои пальцы скользнули внутрь, и она чуть не застонала — я услышал, как она сглотнула этот стон, превратив его в кашель. Я двигался медленно, едва заметно, чувствуя, как она сжимается вокруг моих пальцев, и представлял, что будет потом. Когда мы останемся одни. Когда она будет кричать. Когда я заставлю её кончить столько раз, сколько она заслужила за сегодняшний вечер. — Именинница, — прошептал я, наклоняясь к её уху под предлогом того, что тянусь за бутылкой, — ты надела то, что я тебе прислал. Ты знала, что я приду. Она повернула голову. Её глаза встретились с моими. Карие. Дерзкие. Ни капли страха или стыда. — Я выбирала для себя, — произнесла она одними губами, и уголок её рта дрогнул. — А ты слишком любопытный, Малфой. — Я ничего не любопытствую. Я проверяю. — И как, проверил? — Не до конца. — Я провёл пальцем глубже. — Продолжение следует. Она не ответила. Она смотрела мне прямо в глаза, и я чувствовал, как её бёдра подаются навстречу моей руке — совсем чуть-чуть, незаметно для остальных. Я убрал руку. Медленно. Провёл влажными пальцами по её бедру, задержался на колене, сжал. Она поднялась. Дамская комната. Я смотрел, как она уходит — прямая спина, спокойный шаг, никаких лишних движений. Женщина, которая контролирует всё. Кроме меня. Меня ты не контролируешь. Она вернулась. Я ждал, что она сядет рядом. Но она обошла стол и опустилась на стул прямо напротив меня. Подняла бокал, сделала глоток и посмотрела на меня поверх стекла. Ты приняла вызов. Отлично. Я хочу видеть, что ты сделаешь дальше. Я почувствовал её ступню на своей лодыжке. Без туфли. Только чулок. Она поднималась выше — по голени, по икре, по колену. Медленно. Мучительно. Я смотрел ей в глаза. Она разговаривала с Лонгботтомом о каких-то новых удобрениях, и ни один мускул на её лице не дрогнул. А её ступня была уже на моём бедре. Выше. Ты делаешь это при всех. При Поттере. При Уизли. При Прюэтте, который сидит в двух футах от тебя и не подозревает, что твоя нога сейчас трётся о мой пах. Ты грязная, Грейнджер. Ты моя грязная девочка. Её пальцы коснулись меня — там, где я был твёрдым, — и надавили. Я схватил её за лодыжку. Не дёрнул. Сжал крепко, удерживая на месте, не давая убрать ногу. Она попыталась отстраниться, но я держал. Мой большой палец скользнул по её щиколотке — медленно, властно, — и я чуть толкнул её ступню обратно, заставляя продолжать. — Продолжай, — прошептал я одними губами. Она подчинилась. Её ступня двигалась — вверх-вниз, сквозь ткань брюк, — и я смотрел ей прямо в глаза. Она не улыбалась. Она была серьёзна, как на совещании, и это возбуждало больше всего. Никто не знал. Никто не видел. Только я чувствовал её через ткань, только она видела, как мои пальцы сжимают её лодыжку, удерживая. — Тебе нравится? — спросила она одними губами. Я кивнул. Джиневра повернулась к ней: — Гермиона, ты что-то притихла. Всё хорошо? — Всё отлично, Джинни. — Гермиона улыбнулась. — Просто задумалась. Я усмехнулся и поднял стакан. — За именинницу. — За Гермиону! — подхватили все. Она смотрела на меня поверх бокала. В её глазах плясали черти. 