Глава 3. Перемены грядут

      Королевская Гавань, 289 г.       Варис.       Потребовалось время, чтобы устроить своих маленьких пташек на Севере, ещё время — чтобы расставить их по местам в Долине. Но час, когда молодой король должен был начать воспитание при другом доме, неуклонно приближался: меньше чем через год ему предстояло оказаться в Рунном Камне, и Варис хотел быть готов. Донесения с Севера укрепляли его уверенность — мальчик именно тот, кто нужен. Глядя на то, как ведёт себя Роберт, он лишь надеялся, что удастся удержать всё от распада, пока тот не будет готов.       Сир Эртур ежедневно занимался с мальчиком, мейстер исправно следил за его учёбой, и хотя Варис страстно желал навестить его и увидеть всё своими глазами, время для этого ещё не настало. Поэтому он довольствовался донесениями своих шептунов о мальчике и письмами, которые тот посылал Деснице, — письмами, от которых на лице Вариса невольно появлялась улыбка. Мальчик был вежлив, почтителен, умён, и слова, некогда произнесённые и подслушанные им, явно запали в душу и сиру Эртуру, и Эддарду Старку.       С нынешним королём на Железном Троне, с его правлением — единственным, что огорчало Вариса в отношении Джона Сноу, была неготовность того занять трон немедленно. Придётся подождать несколько лет и пытаться сдерживать излишества Роберта — хотя Ланнистеры были более чем довольны, позволяя Роберту оставаться Робертом, что делало это задачей весьма непростой. Даже то, что он прижил бастарда во время свадьбы брата — прямо в супружеской постели брата, не меньше, — не заставило Ланнистеров убрать свои монеты.       Услышав царапанье, он открыл панель, и одна из его маленьких пташек просунула голову внутрь. Девочка передала ему записку, он сунул ей несколько монет и горсть засахаренных фруктов, а сам развернул бумагу, чтобы узнать, какой шёпот ему прислали.       Железнорождённые напали. Ланниспорт в огне.       — И вот игра начинается вновь, — произнёс Варис, выходя из своих покоев.       Он направился к Башне Десницы, намереваясь поделиться новостями с Джоном Арреном — этот человек был ему куда приятнее всего, что он мог бы найти поблизости от королевских покоев. Обычно он нёс свои шёпоты прямо к королю, завоёвывая его расположение, однако понял, что ищет расположения Десницы, что именно его совета придерживается. Добравшись до башни, он кивнул страже, та постучала, и его пропустили внутрь.       — Лорд Варис, — произнёс Джон Аррен.       — Мой лорд-Десница, шёпот с Запада.       — Ваши пташки пели, Варис. Какую же песню вы принесли мне сегодня? — Игривая улыбка Джона Аррена стала для Вариса неожиданностью.       — Флот Ланнистеров горит, мой лорд. Железнорождённые напали.       — Вы уверены в этом, лорд Варис? — в голосе Джона Аррена теперь не было и следа веселья.       — Уверен, мой лорд. Нападение уже совершено, и лорд Тайвин, без сомнения, скоро даст о себе знать.       — Вы говорили с королём?       — Нет, мой лорд, я пришёл сначала к вам, — ответил он, и Джон кивнул.       — Это означает войну. Тайвин потребует её, и ничто не удержит Роберта от призыва знамён.       — Знаю, мой лорд. Мне жаль приносить такие вести.       — Ничего не поделаешь. Благодарю вас, лорд Варис, что пришли ко мне.       — Мой лорд, — произнёс он с поклоном, поднявшись, чтобы уйти.       Вороны добрались лишь спустя несколько дней: Тайвин требовал возмездия, и Джон Аррен, кивнув ему за то, что тот принёс весть первым, взялся за дело. Десница успел отправить ворон в собственный дом и к Эддарду Старку, и хотя знамёна ещё не были призваны, оставалось лишь ждать. По дороге в зал Малого Совета Варис раздумывал: пьян сегодня Роберт или трезв?       — Я хочу призвать чёртовы знамёна. Станнис, ты мастер над кораблями — как будешь действовать? — громко произнёс Роберт, трезвый, что случалось нечасто.       — Нужно больше кораблей. Прикажите Редвину изготовить флот — я выйду в море и встречусь с ним. Расчистим путь прямо до Железных Островов, — сказал Станнис, и Роберт засмеялся.       — Вот видишь, Джон, зови людей — мы идём на Запад. Я лично насажу уродливую башку Бейлона Грейджоя на стену. Объявил себя королём, ишь ты — я что, сражался за проклятый трон, чтобы какой-то кальмар присвоил то, что принадлежит мне?       — Разумеется, Ваша Милость.       — Дай знать Неду, Тайвину. Варис, выпусти своих пташек — хочу знать, что эти ёбаные кальмары жрут по утрам и какого цвета дерьмо, когда вылезает из их задниц.       Нападение на Сигард случилось прежде, чем они покинули Королевскую Гавань, и к тому моменту, когда Роберт был готов выступить, Север уже собрал силы и двинулся на юг. Вариса, однако, куда больше занимала другая весть, случайно попавшая к нему в руки: письмо, отправленное Джону Ройсу, он упустил, но перехватил на другом конце.       Управившись с делами, тот должен был отправиться в Винтерфелл и забрать Джона Сноу в Долину — воспитание при другом доме начиналось раньше, чем Варис рассчитывал. Впрочем, он был этому рад: чем скорее король окажется в Долине, тем скорее он и Джон Аррен смогут с ним встретиться, да и самому Варису это упростит задачу. Север слишком далеко, а до Рунного Камня — всего один морской переход, и как только мальчик устроится там, Варис навестит его.       Он лишь надеялся, что сир Эртур будет в добром расположении духа, если узнает его, — время открывать рыцарю свои истинные намерения ещё не пришло, и тот мог не принять его помощи. Харренхолл был ещё слишком свеж в памяти, но скоро он встретится с королём, и за это Варис был благодарен судьбе и тем сильнее желал победы в этой войне.       Винтерфелл, 289 г.       Кэт.       Он завоевал её расположение — одной лишь преданности сестре хватило бы за глаза, но, хотя она ненавидела признавать это даже себе, решили дело слова сира Эртура. Осознание того, что мальчик скоро уедет, изменило её взгляд на Джона Сноу, изменило то, что она к нему чувствовала. Само его присутствие должно было приносить ей стыд — и в глубине души она знала, что так и есть, — и всё же сам мальчик стыда не приносил. Он был ласков и добр и всегда готов одарить улыбкой.       Он каждый день смешил Сансу, был послушен и почтителен, и умён тоже, а его усердие в учёбе заставляло и Робба не отставать. Впрочем, вдвоём они умели натворить дел: однажды они с Роббом нагребли целую гору снега на одну из стен — только чтобы обрушить её на голову стражнику. То, что в этот момент в замке гостили люди с Дозора, делало выходку одновременно и смешнее, и хуже.       — О чём ты думаешь, любовь моя? — спросил Нед, и она засмеялась, продолжая расчёсывать волосы.       — О мальчиках, Нед. Об этой истории со снегом, — ответила она, и муж засмеялся, а она забралась к нему в постель.       — Как думаешь, сколько они его насыпали, Кэт?       Она смеялась, пока он не поцеловал её; тогда она почувствовала его руки вокруг себя — живот уже округлился под новым дитём.       — Как думаешь — мальчик или сестрёнка для Сансы? — спросил он, поглаживая её живот.       — Судя по тому, как она брыкается, если это девочка, хлопот с ней будет немало, — сказала она, и он снова засмеялся.       За завтраком прилетел ворон — тёмные крылья, тёмные вести: это было ясно по лицу мужа. Он лишь кивнул, велел сиру Эртуру, сиру Родрику, Вейону Пулу и мейстеру Лювину собраться в его солярии, потом поцеловал её в щёку и ушёл. Робб ел кашу и не заметил тревоги на её лице; Джон, казалось, играл с Сансой, но ей было ясно — он заметил.       Пока она доела и отправила мальчиков по делам, замок уже гудел как улей, и тревога её лишь росла. Она отправилась в солярий Неда и застала его за лихорадочным составлением свитков для воронов — Лювин стоял рядом.       — Нед, что происходит?       — Мейстер, отправьте эти, я закончу остальные, пока они улетят.       — Разумеется, мой лорд, миледи, — сказал Лювин, выходя из комнаты.       — Нед?       — Роберт призвал знамёна, любовь моя. Грейджои подняли мятеж.       — О, Нед, — выдохнула она, и он встал из-за стола и подошёл к ней, опустившись перед ней на колени.       — Всё будет хорошо. Одно королевство против всех остальных — этот человек глупец, и затея его — безумие.       — Это война, Нед. На войне может случиться всякое.       — Да, знаю. Я вызвал Бенджена со Стены, он будет здесь и поможет. Но ты — леди Винтерфелла. Ты и Робб — вам нужно быть готовы.       — Я буду готова. Пообещай, что вернёшься ко мне, любовь моя. Пообещай мне, — сказала она, и он немного побледнел, но обещание дал.       Она была потрясена, узнав, что сир Эртур не отправляется с мужем, и это вместе с воспоминаниями о том, что случилось в прошлый раз, когда Нед уходил на войну, и что он принёс с собой, вернувшись, — всё это всколыхнуло прежние чувства к Джону. Смотреть на мальчика она почти не могла и потому избегала его, проводя время в септе за молитвами, чтобы не сказать чего-то, чего не имела в виду.       На пиру накануне отъезда Неда она заметила, что Джон уловил — или её взгляды, или их отсутствие. Мальчик ничего не сказал и даже не смотрел на неё иначе, но она сама это чувствовала. Когда той ночью мальчиков уложили спать, она зашла пожелать им спокойной ночи и, уже уходя, задержалась у кровати Джона.       — Твой отец вернётся, Джон. Я тоже тревожусь, но он вернётся.       — Вы тревожитесь, миледи?       — Да. Последнее время меня так многое тревожит, что я сама на себя не похожа, — сказала она — и не солгала, хотя назвать то, что её тревожило, не смогла.       — Мы с Роббом будем защищать вас, миледи. Вас и Сансу, — сказал маленький мальчик, и она наклонилась и поцеловала его в лоб.       — Знаю. Оба. Мои маленькие храбрые рыцари.       Она встала и увидела лёгкую улыбку на лице мальчика, и вина, которую она ощущала, отступила. Сир Эртур стоял снаружи, когда она выходила, и улыбнулся ей — чего она никогда не могла бы представить после их первой встречи.       — Сир Эртур, — сказала она.       — Благодарю вас за это, миледи.       — Могу я задать вам вопрос, сир?       — Спрашивайте.       — Почему вы не идёте с моим мужем? — спросила она, и хотя старалась не вложить в слова укора, знала, что не справилась.       — Ваш муж будет сражаться рядом со своим королём, миледи. Я — нет. Я не могу. Я дал клятву не поднимать оружия против Роберта Баратеона, однако он не мой король, он никогда не будет моим королём, и окажись я рядом с ним — не знаю, смогу ли сдержать клятву.       — За что вы так его ненавидите? Я знаю о вашей дружбе с Рейегаром, но ведь была война?       — А убийство детей — это тоже война? Их матери? Роберт, может, и не наносил ударов сам, но он приветствовал их, он ликовал над ними. Вы знаете, как он назвал их в тронном зале в тот день? — спросил он, и она покачала головой. — Отродье дракона, миледи. Младенец и трёхлетняя девочка — он не видел детей, только отродье дракона.       — Мне жаль, сир, — сказала она в ужасе.       — Я останусь. Буду охранять моего племянника, вашего сына, вашу дочь и вас, миледи. Буду защищать вас, пока не вернётся ваш муж — в том даю вам клятву, — сказал Эртур, и она кивнула.       — Благодарю вас, сир Эртур.       Ночь пролетела слишком быстро. Дважды в ту ночь она лежала с мужем, и каждый раз почти боялась отпускать его, почти пыталась удержать — хотя это было невозможно. Утром она не смогла есть, аппетит пропал, пока он собирался уходить; каждый миг казался и слишком долгим, и слишком коротким, и она не знала, как это вынести. Стоя во дворе, она наблюдала, как он прощается с детьми — Джон держал Сансу за руку, Робб стоял рядом.       — Вернись ко мне, любовь моя. Вернись к нам, — сказала она, целуя его.       — Обещаю, миледи, — ответил он и забрался на коня. Она видела, как он кивнул сиру Эртуру, а когда выехал, Джон и Робб подошли к ней; Санса потянулась к её руке, Джон встал рядом, положив руку на маленький деревянный меч, и так проводили её обратно в замок.       Рунный Камень, 289 г.       Элейна.       Искать Изиллу, когда та пряталась, было сущим наказанием — она знала все лучшие места, и сколько бы Элейна ни искала, угадать, куда та забралась, не получалось. Сегодня всё повторилось, и она сдалась: девочке надоест, она сама выйдет, а уж тогда можно будет выиграть. Прошло немало времени, и наконец она увидела её — та раздражённо шла через зал. Элейна выскочила и схватила её, напугав подругу.       — Попалась.       — Ты должна была меня искать.       — Но так проще, — ответила она, и Изилла вздохнула.       — Отец уезжает, — сказала Изилла, и Элейна посмотрела на неё в недоумении.       — Но он только что вернулся.       — Уезжает снова. Разбираться со «сплидами».       — Кальмарами, — поправила она, и Изилла захихикала.       — Мне моё нравится больше.       Они побрели обратно в замок, уже потеряв интерес к игре в прятки. Мейстер Хеллевег слёг, и уроки отменили — наставники нужны были для военных приготовлений. Отец отменил свой визит и пропустит её именины, а с тем, что дядя Джон тоже уехал, праздник в этом году выйдет совсем скромным. Хуже того — леди Лиза вернулась в Долину, а значит, Элейна не могла навестить Миранду, как делала всякий раз, когда отец возвращался домой.       Леди Лиза дала понять, что та ей не нравится и видеть её рядом она не желает. Отцу было всё равно, что думает леди, но другим не всё равно — а значит, пока та здесь, Элейну держали от неё подальше. Впрочем, её это не очень огорчало: женщина пугала её и смотрела как-то странно. Изилла тоже замечала это, называя её страшной рыбой.       — О чём ты думаешь? — спросила Изилла, когда они уселись у большого окна.       — О страшной рыбе, — ответила она, и Изилла захихикала.       Они смеялись над страшной рыбой, Изилла довольно похоже изображала её последний визит в Рунный Камень. В конце концов веселье прервали: их позвала Марла, и обеим пришлось идти готовиться к ужину. Дядя уезжал на следующий день, тётя хотела устроить пир — вот и устроили. Те, кто уходил с ним, сидели рядом с теми, кто оставался, и все желали отъезжающим удачи.       Элейна оглядела зал и увидела взгляды, которыми обменивались мужчины, — тревожные, ободряющие, полные участия. Те самые взгляды, которые тётя бросала на дядю всё последнее время.       — Отец говорит, что это крупнейшее войско из когда-либо собранных, — говорил Робар, а она прислушивалась к его разговору с братом.       — Все королевства объединяются. Говорят, даже больше, чем во время Мятежа, — сказал Андар.       — Железные Острова и понять не успеют, что произошло, — добавил Уэймар, и хотя она была с ним согласна, тревога в ней была куда сильнее, чем у кузенов.       Хеллевег почти не говорил с ними о войне, и книги о ней были не по её вкусу, но Сильный Сэм всегда был готов рассказать ей что-нибудь, если попросить. Он рассказывал об её отце и матери, о том, как они встретились; предупреждал о Горных Кланах и советовал быть осторожной верхом, не уезжать далеко от охраны.       Он рассказывал даже о Мятеже и принце-драконе, хотя, к её удивлению, злился на него куда меньше, чем другие, — странно, ведь он так хорошо знал короля и Старков. Он говорил ей, как война меняет людей, как каждый, кто побывал в бою, возвращается другим — а некоторые так и не становятся прежними. Слушая, как кузены рассуждают о славе и чести, она оглядывала зал и думала об уходящих мужчинах, надеясь, что они вернутся и что изменятся не слишком сильно.       — Идёмте, вам пора спать, — сказала Марла, подходя к столу.       — Пожалуйста, ну можно ещё немножко? — попросила она, постаравшись сделать глаза пошире и заставить губу задрожать — это обычно действовало на старую кормилицу.       — Не пробуй это со мной, девочка. Ты забыла, что я знаю тебя с пелёнок.       — Пожалуйста, Марла, ещё чуточку.       — Прости, моя дорогая, идём. Дядя хочет поговорить с тобой, когда ты уляжешься. И ты тоже, барышня, — добавила Марла, взглянув на Изиллу.       Мальчики захихикали — пока Марла не окинула их сердитым взглядом. После этого их с Изиллой отвели в комнату. Хотя они были уже достаточно взрослы, чтобы спать отдельно, и свободных комнат хватало, они по-прежнему предпочитали большую двойную: две кровати позволяли разговаривать, и близость кузины была утешительной. После того как Марла одела их в ночные рубашки и расчесала им волосы, ждать дядю пришлось недолго.       — Как мои дорогие девочки? — сказал он, наклонившись, чтобы поцеловать сначала Изиллу, потом Элейну в щёку.       — Хорошо, отец. Ты должен идти? Неужели нельзя остаться? — спросила Изилла.       — Король зовёт, и мы отвечаем на его зов. Но нас не будет долго — в том моё обещание вам.       — Ты увидишь моего отца? — спросила Элейна, и дядя пересел на её кровать, чтобы смотреть на неё.       — Вряд ли, маленькая, но если увижу — непременно передам ему твою любовь.       — Будь осторожен, дядя, — сказала она, и он улыбнулся, снова поцеловав её в лоб, а потом — Изиллу.       — Непременно. И вернусь — это тоже моё обещание вам обеим.       На следующее утро они рано позавтракали, и тётя выстроила всех во дворе замка — провожать уходящих. Элейна смотрела на дядю в бронзовом доспехе: двуручный меч привязан к седлу, длинный — на поясе. За ним — воины дома Ройсов, храбрые солдаты, идущие в бой. И всё же она ловила себя на тревоге за каждого, кого знала.       Она запоминала лица: Мартин и Лоренс, близнецы Гаред и Герольд, другие мужчины, рядом с которыми она выросла. Держа Изиллу за руку, она смотрела на кузенов — теперь оруженосцев, едущих со своими рыцарями, — и молилась, чтобы все трое вернулись. Андер был ростом с большинство взрослых мужчин, Робар — дерзким и скорым на улыбку, Уэймар — юным и самонадеянным, но она любила их всех одинаково и одинаково за всех боялась.       — Помашите братьям, Изилла, — услышала она тётин голос, и, взглянув на кузину, увидела слёзы на её щеках.       — Они вернутся, Изилла. Все вернутся, — сказала она и надеялась, что права, что не искушает богов такими словами.       Винтерфелл, 289 г.       Эртур.       С отъездом Неда Джон, казалось, ещё серьёзнее стал относиться к своим обязанностям — урокам, тренировкам, даже к опеке над сестрой и тётей. Эртур пытался передать мальчику своё понимание долга и чести, но у Джона был собственный кодекс. Как-то вечером он пошутил, что тот превращается в Талли — что «Семья, Долг, Честь» это их слова, а не его.       Но Джон лишь посмотрел на него так, словно хотел сказать: они должны быть словами каждого, что семья важна, долг важен и честь важна. Однажды они выехали верхом, и Эртур едва не сказал мальчику правду — увидев его в седле, увидев, как тот скачет. Воспоминания о его матери нахлынули разом, пока они неслись по полям: бесстрашие на лице Джона, когда конь всё ускорялся, напоминало ему о дикой волчице.       Когда они остановились у ручья и он увидел, как Джон разговаривает с конём, как улыбается, — всё это ударило, точно стрела в сердце. Мальчик был и тем, и другим родителем разом. Когда он был счастлив — а к счастью он был, слава богам, склонён больше, — в нём видна была мать, но с улыбкой отца и сестры. Когда он грустил или становился серьёзным — это был Рейегар, каждое выражение лица — зеркальное отражение его принца.       — Какой была моя мать? — спросил он, подняв на него взгляд фиолетовых глаз.       — Я говорил тебе, Джон: она была неистовой. Неистовее, чем кто-либо из тех, кого я знал. Любила верховую езду и могла обогнать даже меня, — сказал он, и Джон улыбнулся, глядя на коня.       — Дядя, она бы любила меня, если бы не… она бы любила меня? — спросил он.       — Она любила тебя, Джон, в этом нет сомнений. Любила яростно, как волчица любит своих волчат, — сказал он, и Джон чуть улыбнулся.       Ему было тяжело — кружить вокруг правды, лгать, не солгав. Когда Нед Старк заказал статую Лианны, Эртур позаботился о том, чтобы Джон видел её как можно чаще. Он рассказал ему, как она любила зимние розы, и мальчик, приходя к ней один, всегда приносил одну. Они с Недом спорили об этом, но Джону нужно было знать её — пусть пока лишь как тётку, — нужно было видеть лицо за именем. И в конце концов, как и во всём, что касалось Джона, Старк уступил.       — Ты ведь служил принцу Рейегару, дядя? — спросил он однажды.       — Служил, Джон. Он был лучшим человеком из всех, кого я знал.       — Но моя тётка… то, что говорят… как такое возможно?       — Когда ты вырастешь, я расскажу тебе правду о принце и твоей тётке. А пока знай: не каждая история, которую ты слышишь, правдива. Я был там, когда других не было. Считаешь ли ты меня человеком чести?       — Самым достойным, дядя.       — Тогда стал бы я служить бесчестному?       — Нет.       