Каблук правосудия

      Утро выдалось деловым. Дженнифер Линкольн, всё ещё носившая на безымянном пальце кольцо, которое не просила, стояла во главе длинного стола в переговорной. Перед ней сидели инвесторы — трое старых лисов в дорогих костюмах и одна матерая рысь с моноклем на цепочке. Позади них у стен замерли их помощники. В воздухе пахло дорогим одеколоном, кожей портфелей и холодным расчетом. — …поэтому, — Дженни развернула проектор, указав лазерной указкой на график роста, — расширение сети логистических хабов на юге увеличит нашу долю на рынке на двенадцать процентов к третьему кварталу. Мы уже получили предварительное одобрение от трёх банков, включая Bruce Imperial Bank, который готов выступить нашим финансовым якорем. Лисы одобрительно закивали. Рысь поправила монокль. — Звучит убедительно, мисс Линкольн. Ваша репутация после той… неприятной истории с Паркерами только укрепилась. Блэквуд сделал вам хорошую рекламу. Дженни сдержанно улыбнулась — холодно, по-деловому, без намёка на ту растерянную невесту с разбитым сердцем. — Брюс — человек слова. И цифр. А цифры, как видите… Договорить она не успела. Дверь переговорной с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что отскочила обратно, но тут же была остановлена чьей-то грубой лапой. На пороге стоял Джонатан Паркер.

***

      Он выглядел мерзко. Не просто плохо — именно мерзко. Его когда-то дорогой костюм был измят, рубашка расстёгнута на три пуговицы, галстук болтался как удавка. Глаза — красные, опухшие, с жёлтыми белками. От него за метр разило перегаром и кислым потом. Шерсть на морде слиплась неопрятными сосульками, а из пасти, когда он открыл рот, потянуло гнилью. — Дженни! — заорал он, шатаясь, вваливаясь внутрь. — Дженни, подожди! Не уходи! Инвесторы замерли. Помощники переглянулись. — Мистер Паркер, — голос Дженни стал ледяным. — Вы не приглашены. Уходите, или я вызываю охрану. — Охрану? — он захохотал хрипло, истерично, с кашлем. — Охрану? Ты теперь такая неприступная, да? Кольцо нацепила — уже Блэквуд? А знаешь, что этот твой Блэквуд… Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, ухватился за спинку стула, чтобы не упасть. Когти с треском впились в дорогую кожу. — …этот твой банкир с каменной мордой. Он же тебя не трахает, да? Я вижу. Я чую. Ты всё ещё пахнешь девственницей, Дженни! Он даже не притронулся к тебе! В комнате стало тихо настолько, что слышно было, как тикают настенные часы. — Мистер Паркер, — подала голос рысь, поднимаясь. — Мы здесь по делу. Позвольте проводить вас… — ЗАТКНИСЬ, КОШКА! — рявкнул Джонатан, брызгая слюной. — Я с ней говорю! Дженни! Я без тебя… — его голос вдруг сломался на фальшивый, тоскливый плач. Он рухнул на колени прямо посреди ковра. — Я без тебя никто! Анджела меня выставила! Как только папаша отрезал мне деньги — так она сразу сумки собрала! Сказала: «Ты, Джонатан, даже на аренду хаты не заработаешь». И ушла к какому-то бараньему выкормышу! — Он пополз к Дженни на коленях, размазывая по морде слёзы и сопли. Это было отвратительно. Помощники инвесторов отворачивались, кто-то прикрыл нос платком. — Дженни, прости меня! — всхлипывал Паркер. — Я был дурак! Я испугался! Я думал, что люблю её, но она просто шлюха! А ты… ты настоящая! Ты чистая! Ты меня спасёшь! Мы начнём сначала, слышишь? Я всё исправлю! — Джонатан, встаньте, — ровно сказала Дженни, хотя её рука, сжимавшая указку, дрожала. — Вы позоритесь. — Это он тебя позорит! — заорал Паркер, резко меняя тон с плаксивого на агрессивный. — Блэквуд! Он тебя не любит! Ты ему — проект! Ты — строчка в его балансе! А я… я тебя по-настоящему! Помнишь, как мы целовались? Помнишь, как я трогал тебя тогда, в машине? Он поднялся на ноги, пошатываясь. Глаза его стали масляными, скользкими. — Ты просто не даёшь никому. И Блэквуду не даёшь. Поэтому он к тебе и не лезет. А я… я хочу тебя, Дженни. Сейчас. Прямо здесь. — Вызывайте охрану, — холодно сказала Дженни, отступая на шаг к стене. Но было поздно. Первый инвестор — старый лис в полосатом костюме — поднялся, молча собрал бумаги в портфель и, даже не взглянув на Дженни, направился к выходу. — Простите, мисс Линкольн, — бросил он на ходу. — Мы не работаем в обстановке, где… такое возможно. Репутация. — Мистер Фаррингтон, подождите! — воскликнула Дженни. Но второй лис уже тоже встал. И третий. Рысь лишь качнула головой, поправила монокль и, не проронив ни слова, вышла, цокая каблуками. Помощники потянулись за ними, стараясь не смотреть на Дженни. За несколько секунд переговорная опустела. Остались только они двое — и запах страха и перегара. — Видишь? — усмехнулся Джонатан, закрывая дверь ногой. — Никому ты не нужна. Даже твои инвесторы сбежали. Остался только я. Тот, кто тебя по-настоящему хочет. Он двинулся на неё. Дженни отступала, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Позади — только зеркальное стекло и пустота. — Не подходи, — голос её дрогнул. — Я кричать буду. — Кричи, — прошептал он, приближаясь. Его дыхание — кислое, гнилостное — ударило в лицо. — Кричи, кто услышит? Все сбежали. А Блэквуд сейчас в своём банке, считает бабки. Ему плевать. Он прижал её к стене всем телом. Тяжело, потно, мерзко. Одной рукой он схватил её за запястье, прижимая к бетону, второй — обхватил за талию. Его губы — влажные, шершавые, с противным привкусом вчерашней выпивки — потянулись к её шее. — Я скучал по твоему запаху, — прошептал он, вжимаясь носом в её шерсть на скуле. — Ты всё ещё моя. Ты всегда была моей. Просто ломалась. Сейчас я тебе покажу, как хорошо быть послушной. Он начал ласкать её шею губами — грязно, жадно, с противными чмокающими звуками. Его язык скользил по её коже, оставляя липкие, холодные дорожки. Дженни зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Его рука с её талии сползла ниже, к бедру, и сжала его с такой силой, что когти впились в ткань юбки. — Не трепыхайся, — выдохнул он ей в ухо, — будет больнее. И в этот момент — в самый пик омерзения, когда она уже почти сдалась, когда её тело сковал паралич отвращения — внутри что-то щелкнуло. Не разум. Не стратегия. Даже не страх. Ярость. Та самая, которую она подавляла всю жизнь. Которая спала глубоко, но никогда не умирала. Дженни резко открыла глаза. В них не было слёз — только чёрная, ледяная решимость. Она почувствовала, что её правая нога, которую он не прижимал, свободна. Туфля на шпильке.