1:1, Малфой. Я поднялся из-за стола через полчаса. Сказал, что мне нужно отойти. Гермиона не смотрела на меня, но я знал: она считает секунды. Я ждал её в коридоре у туалетов — тёмном, узком, пахнущем старым деревом и пролитым пивом. Она вышла через несколько минут. Увидела меня. Остановилась. — Малфой. Ты караулишь дамскую комнату? Это низко даже для тебя. — Только когда в ней находишься ты. Я схватил её за талию и притянул к себе. Прижал к стене. Вжался всем телом, так что она почувствовала, насколько я возбуждён. Она не оттолкнула меня. Она смотрела снизу вверх, и в её глазах горел тот самый огонь. — Ты надела то, что я прислал. — Я наклонился, и мои губы почти касались её губ. — Ты надела это, зная, что я приду. Ты хотела, чтобы я нашёл. — Может быть. — Она облизала губы. — Ты играла со мной весь вечер. Садилась напротив. Дразнила меня. Ты хотела, чтобы я сорвался. — Моя рука скользнула вверх по её бедру, под юбку, и я снова нащупал кружево, мокрое насквозь. Я застонал. — Ты, блядь, течёшь для меня. Ты текла весь вечер, пока сидела и улыбалась своим друзьям. — Тебе нравится? — Мне нравится, что ты моя. Что никто не знает. Что они все смотрят на тебя и видят героиню войны, а я вижу женщину, которая надела мою вещь и трётся о меня ногой. — Я сжал её бедро сильнее. — Но мне не нравится, что они не знают. Я хочу, чтобы знали. Хочу, чтобы каждый мужик за этим столом видел, как ты смотришь на меня. Хочу, чтобы они слышали, что ты шепчешь, когда я в тебе. Хочу, чтобы Прюэтт знал, под кем ты стонешь. Хочу, чтобы у Поттера встало от мысли, что его золотая девочка — моя грязная женщина. — Тогда поцелуй меня так, чтобы они услышали. Я впился в её рот. Грубо. Без прелюдий. Она ответила — так же яростно, кусая мои губы, запуская пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе. Язык в язык. Дыхание в дыхание. Моя рука сжала её бедро под юбкой, поднимаясь выше, задирая ткань. Где-то в конце коридора скрипнула дверь. Шаги. Я отстранился ровно за секунду до того, как из-за угла появился Прюэтт. Он замер, увидев нас — Гермиону, прислонившуюся к стене с невинным видом, и меня, поправляющего манжету. — О, я... э... я просто... — Прюэтт покраснел. — Туалет. — Дальше по коридору и налево, — сказал я с улыбкой. — Приятного вечера. Он исчез. Гермиона выдохнула и посмотрела на меня. — Ты понимаешь, что он сейчас думает? — Пусть думает. — Я провёл пальцем по её щеке. — Мне плевать, что он думает. Я хочу, чтобы он знал. — Я наклонился к её уху. — Ты проводишь меня домой, или я провожу тебя? — Ты проводишь меня. — Она поправила блузку. — И ты заплатишь за этот цирк. — С удовольствием. Мы вернулись за стол по отдельности. --- Гермиона Я закрыла дверь квартиры на замок и даже не обернулась. Я знала, что он стоит сзади. Я чувствовала его — запах сандала, жар тела, напряжение, которое искрило между нами с того момента, как я утром открыла его посылку и увидела зелёный шёлк и «Грозовой перевал». Первое издание. С автографом Бронте. А потом я надела его подарок. Весь день чувствовала ткань на себе, чувствовала его будущий взгляд, чувствовала себя самой желанной женщиной в этом грёбаном пабе. — Ты выставил меня дурой перед друзьями, — сказала я, не оборачиваясь. Мой голос был ровным, но внутри всё горело. — Ты сама начала. — Он подошёл ближе. — Ты села напротив. Ты сняла туфлю. — Ты первый залез мне под юбку. — Ты надела то, что я прислал. Я повернулась. Он стоял в метре от меня — высокий, уверенный, с серыми глазами, которые раздевали меня быстрее, чем любые руки. Пиджак он снял ещё в прихожей. Рубашка прилипла к груди. Идеальный. Как дьявол. — Твой подарок, — сказала