Лисы, кофе и тихая гавань

      Брюс Блэквуд вернулся домой после вечера в «The Velvet Den» другим зверем. Не то чтобы он вдруг стал улыбчивым болтуном или перестал сводить брови на переговорах — нет. Но что-то в нём расслабилось, отпустило. Та пружина, которая сжималась годами, вдруг ослабла на пару витков. Он спал почти девять часов — рекорд за последние полгода. Утром Дженни принесла ему кофе в постель, и он не сказал ни одного колкого замечания по поводу температуры напитка или количества сахара. Просто пил и смотрел на неё. Она сидела на краю кровати, в его рубашке на голое тело, с растрёпанными волосами, и читала какую-то книгу. Хвост её лениво покачивался. — Ты сегодня никуда не спешишь? — спросила она, не поднимая глаз. — Нет, — соврал он. Она улыбнулась, зная, что он врёт, но ничего не сказала. Он ушёл в банк только к обеду. И весь день — до самого вечера — работал с какой-то странной лёгкостью. Даже самый нудный отчёт не казался пыткой. Даже звонок от налоговой не заставил сжимать челюсть. Он отвечал на письма, подписывал документы, проводил встречи — и всё это с ощущением, что внутри него поселилось что-то тёплое и живое.

***

      Вечером они снова были вместе. Смотрели какой-то старый фильм, она заснула у него на плече, и он не стал её будить. Просто сидел, гладил её по волосам и чувствовал, как тишина заполняет все трещины, о которых он раньше даже не подозревал. А потом наступило утро следующего дня. Брюс вошёл в свой кабинет ровно в восемь. Костюм — безупречный. Галстук — завязан идеальным узлом. Лицо — каменное. Но внутри уже всё кипело. Он знал, что сегодня будут переговоры. Не просто переговоры — торги. Придут трое старых лисов из инвестиционного фонда, которые тянули решение уже три недели. Они знали, что банку нужны их деньги. Брюс знал, что им нужен его банк. Обычная игра в гляделки, где проигрывает тот, кто моргнёт первым.

***

      Он подготовился. Цифры, графики, прогнозы — всё разложено по папкам. Кофе — чёрный, без сахара, подан ровно в 8:45. Кресла для гостей расставлены так, чтобы им было неудобно смотреть в окно — солнечный свет бил бы прямо в глаза. Они пришли в 9:00. Три лиса в полосатых костюмах. Самый старый — седой, с моноклем — сел во главе стола, даже не спросив разрешения. Двое других — помоложе, с наглыми ухмылками — развалились в креслах, закинув ногу на ногу. — Мистер Блэквуд, — начал седой, — мы изучили ваше предложение. Оно… интересное. — Рад слышать, — ровно ответил Брюс. — Но, — лис сделал паузу, поигрывая моноклем, — мы считаем, что ваша оценка активов завышена процентов на двадцать. Мы готовы войти в долю, но на наших условиях. И понеслось. Два часа. Сто двадцать минут непрерывного торга, который Брюс ненавидел больше всего на свете. Лисы перебивали его, переспрашивали, делали вид, что не понимают очевидных вещей. Они требовали скидку, потом ещё скидку, потом гарантии, которых он не мог дать по закону. Они играли на нервах, и они были в этом профессионалами.