***

      Она не думала. Не рассчитывала силу. Просто — взяла и двинула. С разворота, всем весом, каблуком — точно в промежность Джонатана. Удар получился чудовищный. Шпилька вошла в мягкое, и он взвыл — не по-человечески, а так, как воют только волки, которым сломали хребет. Его глаза вылезли из орбит, лицо побелело, а потом побагровело. Он согнулся пополам, схватившись за пах, и рухнул на колени, а затем и на бок, скручиваясь в позе эмбриона. Из горла вырывались булькающие, мокрые хрипы. Дженни даже не посмотрела на него. Она оттолкнулась от стены, подхватила свою сумку, на мгновение задержала взгляд на разбежавшихся инвесторах, на пустых стульях, на проекторе, который всё ещё показывал график роста. И вышла. Быстро, не оглядываясь, чеканя шаг.

***

      В коридоре она достала телефон. Набрала первый номер в списке. — Брюс, — сказала она ровным, совершенно спокойным голосом, хотя вся дрожала. — У нас проблемы. Я только что отбила яйца Джонатану Паркеру. Твоим инвесторам тоже, кажется. Приезжай, нужно всё объяснять. И захвати юриста. На том конце повисла пауза. А потом Брюс Блэквуд — тот самый каменный, холодный, расчётливый волк — тихо, но с такой гордостью, которую она никогда в нём не слышала, произнёс: — Держись. Я уже выезжаю. И… Дженни? — Да? — Ты — потрясающая. Она убрала телефон. Выдохнула. И только тогда поняла, что её пальцы всё ещё сжимают лазерную указку, а на каблуке — что-то тёмное и липкое. Она бросила туфлю в ближайшую урну и пошла дальше — босиком, по холодному мраморному полу, но впервые за долгое время — свободно.