я медленно, расстёгивая верхнюю пуговицу блузки, — был самонадеянным. — Самонадеянным? — Он изогнул бровь. — Я был уверен. Вторая пуговица. Третья. Блузка соскользнула на пол. Под ней — зелёное кружево. Я увидела, как его глаза темнеют, как сжимается челюсть. — Ты надела это. — Я надела. — Я расстегнула юбку, и она упала. Чулки остались. — Тебе нравится? Он шагнул вперёд. — Иди сюда. — Нет. — Я подняла руку. — Ты был плохим мальчиком, Малфой. Ты заявился без предупреждения. Ты трогал меня при всех. Ты схватил меня за лодыжку и заставил продолжать. — Тебе понравилось. — Мне понравилось. — Я улыбнулась. — Но ты за это заплатишь. Я подошла к кофейному столику, где лежал «Грозовой перевал». Взяла книгу. Провела пальцами по обложке. Он смотрел. — Ты знал, что я мечтала об этом издании с четвёртого курса. Ты запомнил. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Я отложила книгу. Расстегнула лифчик — медленно, не сводя с него глаз. Бросила на пол. Стянула трусики. Осталась в одних чулках. Он смотрел. Не дышал. Я подошла к нему. Взяла его руку и прижала к своим рёбрам — туда, где темнела татуировка. Созвездие. Он не спросил — он знал. Его пальцы обвели контур медленно, почти невесомо, и по моему телу пробежала дрожь. Он достал из кармана коробочку. Тёмно-синий бархат. Открыл. Внутри — сапфир. Серый, дымчатый, в окружении бриллиантовой крошки. Точный цвет его глаз. У меня перехватило дыхание. — Это фамильная вещь, — сказал он. — Моей прабабки. Я хотел подарить тебе это уже десять лет. Ждал. — Чего? — Тебя. Такой. — Он обвёл меня взглядом — обнажённую, в одних чулках, с татуировкой на рёбрах. Он надел колье мне на шею. Сапфир лёг в ложбинку между ключицами. Я подошла к зеркалу. Камень мерцал в тусклом свете — серый, глубокий, его глаза на моей коже. Я повернулась и поцеловала его. Не грубо — глубоко, с чувством, которое копилось весь вечер. Он обхватил мою талию, притянул к себе. Я отстранилась. — На колени. Он опустился. Медленно. Глядя на меня снизу вверх. Я прислонилась спиной к стене. Он прижался ртом — жадно, точно, так, как я люблю. Я застонала и запустила пальцы в его волосы. — Вот так, — выдохнула я. — Ты весь вечер мечтал об этом. Я знаю. Я видела твой взгляд. Он оторвался на секунду и посмотрел на меня снизу вверх. Его губы блестели. — Ты даже не представляешь, что я представлял. — Так расскажи. — Я сидел за этим чёртовым столом, — его голос был низким, хриплым, — смотрел на тебя и представлял, как ты опускаешься передо мной на колени. Прямо там. Прямо под столом. При всех. Я представлял, как ты расстёгиваешь мои брюки — медленно, глядя на меня снизу вверх, как сейчас. Как берёшь меня в рот. Глубоко. До самого горла. Я представлял, как ты делаешь это, пока Поттер говорит о своих аврорах, пока Уизли жрёт свой ужин, пока Прюэтт мечтает о тебе. Я представлял, что кто-нибудь заглянет под стол и увидит тебя — святую Грейнджер, умнейшую ведьму поколения, — стоящую на коленях перед бывшим Пожирателем. Мою грязную девочку. Я кончил бы тебе в рот, прямо там, и ты проглотила бы всё до капли. Ты бы облизала губы и улыбнулась мне. И никто бы не узнал. Никто. Только ты и я. Я смотрела на него. Моё сердце колотилось где-то в горле. Его слова, его голос, его взгляд — всё это было грязным, порочным, запретным. И я хотела этого. — Иди сюда, — сказала я, беря его за ворот рубашки и