Возвращение блудного волка

      Вечер прошёл довольно культурно — если не считать того, что Линкольны серьёзно поссорились с Паркерами. Впрочем, неудивительно: такой скандал наверняка попадёт на первые полосы газет. Заголовок, напечатанный полужирным Times New Roman размером 16–24 пункта, будет кричать драмой, привлекая внимание читателей, и тогда репутация — пусть и не самой влиятельной и богатой, но всё же уважаемой семьи — треснет по швам и рухнет в бездну позора и общественного осмеяния. Их перестанут приглашать на званые ужины, любое появление на культурных мероприятиях будет сопровождаться шёпотом и сплетнями об их дочери. Они больше не смогут спокойно смотреть в глаза знакомым: теперь их имя навсегда свяжут с сорвавшейся свадьбой. Но Брюс не был бы собой, если бы не имел нужных связей. Его контакты могли быстро повернуть ситуацию из негатива в выгодный для него свет. К счастью, доверенные журналисты, которым он щедро платил, пообещали всё уладить ещё до того, как он сел за стол. Брюс занял место рядом с Дженни, которая всё ещё пыталась прийти в себя. Её можно было понять: родители, едва сводящие концы с концами, видели в этом браке спасение; страх позора на всю жизнь давил сильнее всего; вместе с этим рушилось и то немногое уважение, которое у них было. Сколько было разговоров, сколько обещаний со стороны Джонатана — носить её на руках, приносить завтрак в постель, создать счастливый дом для будущих детей. Сколько сил Дженни потратила, чтобы добиться отцовского благословения. И всё, что она получила в итоге, — разбитое сердце. Но заплакать она не могла. Слишком много глаз было устремлено на неё, слишком унизительным казалось проявить слабость перед сотнями гостей. Поэтому она держалась изо всех сил. Тосты оказались не менее утомительными, а местами даже неловкими. Ситуация слишком резко приняла неожиданный оборот: гости сбивались, путали имя Брюса с Джонатаном, а подарки, изначально предназначенные для Дженни и Джонатана, окончательно теряли смысл — ведь Брюс был не Джонатан. Однако он не собирался превращать свадьбу в подобие похорон. В его жизни и без того хватало дней, похожих на прощание — с надеждами, амбициями, планами по расширению своей финансовой империи. Раз уж этот день стал исключением, почему бы не попытаться скрасить его хотя бы вальсом? «Какой сейчас век — двадцать первый? — подумал он. — А мне всегда казалось, что моя семья застряла в девятнадцатом. Со всеми этими майоратами, наследованием по старшинству… Впрочем, неудивительно: мы потомки древнего рода, и наша цель — хранить традиции. Только какой в них смысл? Кому они приносят пользу? Таким же устаревшим, как Линкольны, зверолюдям, отставшим от жизни? Я всегда считал, что слепой консерватизм в современном обществе ни к чему хорошему не приведёт». Брюс украдкой посмотрел на неё, и в её глазах он увидел, как она с трудом сдерживает слёзы горечи. Брюс коснулся её талии, легонько прижал к себе и нежно прошептал ей в уши: «Спокойно, сделай вид, что плачешь от счастья, только не сильно» — и чмокнул её в лобик. Сам он украдкой посмотрел на её грудь, а потом отвернулся, заливаясь краской: какими же её груди были большими, словно две дыни. Её запах проник в его ноздри, и начал вырисовываться её обнажённый образ. Она смотрела на него, пристально изучала взглядом, прижималась к Брюсу и обнимала его, затем схватила его руки и сжала ими свои ягодицы. Он трогал их, всячески мял и приподнял, из-за чего она поцеловала его, и они тёрлись друг с другом, сняли с себя одежду, и Брюс осторожно всадил свой член в её клитор. Послышались стоны возбуждения и удовольствия. Они двигались в такт, он всячески трогал и сжимал её груди, пока они добирались до гигантской постели, после чего Брюс прижал её к себе в доминирующем положении, мял её мягкие груди, обнял за шею и поцеловал в губы.