***

      Прошла неделя. Неделя, за которую Дженни успела переоформить контракты, успокоить половину инвесторов личными звонками и почти забыть тот мерзкий запах перегара, которым от неё разило после встречи с Джонатаном. Почти — но не полностью. По ночам она всё ещё вздрагивала, когда ветер хлопал ставней. Брюс видел это. И молчал. Но с каждым днём его взгляд становился всё жестче, а челюсть — всё более сжатой. И вот, в пятницу утром, он оделся особенно тщательно: чёрный костюм от лучшего портного, белая рубашка без единой складки, запонки в виде волчьих голов — подарок отца на совершеннолетие. Он не взял с собой охрану. Не взял даже оружия. Только — ледяную, выверенную ярость, которую прятал под маской вежливости.

***

      Поместье Паркеров встретило его тяжёлыми дубовыми дверями и запахом старых денег. Его провели в гостиную, где уже ждали главы семейства — старый Джеремайя Паркер, седой волк с тростью из слоновой кости, и его жена Эдит, худая, с пронзительными глазами, в которых застыла вечная усталость. — Мистер Блэквуд, — Джеремайя поднялся, опираясь на трость, и протянул лапу. — Мы не ожидали вас. Дженнифер… с ней всё в порядке? — В полном, — Брюс пожал лапу крепко, но без вызова. — Благодарю за беспокойство. Она сильная. — Вы нас извините, — тихо сказала Эдит, отводя взгляд. — За то, что наш сын… что он сделал на презентации. Мы узнали от знакомых. Позор на всю семью. — Миссис Паркер, — голос Брюса смягчился ровно настолько, чтобы не звучать оскорбительно. — У меня нет претензий к вам. Вы — порядочные зверолюди, и я знаю, что вы были против того… спектакля на свадьбе. Поэтому я здесь не как враг. Я здесь как мужчина, который хочет решить вопрос с другим мужчиной. Джеремайя вздохнул, понимающе кивнул и махнул лапой в сторону лестницы: — Вторая дверь по коридору. Он… в последнее время редко выходит. Брюс кивнул и направился вверх по лестнице, не оглядываясь.

***

      Коридор на втором этаже был тёмным, застеленным коврами, приглушающими шаги. Он нашёл дверь — массивную, с латунной ручкой. Не постучал. Просто вошёл. Джонатан сидел в кресле у окна, заросший, в мятой майке, со стаканом какого-то пойла в руке. Когда он увидел Брюса, его лицо исказилось — смесь страха, ненависти и пьяной бравады. — А, Блэквуд… — протянул он, не вставая. — Пришёл поплакаться на мою… Он не договорил. Брюс пересек комнату за три быстрых шага. Его лапа — широкая, сильная, привыкшая перебирать пачки банкнот, но не утратившая звериной хватки — обхватила горло Джонатана. И прижала его к стене. Стакан вылетел из руки Паркера, разбившись вдребезги о паркет. — Ты… — прохрипел Джонатан, хватаясь за запястье Брюса обеими лапами, пытаясь оторвать, но не в силах. — Ты с ума сошёл… — Я пришёл поговорить, — спокойно сказал Брюс, и это спокойствие было страшнее любого крика. — Не драться. Хотя, скажу честно, мне очень хочется сделать и то, и другое. Он чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы Джонатан мог дышать, но не мог вырваться. — Ты знаешь, сколько контрактов мы потеряли из-за твоего… выступления на презентации? — голос Брюса был тихим, почти ласковым, и от этого по спине Джонатана побежали мурашки. — Четыре. Четыре выгодных соглашения с инвесторами, которые испугались связываться с «нестабильной семьёй». Полтора миллиона прибыли — в мусорную корзину. А знаешь, кто должна была вести эти проекты? Он наклонился ближе, в самое ухо: — Дженни. Моя жена. Лучший аналитик, с которым я работал. Она готовила эти презентации две недели. А ты всё разрушил за пять минут своего пьяного балагана. — Ой, бедный Брюсик, — прошипел Джонатан, скалясь, несмотря на боль. — Потерял денежки. А может, ты просто боишься признать, что я был прав? Что она тебе не нужна? Что ты используешь её, как и я, только по-другому? Я хотел её тело. А ты — её мозги. Где разница, Блэквуд? Где? В комнате повисла тишина. Брюс смотрел на него — и вдруг его губы тронула кривая усмешка. — А ты умнее, чем я думал, Паркер, — сказал он спокойно. — Да, я использую Дженни. А она использует меня. Мои деньги, мои связи, моё имя — чтобы вытащить свою семью из той ямы, в которую они, Линкольны, залезли не по своей воле. Это называется взаимовыгодное сотрудничество. В бизнесе, знаешь ли, так принято. Он снова сжал горло чуть сильнее. — Но вот в чём разница между мной и тобой, гнида. Я никогда — слышишь? — никогда не прижму её к стене против её воли. Я не буду лезть к ней с лапами, когда она говорит «нет». Я не буду дышать ей в лицо перегаром и требовать, чтобы она была послушной сучкой. Потому что я — волк, а не пёс, которого спустили с цепи. Он резко отдёрнул лапу, и Джонатан рухнул на пол, хватая ртом воздух. Брюс стоял над ним, поправляя манжеты. — А теперь слушай меня внимательно, — продолжил он, наклоняясь. — Если ты ещё раз приблизишься к Дженнифер Линкольн — на улице, в офисе, в сортире какой-нибудь забегаловки — я не буду звонить в полицию. Я не буду писать жалобы твоему папаше. Я сделаю одну вещь. Он достал телефон, нажал кнопку вызова и показал экран. На нём было имя: «Дон Аль Хамелеоне». — Это друг моей семьи. Ты, наверное, слышал о нём? Человек, который предпочитает говорить на языке, который понимают только трупы. Он очень любит решать вопросы тихо. И он мне должен услугу. Брюс убрал телефон, затем резко схватил Джонатана за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Поэтому запомни, Паркер. Одно твоё появление в радиусе километра от неё — и дон Хамелеоне пришлёт своих ребят. Они не будут бить по морде. Они сделают так, что ты исчезнешь. Без следа. Без трупа. Без каких-либо последствий. Понял меня? Джонатан дрожал — крупно, по-щенячьи, сжимаясь в комок. Он кивнул, не в силах выдавить ни слова. — Вот и славно, — Брюс выпрямился, отряхнул брюки и направился к двери. У порога обернулся: — И, Паркер. Передай привет своей Анджеле. Если она, конечно, ещё помнит, как тебя зовут. Он вышел, тихо притворив дверь.