поднимая на ноги. — Ты весь вечер представлял меня на коленях. Теперь моя очередь. Я толкнула его на диван. Он упал, глядя на меня с голодом. Я опустилась перед ним. Медленно. Так же, как он представлял. Расстегнула его ремень. Брюки. Наклонилась и провела языком по всей длине — медленно, чувствуя, как он вздрагивает подо мной. Его рука зарылась в мои волосы. Я взяла его в рот — глубоко, до самого горла, так, как он хотел, — и он застонал, откидывая голову назад. — Блядь... — простонал он. — Вот так. Именно так я представлял. Ты даже лучше, чем я думал. Я двигалась медленно. Дразнила. Отступала. Возвращалась. Его пальцы сжимались в моих волосах. Его дыхание стало рваным. Я чувствовала его вкус, его дрожь, его приближающуюся разрядку — и отстранилась. — Нет. — Я поднялась и оседлала его. — Не так быстро. Ты заслужил не всё сразу. — Ты мучаешь меня. — Ты сам напросился. Я опустилась на него, вбирая в себя, и мы оба застонали. Сапфир качался на цепочке, ударяясь о мою грудь. Его руки сжимали мои бёдра, его взгляд был прикован к моему лицу. — Смотри на меня, — приказала я, начиная двигаться. — Я хочу, чтобы ты видел, с кем ты. Не с фантазией из бара. Со мной. — Я всегда вижу только тебя, — выдохнул он. — Всегда. Только. Тебя. Я наращивала темп, и он стонал подо мной, и диван скрипел, и сапфир рассыпал серые искры по стенам. Я кончила с его именем на губах, выгнувшись дугой, и он последовал за мной через несколько секунд, зарывшись лицом в мою шею. Потом мы лежали на диване, мокрые, тяжело дыша. Его пальцы обводили созвездие на моих рёбрах. Сапфир всё ещё мерцал. — Ты была права, — прошептал он. — Ты даже лучше, чем я представлял. — Я знаю. — Я улыбнулась в темноту. — Ты тоже. Он поцеловал меня в плечо. — Завтра я снова буду плохим. — Обязательно. — Я закрыла глаза. — Я на это рассчитываю. 😁 Альтернативная вторая часть Драко Я закрыл дверь её квартиры и даже не стал ждать, пока она обернётся. Я знал этот ритуал. Она всегда делала вид, что злится. Что я перешёл черту. Что я выставил её дурой перед друзьями. Она играла в эту игру годами, и я позволял ей, потому что финал всегда был один: она обнажённая, я внутри неё, и её крики разносятся по всей грёбаной квартире. — Ты выставил меня дурой перед друзьями, — сказала она, не оборачиваясь. Я смотрел на её спину. Прямую. Напряжённую. Блузка всё ещё на ней, но я знал, что под ней — моё кружево. Зелёное. Слизеринское. Я выбирал его лично, представляя, как оно будет сидеть на её сиськах, как ткань ляжет на бёдра, как трусики врежутся в задницу. И она надела это. Она, блядь, надела это и проходила так весь день. — Ты сама начала, — сказал я, подходя ближе. — Ты села напротив. Ты сняла туфлю. Ты залезла ногой в мою ширинку. — Ты первый залез мне под юбку. — Ты надела то, что я прислал. Она повернулась. И я чуть не кончил прямо там, в брюках за две тысячи галеонов. Она была в моём кружеве. В моём цвете. Стояла в своей чёртовой квартире и смотрела на меня так, будто это я был голым, а не она. Её глаза горели. Я знал этот взгляд — она была возбуждена не меньше моего. Мокрая. Готовая. Моя. — Твой подарок был самонадеянным, — сказала она и начала расстёгивать блузку. Медленно. Пуговицу за пуговицей. Я смотрел на её пальцы — тонкие, быстрые, — и представлял, как они обхватывают мой член. Как она ведёт ими вверх-вниз, глядя на меня снизу