Глава 7. Маскарад у моря

Праздник начался ещё днём — и к вечеру набережная превратилась в сплошное сияние огней, ароматов и смеха. Магические фонари взлетали над морем, переливаясь то золотом, то лазурью, а над водой кружили парящие чары — мерцающие птицы из света. Пэнси в буквальном смысле притащила всех. — Никаких “я не в настроении”, — сказала она, выталкивая Гермиону из комнаты. — Это магический бал. Без маски тебя туда не пустят, а без вина — не поймут. — Я не собиралась танцевать, — возразила Гермиона, но уже держала в руках лёгкую маску из перьев, серебристую, с оттенком лунного блеска. — И не надо. Просто… будь. Иногда этого достаточно. Ночь вспыхнула красками. Гермиона стояла на балюстраде, глядя на море. Волны играли с отражением фонарей, музыка звучала мягко, почти невесомо. Она впервые за долгое время не чувствовала себя пленницей собственных мыслей — только ветер, шум, вино и лёгкость. С балюстрады, увитой благоухающим жасмином, Гермиона смотрела на эту игру света и тени. Музыка, доносящаяся из прибрежного ресторана, звучала мягко, почти невесомо, сливаясь с бесконечным шепотом волн. Она впервые за долгое время не чувствовала себя пленницей собственных мыслей – только соленый ветер на коже, шум прибоя, легкое головокружение от вина и ощущение невесомой, хрупкой свободы. — Straniera, sei sola? – раздался бархатный баритон с едва уловимым британским акцентом. Голос был глубоким и низким, словно старая виолончель. Она обернулась. Перед ней стоял мужчина в черной бархатной маске, скрывающей верхнюю часть лица, и простом, но безупречно сшитом черном костюме без излишеств. Волосы – темные, как южная ночь, но не угольно-черные, а с оттенком графита, аккуратно зачесанные назад. Глаза – скрыты тенью, но Гермиона чувствовала их пристальный взгляд. В его осанке была грация, присущая тем, кто привык к вниманию, но умело скрывает это. — Forse, – ответила она на итальянском, позволяя легкости момента диктовать слова. – O forse, semplicemente mi riposo dal mondo. (Возможно. Или просто отдыхаю от мира.) — Allora il mondo commette un crimine, lasciandoti sola, – сказал он мягко, подходя чуть ближе. От него пахло морской свежестью и чем-то дорогим, тонким, что Гермиона не могла определить. – Posso dividere questa pena? (Тогда мир совершает преступление, отпуская вас одну. Разрешите разделить это наказание?) Она невольно улыбнулась. Его слова, хоть и немного драматичные, были произнесены с такой искренностью, что обезоруживали. – Lei parla in modo strano. (Вы странно говорите.) — Perché dico quello che penso, – тихо ответил он, и в его голосе прозвучала нотка усталости, скрытая под маской учтивости. – E raramente me lo permetto. (Потому что я говорю то, что думаю. И редко себе это позволяю.) Они сидели за маленьким столиком у самой кромки воды, где волны лениво набегали на берег. Музыка из ресторана сливалась с плеском прибоя, луна, словно осколок серебра, покачивалась в бокалах с вином. Он был внимателен – не назойливо, не театрально, а будто знал, когда помолчать, когда подать ей руку, когда просто слушать. Его присутствие было успокаивающим и интригующим одновременно. Он не перебивал, не спешил с ответами, словно каждое его слово было тщательно взвешено. — Вы будто издалека, – сказала Гермиона, склонив голову, изучая его скрытое маской лицо. – Слишком сдержанный для итальянца. Он усмехнулся, и в уголке его рта появилась едва заметная ямочка. – Возможно. Сдержанность – мой родной язык. Я устал от условностей. От масок, которые люди носят каждый день, даже без необходимости. Гермиона кивнула, понимающе. – Я это очень хорошо понимаю. — А имя у вас есть, сдержанный незнакомец? — Есть. Но сегодня его лучше не произносить. Маскарада не будет, если я раскрою себя слишком рано. Гермиона улыбнулась. – Тайна, значит. — Всего лишь необходимость. Он поднял бокал, и Гермиона заметила. Его пальцы, длинные и изящные, слегка дрогнули, когда он коснулся края стекла – привычный, почти неуловимый тик, который она знала по совсем другому человеку. На