***

      Через час Брюс был в поместье Линкольнов. Дженни сидела в гостиной, перебирая документы. Увидев его, отложила бумаги, поднялась. Она была в простом светлом платье, без макияжа, с распущенными волосами — и выглядела так, будто только что проснулась. Или плакала. Или и то, и другое. — Брюс, — позвала она, подходя ближе. — Где ты пропадал всё утро? Я звонила, ты не брал трубку. Он остановился у окна, повернувшись к ней в профиль. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из камня — усталым, жёстким, но без той ледяной маски, которую он носил обычно. — Выпускал пар, — коротко ответил он. Дженни не стала задавать лишних вопросов. Она знала этот тон — тон человека, который сделал то, что должен был сделать, и не хочет об этом говорить. Вместо этого она медленно подошла к нему. Остановилась в шаге. Посмотрела в его серые волчьи глаза — усталые, но всё ещё горячие, всё ещё живые. В них не было той пустоты, которую она видела у других. Там было что-то твёрдое, но не злое. Что-то, что она начинала узнавать. Она сделала ещё шаг. Привстала на цыпочки — он был выше на полголовы — и, не торопясь, словно боясь спугнуть, коснулась его губ своими.

***

      Это был не страстный поцелуй. Не требовательный. Не собственнический. Просто — нежный, тихий, почти детский. Губы её были мягкими и тёплыми, а его — холодными от утреннего ветра, но на секунду они согрелись. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза, и прошептала: — Мой герой. Брюс моргнул. Один раз. Второй. Его лицо на мгновение потеряло всю свою каменную непроницаемость — и она увидела там растерянность. Настоящую, искреннюю растерянность волка, который привык, что его боятся или используют, но не ценят вот так — просто за то, что он есть. — Дженни… — начал он, но не закончил. Она прижалась щекой к его груди, обхватила за талию и просто стояла так, чувствуя, как его сердце — сначала ровное, потом всё чаще — бьётся под рубашкой. — Никто, — тихо сказала она, — никогда за меня не заступался. Отец — да, но он делал это из чувства долга. Даниэль — да, но он брат. А ты… ты не обязан. И всё равно сделал. Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Спасибо тебе, Брюс. Он не нашёл слов. Вместо этого — просто обнял её в ответ. Крепко, почти до хруста, но не больно. Так, как обнимают то, что не хотят потерять.

***

      На улице светало. Где-то вдалеке запела птица. И в этой тишине, в этом странном, вымученном, но таком правильном моменте — оба поняли, что их «сделка» давно перестала быть просто сделкой.

Продолжение следует...