вверх. Блядь. Ты делаешь это специально. Ты знаешь, что я сейчас сорвусь. Ты знаешь, что я хочу тебя до боли, до дрожи в руках, до темноты в глазах. Блузка упала. Под ней — зелёное кружево. Моё. Я выбирал его так, чтобы оно облегало её сиськи, подчёркивало каждый изгиб, и теперь видел, что не ошибся. Ткань натянулась на сосках — они были твёрдыми, острыми, — и я представил, как беру их в рот. Как она стонет, когда я прикусываю. Как её спина выгибается мне навстречу. — Ты надела это. — Я надела. — Она расстегнула юбку, и та упала. Трусики — в тон, зелёные, мокрые насквозь, я видел это даже на расстоянии. — Тебе нравится? Я шагнул вперёд. У меня стояло так, что было больно. Брюки натянулись, ремень врезался в живот. — Иди сюда. — Нет. — Она подняла руку, и я остановился. — Ты был плохим мальчиком, Малфой. Ты заявился без предупреждения. Ты трогал меня при всех. Ты схватил меня за лодыжку и заставил продолжать. — Тебе понравилось. — Понравилось. — Она улыбнулась, и эта улыбка была дьявольской. — Но ты за это заплатишь. Она подошла к кофейному столику и взяла книгу. «Грозовой перевал». Моё издание. Я смотрел, как она гладит обложку, и думал о том, что она делала этими пальцами со мной — сотни раз, тысячи раз, — и каждый раз это было как в первый. — Ты знал, что я мечтала об этом издании с четвёртого курса. Ты запомнил. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Она отложила книгу. Расстегнула лифчик — медленно, глядя мне в глаза. Бросила на пол. Сиськи — красивые, полные, с твёрдыми сосками. Я сглотнул. Она стянула трусики, и я увидел, какие они мокрые. Перешагнула через них. Осталась в одних чулках. Блядь. Блядь. Ты стоишь передо мной голая, в одних чулках, и смотришь так, будто это ты здесь главная. Может, ты и главная. Сейчас — да. Она подошла ко мне. Взяла мою руку и прижала к своим рёбрам. Я почувствовал под пальцами татуировку — созвездие Дракона. Она набила его пять лет назад, не сказав мне ни слова, и когда я впервые увидел его, я чуть не рухнул на колени. Не от нежности — хотя и от неё тоже. От возбуждения. От осознания: она вытатуировала меня на своём теле. Она, блядь, выжгла меня на себе. Навсегда. Я обвёл контур пальцами. Она вздрогнула. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце под рёбрами. А потом я достал коробочку. Тёмно-синий бархат. Открыл. Сапфир — серый, дымчатый, цвета моих глаз. Фамильная вещь. Я ждал десять лет, чтобы подарить ей это, и сейчас, когда она стояла передо мной голая, в одних чулках, с моим созвездием на теле, момент был идеальным. — Это фамильная вещь. Моей прабабки. Я хотел подарить тебе это десять лет назад. Ждал. — Чего? — Тебя. Такой. — Я обвёл её взглядом. — Обнажённой. В одних чулках. С моей меткой на рёбрах. Я надел колье ей на шею. Сапфир лёг в ложбинку между грудей. Она подошла к зеркалу, и я встал сзади. Видел её отражение — голое тело, распущенные волосы, серый камень на коже. Мои руки легли на её талию, скользнули вверх, обхватили грудь. Она застонала. — Нравится? — прошептал я ей в ухо. Вместо ответа она повернулась и поцеловала меня. Глубоко. Жадно. Её язык скользнул в мой рот, и я застонал. Мои руки сжали её задницу, притягивая ближе. Она была мокрой — я чувствовал это бедром. — На колени, — сказала она. Я опустился. Блядь, я опустился перед ней на колени, как пёс, и мне было похрен. Я хотел её вкуса. Хотел, чтобы