***

Брюс не сдавался. Он давил цифрами, фактами, ссылками на прецеденты. Он не повышал голоса, не переходил на личности — но его челюсть свело так, что он чувствовал боль в зубах. Хвост под столом ходил ходуном, и он благодарил всех богов, что гости этого не видят. В 11:15 седой лис поднялся. — Мы подумаем, мистер Блэквуд. Свяжемся с вами на следующей неделе. — На следующей неделе условия будут другими, — ответил Брюс, тоже вставая. — Тогда, может быть, мы не договоримся, — усмехнулся лис. Они вышли, не попрощавшись. Дверь закрылась за ними с тихим, но таким многозначительным щелчком. Брюс постоял с минуту, глядя на закрытую дверь. Потом медленно повернулся к столу, схватил папку с отчётами и с размаху швырнул её в стену. Бумаги разлетелись по кабинету белыми птицами. — Пидорасы, хуесосы, долбоёбы! — рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по комнате. — Ёбанаты престарелые, конченые маразматичные пидорасы!! Он ударил кулаком по столу, опрокинув чашку с давно остывшим кофе. Коричневая лужа растеклась по столешнице, капая на пол. — Три недели! Три блядь недели я готовил эти ёбучие цифры! — он схватил другой отчёт, но удержался, не стал бросать. Сжал в кулаке, скомкал, разорвал пополам. — Идиоты! Слепые, блядь, идиоты! Он отдышался. Сел в кресло, закрыл лицо ладонями. Голова гудела. В висках стучало. Он чувствовал, как ненависть к этим лисам, к их наглым мордам, к их моноклям и полосатым костюмам заполняет его целиком. — Ненавижу, — прошептал он в пустоту. — Ненавижу эту работу. Ненавижу этих ёбаных переговорщиков. Ненавижу… Он не договорил. Потому что в дверь постучали. — Войдите, — рявкнул он, даже не подняв головы. Дверь открылась. Шаги — мягкие, знакомые. — Брюс? Он поднял глаза. На пороге стояла Дженни. На ней был строгий деловой костюм — тёмно-синий пиджак, юбка-карандаш, белая блузка. Волосы собраны в аккуратный пучок. Хвост неподвижен. На лице — лёгкая, едва заметная улыбка. — Дженни? — он моргнул, пытаясь переключиться с ярости на удивление. — Ты чего? У меня сейчас… — Я знаю, — она вошла, закрыла за собой дверь. Повернула ключ. Щёлкнул замок. — Я была в коридоре. Встретила твоих гостей. Они выглядели… самодовольными. — Ублюдки, — выдохнул Брюс. — Да, — согласилась она, подходя к столу. — Такое впечатление. Она оглядела разгром: бумаги на полу, опрокинутая чашка, лужа кофе. На лице её не было осуждения — только спокойное понимание. — Тяжёлый день? — спросила она, садясь на край стола прямо перед ним. — Тяжёлая неделя, — поправил он. — Тяжёлый месяц. Тяжёлая, блять, жизнь. Она улыбнулась шире — и в этой улыбке не было насмешки. Только тепло. — Знаешь, — сказала она, наклоняясь вперёд, — когда ты злой, ты… очень красивый. — Дженни, не сейчас, — он провёл рукой по лицу. — У меня голова раскалывается. Я только что послал трёх лисов куда подальше, но не вслух, а очень хотел вслух. И мне нужно… — Что тебе нужно? — перебила она. — Мне нужно… — он задумался. — Не знаю. Выпить. Ударить кого-нибудь. Спать. Всё вместе. — Хороший план, — она встала со стола, обошла его кресло и нажала кнопку на стене. Из динамиков, встроенных в потолок, раздался лёгкий, едва уловимый белый шум. Шумоизоляция. Брюс нахмурился. — Зачем ты… — Тише, — она встала перед ним, положила ладони ему на плечи. — Ты слишком напряжён. Я чувствую. У тебя плечи как камень. — У меня вся жизнь как камень, — буркнул он. — Знаю, — она мягко нажала, заставляя его откинуться на спинку кресла. — Поэтому я здесь. Она опустилась на колени. Прямо перед ним. Под столом. Брюс дёрнулся. — Дженни, что ты… — Не двигайся, — её голос был спокойным, почти мурлыкающим. — И не говори ничего. Просто… дай мне. Она положила ладони ему на колени. Провела вверх, к бёдрам. Пальцы её были тёплыми, мягкими, но уверенными. — Ты сегодня слишком много злился, — сказала она, расстёгивая его ремень. — Слишком много сжимал челюсть. Слишком много сидел в этом кресле и думал о цифрах. — Это моя работа, — ответил он хрипло. — Это твоя тюрьма, — поправила она, расстёгивая пуговицу на брюках. — И я хочу, чтобы ты хотя бы на пять минут из неё вышел. Она стянула брюки вниз, затем трусы. Его член был мягким — усталость и стресс сделали своё дело. Но она не обратила на это внимания. Просто обхватила его ладонью, погладила большим пальцем головку — нежно, без требований. — Не надо, — сказал он. — Я сегодня не в форме. — Ты всегда в форме, — ответила она, наклоняясь ниже. — Просто иногда тебе нужно помочь об этом вспомнить. Её дыхание коснулось его кожи — тёплое, ровное. Она поцеловала его в живот, чуть ниже пупка, потом ещё ниже, проводя губами по дорожке шерсти. Медленно, не торопясь, словно у неё было всё время мира. Брюс закрыл глаза. Голова откинулась на спинку кресла. — Дженни… — Ммм? — она не подняла головы, продолжая целовать его бёдра, внутреннюю сторону, туда, где кожа была тоньше и чувствительнее. — Я не заслужил… — Заслужил, — перебила она. — Ты работаешь как проклятый. Ты тащишь на себе банк, семью, меня, весь этот ёбучий цирк. Ты имеешь право на… — она провела языком по стволу, от основания до головки, — на небольшое удовольствие. Его член начал твердеть. Медленно, но верно. Кровь приливала к паху, и он чувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать — не потому, что он расслабился, а потому, что его тело переключилось на что-то другое. Более важное. Более живое. — Вот так, — прошептала она, чувствуя, как он растёт в её руке. — Вот так, хороший мой. Она взяла его в рот. Не сразу. Сначала — просто поцеловала головку, губами, нежно, почти стеснительно. Потом лизнула — широко, от основания до самого верха, собирая языком капельку предэякулята, которая уже выступила на кончике. Брюс выдохнул сквозь зубы. — Ты… ты не обязана… — Я знаю, — сказала она, отрываясь на секунду. — Я хочу. И снова взяла в рот — глубже, увереннее. Её губы обхватили его член, скользнули вниз, почти до корня, и он почувствовал, как её язык работает вдоль ствола, ритмично, настойчиво, но без спешки. — Ох, сука, — простонал он, хватаясь за подлокотники кресла. — Дженни… Она не ответила — только мычала что-то одобрительное, и вибрация от этого звука прошла по его члену, заставив бёдра дёрнуться вверх. Она не торопилась. Она брала его глубоко, задерживалась на секунду, потом медленно выходила, проводя губами по всей длине. Её рука при этом массировала основание, сжимала яички — не больно, а так, чтобы он чувствовал: она здесь, она контролирует процесс, и ему не нужно ничего делать, только принимать. — Ты такой твёрдый, — прошептала она, отрываясь, и её дыхание коснулось влажного члена. — Я чувствую, как ты хочешь. — Да, — выдохнул он. — Да, хочу. — Хорошо, — она улыбнулась, облизала губы. — Тогда не сдерживайся. Она взяла его снова — быстрее, жёстче, ритмичнее. Её голова двигалась вверх-вниз, волосы выбились из пучка и падали на лицо, но она не обращала внимания. Она сосредоточилась на нём — на его дыхании, на его стонах, на том, как его пальцы вцепились в подлокотники, как хвост под столом дёргается в такт её движениям.