***

Он почувствовал что-то мокрое на своих чёрных брюках и резко пришёл в себя, однако было уже слишком поздно, и он обмочил брюки своим семенем. Он сделал сигнальный кашель и встал со стула — время вальса. Брюс мягко подал Дженни руку, чуть склонив голову, и, дождавшись её осторожного ответа, повёл её к центру зала, где уже начинала звучать музыка, их шаги сначала были почти неуверенными, словно оба всё ещё находились под тяжестью произошедшего, но с первыми тактами он выпрямился, уверенно положил ладонь на её талию, а её пальцы легли ему на плечо, и они начали движение — плавное, размеренное, с лёгким скольжением по полу, будто стараясь не нарушить хрупкое равновесие вечера. Их тела двигались по кругу, описывая мягкие дуги, повороты следовали один за другим, сначала простые, затем чуть более уверенные. Брюс задавал ритм, ведя её через каждый шаг, слегка направляя и поддерживая, а Дженни, всё ещё напряжённая, постепенно начинала подстраиваться под его темп, позволяя себе довериться движению. Её платье тихо шуршало, подхватывая вращения, а свет люстр скользил по ткани, создавая ощущение почти нереальности происходящего, словно они на мгновение выпали из окружающего мира с его шёпотом, осуждением и неловкостью, и существовали только в этом танце, где каждое движение становилось способом забыться, где поворот уносил прочь тревогу, а шаг вперёд — сомнения. И даже если взгляды гостей всё ещё были устремлены на них, в этот короткий момент вальс становился их убежищем, попыткой вернуть хоть каплю достоинства и контроля над собственной историей.

***

Когда вечер подошёл к концу, гости разъехались, унося с собой яркие впечатления; для многих Брюс уже казался вполне достойной заменой. Элис решила оставить сына с невесткой, заказала такси и уехала отдельно. Брюс, соблюдая вежливость, приоткрыл перед Дженни дверцу белого лимузина и, слегка поклонившись, помог ей сесть внутрь; салон, выполненный в белых и кремовых тонах, напоминал свежий снег и удивительно гармонировал с её платьем. Дженни перевела взгляд на Брюса, мягко положила голову ему на плечо и едва слышно прошептала: — Спасибо… Это простое слово выбило его из привычного равновесия, ведь в его жизни благодарность всегда звучала холодно и формально, как знак того, что работа выполнена, но не более, тогда как сейчас в её голосе было тепло, искренность и какая-то трепетная нежность, к которой он оказался совершенно не готов. — П-пожалуйста, — пробормотал он, явно растерянный, и, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, поспешил сменить тему: — Расскажи мне о Джонатане Паркере, за что он так с тобой? Дженни вытерла слёзы салфеткой, тяжело вздохнула и ответила: — Средний сын семьи Паркер. Его отец владеет прибыльной компанией, которая стремится стать монополией. Мы познакомились в квартале для богатых, возле суши-ресторана. Там он и начал красиво говорить — о счастливой жизни, о пышной свадьбе, о семье. У нас было несколько свиданий, и каждый раз он пытался закончить их в постели. Но я отказывалась. До свадьбы нельзя. Это наша традиция — бабушка, мама, я… Никому из старого рода не нужна «испорченная» девица. Это клеймо на всю жизнь. Брюс понимающе кивнул: — У нас в семье тоже есть подобное… но скорее формально. Мой брат Томас, например, любил развлекаться в борделях, приносил домой новые болезни чуть ли не каждую неделю. Отец видел, как всё гниёт, но ничего не сделал. В итоге Том нашёл свою «любовь», женился и выполнил долг. Он тихо усмехнулся: — Интересно, в какой момент он прозреет и поймёт, что его Мария вышла за него только ради денег и с радостью заберёт всё имущество, когда подаст на развод. Хотя для этого ей нужен будет лишь повод и хорошее алиби. Дженни взглянула на него с любопытством: — Почему ты не сказал ему об этом? — Пытался, — спокойно ответил Брюс. — Но в тот момент он, будучи волком, вёл себя как последний олень. Я хотел его образумить, а в итоге получил только синяки. После этого решил не вмешиваться. Да и пусть — будет ему урок.

***

Время пролетело незаметно. Разговор постепенно стих, и поездка продолжалась в тишине. Через час на горизонте появилось ярко освещённое поместье Блэквудов. Лимузин плавно остановился, Брюс вышел первым, открыл дверь и, осторожно взяв Дженни за руку, помог ей выйти. Он провёл её к входу, постучал, и дворецкий, почтительно поклонившись, впустил их внутрь. Переступив порог гостиной, Брюс негромко произнёс: — Мама, папа, я вернулся.

Продолжение следует…