Глава 8. Игры под солнцем

С утра воздух был густой, тёплый — тот самый, что не просится на прогулку, а зовёт остаться под тенью, с бокалом вина и ленивыми разговорами. Над Адриатическим морем висела легкая дымка, обещая жаркий день. Гермиона сидела на балконе, обмахиваясь журналом, и пыталась не думать о вчерашнем вечере. Но мысли всё равно возвращались к нему — к мужчине в чёрной маске, к тем глазам, которые, даже скрытые, казались до боли знакомыми, к голосу, в котором было слишком много отголосков прошлого. Она не знала, зачем согласилась на еще одну встречу. Наверное, просто чтобы убедиться, что это не сон, не плод ее воображения, не очередная издевка судьбы. На обеде Пэнси разливала лимончелло по бокалам, и ее лицо светилось от совершенно довольной собой ухмылки. — Так-так, миссис “Я уехала в отпуск, чтобы забыться” снова задумчива. Имя называть не будем, но я догадываюсь, в чьих глазах ты утонула вчера. И, судя по твоему цвету лица, это было не просто плавание, а ныряние без акваланга. — Пэнси, — устало протянула Гермиона, отставляя свой бокал. Она чувствовала, как жар поднимается к щекам. — Это был просто танец. — Конечно. Просто танец, — Пэнси невинно моргнула. — Просто мужчина, с которым ты разговаривала до рассвета. Просто лёгкое дыхание и дрожь пальцев, которую я заметила, когда ты прощалась с ним. Всё “просто”. Только вот, я не думаю, что тебе стало так уж “просто” после этого “просто”. Гермиона покраснела, а Джини прыснула от смеха, вытирая слезы салфеткой. — О, Мерлин, Пэнси, дай ей хотя бы день покоя. Ты же видишь, она сама не понимает, что происходит. Ей нужно время, чтобы осознать. — Я всё прекрасно понимаю, — парировала Гермиона, ее голос был чуть громче, чем следовало. — Это просто совпадение. Он оказался… интересным собеседником. Не более. — И кстати, — добавила она, глядя на Джини, пытаясь сменить тему, — как там твой “интересный собеседник” в лице Блейза? Его, кажется, вчера не было видно. Блейз, который именно в этот момент подошёл к столу, словно призрак, возникнув из ниоткуда, усмехнулся: — Рад слышать, что моё имя всё ещё упоминают за обедом. Надеюсь, в лестном ключе. — Только чтобы напомнить, что ты слишком самоуверен, — сказала Джини, не поднимая взгляда от своего бокала. В ее голосе сквозила легкая, но явная ирония. — Самоуверенность — это не преступление, если есть основания, — ответил он мягко, его глаза блеснули. Позже они снова гуляли по рынку, который оживал с приближением вечера. Пёстрые палатки, запах лаванды, свежих фруктов и специй, смех детей и гомон торговцев — все это создавало атмосферу непередаваемой легкости и праздника. Джини шла впереди, притворяясь, что не замечает, как Блейз идёт шаг в шаг за ней, его тень неотступно следовала за ее легким силуэтом. — Ты всегда так преследуешь женщин? — спросила она, не оборачиваясь, ее голос был полон скрытого вызова. — Только тех, кто делает вид, что не замечает, — ответил он, его голос был низким и бархатным, от него по коже пробегали мурашки. — Хм. Значит, у тебя богатый опыт. — Нет, — он чуть улыбнулся, и в его голосе Гермиона, идущая чуть позади с Пэнси, услышала редкую, искреннюю нотку. — Просто ты делаешь это особенно красиво. Джини резко повернулась, ее глаза вспыхнули. Она была слишком похожа на львицу, чтобы скрывать свои эмоции. — Ты считаешь, что если скажешь пару комплиментов, я упаду в обморок? Или тут же брошусь в твои объятия? — Надеялся хотя бы на лёгкое покраснение, — спокойно ответил он, его взгляд был прямым и безмятежным, как летнее море. Но в глубине его глаз плясали искорки веселья. Джини фыркнула, но шаг её замедлился. Она не могла не признать, что его спокойствие выводило ее из себя, и ей это почему-то нравилось. — Тебе ведь нравится, когда тебе отказывают, да? Это для тебя часть игры. — Иногда, — он пожал плечами. — Это... бодрит. Поддерживает интерес. Как хорошая дуэль, где противник достоин. — Тогда приготовься быть самым бодрым мужчиной в Италии, — Джини изогнула бровь, и на ее лице появилась дерзкая улыбка. Он рассмеялся — низко, приятно, этот звук