***

      Брюс чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из пяток. Он пытался его сдерживать — слишком быстро, слишком хорошо, слишком… но она не дала ему опомниться. Она заглотила его полностью — до самого горла — и замерла на секунду, а потом начала сосать, ритмично, сильно, создавая вакуум, от которого у него потемнело в глазах. — Сейчас, — прохрипел он. — Дженни, я сейчас… Она оторвалась, посмотрела на него снизу вверх — фиолетовые глаза блестели в полумраке кабинета. — Кончай, — сказала она. — Кончай мне в рот. Я хочу почувствовать тебя. Он кончил. Громко, с хрипом, с полуматом, которого сам от себя не ожидал. Сперма ударила в её рот первой толчкой, потом второй, третьей — она не отстранилась, не поперхнулась, просто принимала, глотая, сжимая губами его член, выжимая каждую каплю. Когда он закончил, она медленно выпрямилась, облизала губы, сглотнула. И улыбнулась — той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Лучше? — спросила она, вылезая из-под стола. Он смотрел на неё — на растрёпанные волосы, на блестящие от слюны и спермы губы, на тёмные пятна влаги на её блузке — и не мог вымолвить ни слова. — Лучше? — повторила она, садясь к нему на колени. — Я… — он провёл ладонью по лицу. — Ебать. Да. Лучше. Она рассмеялась — тихо, счастливо, и прижалась к нему, обхватив руками за шею. — Ты мой хороший, — прошептала она в ухо. — Ты самый лучший волк в этом городе. И я никому не позволю тебя обижать. Даже этим старым лисам. — Они не обижали, — слабо возразил он. — Они просто… — Просто уёбки, — закончила она за него. — Я знаю. Но ты справишься. Ты всегда справляешься. Он обнял её, уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый запах — лаванда, немного пота, немного его собственного одеколона, который она иногда брала, когда он не видел. — Спасибо, — прошептал он. — Всегда пожалуйста, — ответила она. Они сидели так несколько минут — он в кресле, она на его коленях, в кабинете, где ещё валялись разорванные отчёты и опрокинутая чашка. Где-то за окном шумел город. Где-то звонил телефон, который они оба игнорировали. Потом Дженни отстранилась, посмотрела на него серьёзно. — А теперь, — сказала она, — ты пойдёшь в туалет, умоешься, попьёшь воды и вернёшься к работе. — Что? — он моргнул. — У тебя через час встреча с новыми инвесторами. Я видела в календаре. — Она встала с его колен, поправила юбку. — И ты им нужен собранным. Не растрёпанным. — Дженни, я не могу… — начал он. — Можешь, — перебила она. — Ты Брюс Блэквуд. Ты спас банк, который все считали мусором. Ты поставил на место Джонатана. Ты договорился с доном Хамелеоне. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — А я просто… помогаю тебе немного расслабиться между делом. Она подошла к двери, отперла замок, обернулась. — Приходи домой пораньше, — сказала она. — Я приготовлю ужин. И мы… продолжим. И вышла, оставив его одного. Брюс сидел, глядя на закрытую дверь. Потом медленно поднялся, запахнул брюки, застегнул ремень. Подошёл к зеркалу — на него смотрел волк с красными глазами, растрёпанной шерстью на загривке и странной, непривычной улыбкой на губах. — Ух, бля, — сказал он своему отражению. — Ты самый везучий ублюдок в этом городе. Брюс пошёл умываться, а Дженни лишь расслабленно села в кресло и включила телевизор.

Продолжение следует...