она кончила на мой язык. Хотел чувствовать, как её бёдра сжимают мою голову. Я прижался ртом. Она застонала и вцепилась в мои волосы. Я работал языком — медленно, глубоко, зная каждую точку, каждое движение, которое её заводит. Четырнадцать лет — я выучил её наизусть. Она дрожала, тянула меня за волосы, толкала бёдрами мне навстречу. — Вот так, — выдохнула она. — Ты весь вечер мечтал об этом. Я оторвался на секунду. — Ты даже не представляешь, что я представлял. — Так расскажи. Я рассказал. Всё. Как сидел за столом, как представлял её на коленях под столом, как она берёт у меня в рот, пока Поттер говорит о своих аврорах, пока Уизли жрёт, пока Прюэтт мечтает. Как я кончаю ей в рот, и она проглатывает. Как кто-нибудь заглядывает под стол и видит это. Она смотрела на меня сверху вниз. Её глаза горели. — Иди сюда, — сказала она и подняла меня за ворот рубашки. — Ты весь вечер представлял меня на коленях. Теперь моя очередь. Она толкнула меня на диван. Я упал, глядя, как она опускается передо мной. Её пальцы расстегнули ремень, брюки. Она наклонилась и провела языком — медленно, от основания до головки, — и я чуть не кончил от одного этого. — Блядь... — простонал я. Она взяла меня в рот. Глубоко. До самого горла. Я смотрел, как её губы скользят по всей длине, и это было лучшее, блядь, зрелище в моей жизни. Её голова двигалась, волосы рассыпались по моим бёдрам, сапфир качался в такт. Я сжимал её затылок — не давил, просто держал, — и чувствовал, как её язык делает что-то невообразимое. — Именно так, — выдохнул я. — Именно так я представлял. Ты даже лучше. Она остановилась. Поднялась. Оседлала меня, и я почувствовал, какая она мокрая, горячая, узкая. Она опустилась, вбирая меня в себя, и мы оба застонали. Сапфир прыгал на цепочке, ударяясь о её грудь. Я держал её за бёдра, чувствуя, как мышцы напрягаются под моими пальцами, и смотрел на неё — на её лицо, на её губы, на её сиськи, на камень, который качался в такт. — Смотри на меня, — приказала она. — Я хочу, чтобы ты видел, с кем ты. — Я всегда вижу только тебя. — Мой голос был хриплым. — Всегда. Только. Тебя. Она скакала на мне, и диван скрипел, и её стоны смешивались с моими. Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня — сильно, ритмично, — и понимал, что сейчас кончу. Она была слишком хороша. Слишком мокрая. Слишком моя. — Я сейчас... — прорычал я. — Давай. — Она ускорилась. — Я хочу это видеть. Я кончил с рыком, вбиваясь в неё до упора, и она последовала за мной через секунду, выгнувшись дугой и выкрикнув моё имя. Потом мы лежали на диване. Мокрые. Тяжело дыша. Её голова на моей груди. Мои пальцы обводили созвездие на её рёбрах. Сапфир всё ещё мерцал. — Ты была права, — прошептал я. — Ты даже лучше, чем я представлял. — Я знаю. — Она улыбнулась в темноту. — Ты тоже. Я поцеловал её в плечо. Потом в татуировку. — Завтра я снова буду плохим. — Обязательно. — Она закрыла глаза. — Я на это рассчитываю. Я лежал и чувствовал её дыхание, её тепло, её дрожь — уже затихающую, — и думал о том, что четырнадцать лет назад и представить не мог, что всё будет так. Что она будет лежать голая в моих объятиях, с моим сапфиром на шее и моим созвездием на рёбрах. Что я буду смотреть на неё и всё ещё хотеть, как в первый раз. Что она будет моей — полностью, без остатка, навсегда. И я закрыл глаза, зная, что завтра всё начнётся заново.