был полон уверенности и какой-то необычной, притягательной мужской силы. — Посмотрим, огонек. Некоторые войны нельзя выиграть, но приятно участвовать. Особенно когда противник так прекрасен. Тем временем Гермиона стояла у фонтана в центре площади, крутя бокал в пальцах. Вокруг снова кипела ночная жизнь итальянского городка: смех, музыка, голоса, но для нее все это было лишь фоном. Ее мысли были заняты вчерашней игрой, сегодняшними подозрениями и его словами. Он подошёл без звука, как будто из воздуха. Гермиона не услышала его шагов, лишь почувствовала его присутствие, легкое смещение воздуха рядом. Сегодня — без черного костюма, в более простой, но все равно безупречной темной рубашке, но все тот же: уверенный, чуть отстранённый, с внимательным взглядом, который будто видел её насквозь. Маска снова была на его лице, скрывая глаза и часть ее тревожных догадок. — Рад, что вы пришли, — сказал он, его голос был низким и бархатным, от него по коже пробегали мурашки. — Я тоже, — ответила она честно, сама удивляясь этой искренности. В его присутствии она чувствовала себя одновременно защищенной и невероятно уязвимой. Они шли по улице, где зажигались фонари, отбрасывая мягкие золотистые пятна на старую брусчатку. Он говорил мало, но каждое слово было словно отмерено, каждое несло в себе скрытый смысл, который Гермиона пыталась разгадать. — Вы всегда носите эту подвеску? — спросил он вдруг, его взгляд, сквозь прорези маски, скользнул к ее шее. — Перо феникса, если не ошибаюсь. Очень тонкая работа. Гермиона замерла. Сердце ее сделало нервный рывок. Она коснулась пальцами серебряного пера, которое было ей так дорого. Это был подарок Гарри после войны, символ возрождения и надежды. — Да… но откуда вы… — ее голос оборвался. — Просто заметил. Такие вещи обычно не покупают случайно. У них всегда есть своя история, свое значение. Она почувствовала лёгкий озноб. Вчера он знал, как она любит кофе с одной ложкой сахара, как она не допивает вино до конца. Сегодня — подвеску, ее историю. Слишком много совпадений, чтобы быть просто внимательным. Это было знание. Глубокое, интимное знание. — Вы напоминаете мне одного человека, — сказала она осторожно, поворачиваясь к нему. В ее голосе сквозила скрытая угроза. — Хорошего? — он чуть склонил голову, и его губы под маской изогнулись в едва заметной, сложной улыбке. — Сложного. Очень сложного, — уточнила Гермиона, ее взгляд был прикован к его маске, словно она пыталась прожечь ее насквозь. — Тогда я бы не стал с ним соревноваться. Наверное, он особенный для вас. — Он мой муж, — сказала Гермиона, и это слово далось ей с трудом, прозвучав болезненно резко. — Бывший, наверное. — “Наверное” — опасное слово, — тихо заметил он. Его тон стал серьезным, и Гермиона почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна. — Оно всегда оставляет дверь открытой. Она отвернулась к морю, чувствуя, как внутри что-то дрожит, как старые раны начинают ныть. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь темно-синюю дымку. — Иногда лучше не открывать то, что уже однажды закрыл. Иногда лучше оставить это в прошлом. Он приблизился, не касаясь, но так близко, что между ними оставалось только дыхание, легкое, теплое. От него исходил тот самый знакомый, терпкий запах, от которого кружилась голова. — А если там — не боль, а память о том, кто ты есть? Если, закрывая одну дверь, ты закрываешь часть себя? Сердце забилось чаще, отбивая бешеный ритм в ее груди. Она подняла глаза — и на секунду в них мелькнул отблеск лунного света, который отразился в его серых, почти серебристых зрачках. Миг. И маска снова сделала их непроницаемыми. Неужели показалось? Позже вечером они сидели на пляже. Вино, тёплый песок под пальцами, голоса друзей где-то позади, смешивающиеся с шумом волн. Все это создавало иллюзию спокойствия, которую Гермиона отчаянно пыталась сохранить. — Знаете, — сказала Гермиона, глядя на мерцающие вдалеке огни рыбацких лодок, — вы умеете быть рядом, не задавая вопросов. Это… редкость. — Иногда вопросы портят магию момента, — ответил он, его голос