мгновение сердце пропустило удар, а в голове мелькнула тень подозрения. Нет. Это глупо. Паранойя. Она быстро отмахнулась от этой мысли, списывая ее на игру света, вино и собственную усталость. Это случайность. Должна быть случайность. Позже, когда музыка стала медленнее, перетекая в чувственный, почти гипнотический ритм танго, он предложил ей руку. – Un ballo, Straniera? (Один танец, Незнакомка?) – сказал он просто. Она колебалась. Интимность этого момента, его загадочность, маска на лице, скрытые глаза – все это делало его еще более притягательным и опасным. Но невидимые нити тянули ее к нему, и Гермиона, поддавшись мгновенному порыву, все же встала. Когда он обнял её за талию, сердце сбилось с ритма. Его ладонь, сильная и теплая, легла на поясницу, и Гермиона почувствовала, как она прожгла ткань ее платья. Второй рукой он взял ее ладонь, и его пальцы нежно обхватили ее, притягивая чуть ближе. От него исходил терпкий, едва заметный аромат — дорогих, тщательно наложенных чар, маскирующих магические перчатки, которые он, судя по всему, носил. Они начали двигаться в такт музыке, медленно, плавно. Он вел ее с такой уверенностью, с такой грацией, что Гермиона чувствовала себя легкой, словно перышко. Его дыхание, чуть ближе, чем дозволено, коснулось ее виска. — Вы прекрасны в танце, Straniera, – прошептал он, и ее тело отозвалось на его слова едва заметной дрожью. Они кружились, и Гермиона закрыла глаза, погружаясь в этот момент, в ощущение его рук, его близости, магии их движения. Его хватка на ее талии чуть ослабла. Он почувствовал ее напряжение, ее внезапное отстранение, хоть и физически она все еще была в его руках. Его голова слегка наклонилась, словно он пытался прочесть ее мысли сквозь маску. Музыка медленно затихла, оставляя после себя лишь шум прибоя и гул голосов. Последние аккорды растворились в воздухе, и они остались стоять посреди танцпола, окруженные другими парами, но бесконечно далекие друг от друга. Когда ночь близилась к концу, он поднялся, его движения были такими же плавными и грациозными, как и во время танца. Он коснулся ее руки, его пальцы задержались на мгновение, словно пытаясь передать невысказанное. — Я должен уйти, Straniera, — его голос был тихим, почти шепотом, но Гермиона уловила в нем легкую хрипотцу, которой раньше не замечала. — Но, может быть, завтра вы позволите мне снова составить вам компанию? — Завтра? — переспросила она, ее голос был хриплым, едва слышным. — Мир слишком хрупок, чтобы упускать то, что делает нас живыми, — ответил он, и в его словах прозвучала странная, почти меланхоличная нотка. Он не стал ждать ответа. Он развернулся и растворился в толпе, словно призрак, оставляя после себя лишь слабый, но такой знакомый аромат одеколона. Тот самый, дорогой, терпкий запах, который она когда-то считала отвратительным, а теперь… теперь он вызывал в ней бурю противоречивых чувств. Гермиона смотрела ему вслед, не двигаясь, не моргая. Ее разум, обычно такой четкий и логичный, сейчас был в хаосе. Она только шепнула себе, когда его силуэт окончательно исчез в толпе. — Странный мужчина. Ее ноги, словно чужие, понесли ее прочь от танцпола, подальше от музыки, подальше от людей. Ей нужен был воздух, тишина, чтобы собрать свои мысли. А на другом конце набережной, в тени старого, мерцающего фонаря, мужчина остановился. Он поднял руку к лицу и медленно, с почти ритуальной осторожностью, снял черную бархатную маску. Под лунным светом, пробивающимся сквозь тонкие облака, его волосы, которые Гермиона видела темными, теперь отливали платиной. Серебристо-серые глаза, которые только что были скрыты, блеснули с невероятной остротой. В них читалась сложная смесь триумфа, боли и какой-то странной, почти нежной тоски. Мужчина провел пальцами по скуле, словно стирая остатки чужого облика, и на его губах появилась легкая, горькая усмешка. — Здравствуй, моя гордячка, — тихо произнёс он, его голос был теперь чистым, без всяких примесей, и в нем не было и тени того мягкого акцента. — Ты даже не представляешь, как я соскучился.