был мягким и убаюкивающим. — Да и ответы бывают слишком очевидными. Он взял бутылку, налил ей ещё вина, и Гермиона снова отметила легкое, почти незаметное дрожание его пальцев. — За тех, кто не сдаётся, даже когда гордость сильнее любви, — произнес он тост, поднимая свой бокал. Она удивленно посмотрела на него. В его словах была такая глубокая, личная боль, такая правда, что ее поразило до глубины души. — Вы сказали это… так, будто знаете, что это значит. — Потому что однажды потерял того, кто считал, что я слишком гордый, чтобы просить прощения. Что мне было плевать. — Он улыбнулся, но взгляд стал тенью, в которой Гермиона ясно видела отблески старой, незажившей раны. — И, может быть, она была права. Гермиона не знала, что ответить. Ей хотелось спросить — кто она?, — но язык не повернулся. Что-то внутри уже знало ответ. Что-то кричало ей, что эта «она» сейчас сидит рядом с ним, на этом пляже, и слушает его слова. А в снятом доме (да, они не стали париться, и сняли себе на компанию дом), чуть позже, Джини и Блейз снова пересеклись в коридоре. Она собиралась пройти мимо, скрестив руки на груди, но он остановился, едва коснувшись её руки. Его прикосновение было легким, но властным. — Только один вопрос, — тихо сказал он, его голос был низким, в нем слышалась легкая хрипотца. — Почему ты так стараешься меня не замечать? — Потому что ты слишком уверен в себе, Забини. — А может, потому что тебе страшно, что я прав? — он усмехнулся, и его глаза блеснули. Она вскинула голову, ее рыжие волосы разметались. — О, не начинай, Забини. — Поздно, — усмехнулся он и шагнул ближе, блокируя ей путь. — Я уже начал. — Я же сказала… — Что? Что не хочешь? Или что не должна? На секунду между ними повисло напряжение, густое, как гроза, предвещающая бурю. Он склонился чуть ближе, и она видела в его глазах отражение пламени от камина, мерцающего в гостиной. Она чувствовала его дыхание, ощущала его тепло, и ее сердце забилось в бешеном ритме. — Осторожно, Блейз, — прошептала она, ее голос был чуть дрогнувшим, но полным скрытой силы. — Я не из тех, кого можно соблазнить красивыми словами. — А я не из тех, кто сдаётся. И прежде чем она успела ответить, он чуть коснулся губами её щеки — не поцелуй, а вызов, обещание, вопрос, повисший в воздухе. Джини молча посмотрела на него, ее глаза горели, потом резко развернулась и ушла, но шаги её были слишком быстрыми, чтобы назвать это спокойствием. В них была ярость, смешанная с чем-то еще, что она не хотела признавать. Блейз остался стоять, усмехнувшись. — Огонь, — тихо сказал он. — Мой любимый элемент. А у моря, под звёздами, Гермиона провожала взглядом мужчину, уходящего в темноту. Она не знала, кто он на самом деле, не хотела знать. Но в каждом его слове, в каждом движении — был кто-то, кого она когда-то любила. И, может быть, кто-то, кто всё это время любил её. И она, несмотря на все свои рациональные доводы, чувствовала, что вторая глава этой сложной, болезненной, но такой манящей истории только что началась. Закат. Сад Малфой-Мэнора утопает в золотом свете. Гермиона, склонившись над розовым кустом, пытается трансфигурировать лепесток в бабочку. Заклинание идёт наперекосяк, и вместо бабочки появляется нечто мохнатое и жужжащее, похожее на очень недовольного шмеля. — Ох, Мерлин! — восклицает Гермиона, глядя, как шмель летит прямо в Драко, который, нахмурившись, приближается к ней. Драко отмахивается от шмеля, его лицо выражает притворное отвращение: — Опять твои эксперименты, ведьма? Я же говорил, не играйся с магией возле моих любимых роз! Гермиона смеется, но Драко хватает её за талию и притягивает к себе. Она пытается высвободиться, но он держит её крепко. — За такое полагается наказание, — шепчет он ей на ухо, его дыхание опаляет её кожу. Он щекочет её, и Гермиона взвизгивает от смеха, пытаясь оттолкнуть его. В итоге они оба падают на мягкую траву, заливаясь безудержным весельем. Драко нависает над ней, его платиновые волосы падают ей на лицо. — Моя родная ведьма, — шепчет он, глядя в её глаза. — Самая прекрасная и самая непредсказуемая.