На том он и оставил всё, хоть это и причиняло ему боль — боль от невозможности говорить правду, — но Джон был сметлив, куда умнее, чем подобает быть мальчику его лет, а значит, со временем узнает всё, что должен. Говорят, бастарды взрослеют быстрее — мир сам их к этому принуждает. И несмотря на любовь, что его здесь окружала, несмотря на то как с ним обращались, для остального мира он по-прежнему оставался бастардом. Поэтому Джон толкал себя вперёд: старался усерднее, был прилежнее в учёбе, упорнее в фехтовании, честнее в своих поступках. Это давало Эртуру утешение: он был строг и требователен, однако плоды этой строгости были видны в самом Джоне — и однажды они понадобятся.       На обратном пути с очередной ежедневной прогулки, когда они неспешно ехали к замку, они увидели людей — и Эртур заметил, как в глазах Джона вспыхнуло волнение: дядя вернулся, война окончена. Ворон с этой вестью прилетел луну или около того назад, но когда именно возвратится дядя — не знал никто, и его приезд застал их врасплох. Пришпорив коней, они подъехали к замку и узнали, что самого Неда разминулись, однако мужи Севера были повсюду.       — Иди, беги к дяде, я сам займусь лошадьми.       — Нет, это долг оруженосца, дядя, — сказал Джон, и они занялись лошадьми вместе.       Войдя в зал, он увидел знамя — чёрные железные заклёпки на бронзовом поле, окружённом рунами — и понял: пришло время покидать это место. Им предстояло отправиться в Долину — и раньше, чем он думал. Его удивило, что никакого желания уезжать у него нет. Но, глядя на то, как Джон бежит к дяде, Эртур ощутил зов собственного долга: честь требовала исполнить клятву — и он её исполнит.       Винтерфелл. 289 год от Завоевания.       Джон Сноу.       С лордом Джоном Ройсом и его сыновьями его познакомили на следующий день после возвращения отца — накануне в честь этого события был устроен пир. Отец позвал его вместе с Роббом, чтобы представить Теона Грейджоя — железнорождённого, взятого на воспитание в дом Старков, дабы предотвратить новое восстание. Мальчик не понравился ему почти с первого мгновения: тот находился здесь заложником, однако при звуке его имени лишь насмешливо скривился.       Отец уложил их с Роббом спать заблаговременно и сообщил, что лорд Джон Ройс прибыл, чтобы забрать его в Долину — начинается его воспитание в другом доме. Несмотря на охватившее Джона воодушевление, что-то внутри подсказывало: его отсылают прочь, заменяют. Он попытался прогнать эти мысли, когда они с дядей подошли к лорду во дворе — бронзовые доспехи того резко выделяли его среди всех остальных.       — Сир Эртур. А ты, должно быть, Джон? — сказал лорд Джон с улыбкой.       — Да, мой лорд, — ответил он, кланяясь вместе с дядей.       — Твой отец убедил меня задержаться ещё на несколько дней, Джон — чтобы ты успел попрощаться с семьёй перед отъездом. Я жду нашего путешествия с нетерпением, парень, однако понимаю, каково это — скучать по близким. Иди, поговори с ними, побудь рядом. Времени познакомиться с моими сыновьями и узнать друг друга у нас будет предостаточно.       — Благодарю вас, мой лорд, — сказал он, и отец улыбнулся, глядя ему вслед, пока он бежал прочь, а дядя, как всегда, следовал за ним.       Следующие несколько дней дались нелегко. Он старался делить время поровну между всеми членами семьи. С Сансой было просто: она расстраивалась, но по-настоящему не понимала, что он уезжает надолго, а не просто в гости. С маленькой сестрой оказалось ещё тяжелее — он знал, что не будет рядом, когда она будет расти. А с Роббом выходило неловко: они с братом никогда не ссорились, никогда не спорили — леди Кейтилин всегда говорила, что они две стороны одной монеты.       Но Робб злился на него за то, что он уезжает, и потому Джон всё больше времени проводил с железнорождённым — что вместе со снисходительными ухмылками старшего мальчика лишь углубляло пропасть между братьями. Теон, казалось, наслаждался раздражением и злостью Робба, каким-то образом их раздувал — и потому из кожи вон лез, лишь бы задеть Джона. И вместо того чтобы хоть как-то сократить растущую меж братьями пропасть, само его присутствие лишь её расширяло.       Если бы не вмешательство леди Кейтилин, Джон мог бы уехать, так и не поговорив с братом по-настоящему, не обсудив отъезда. Каждый вечер Робб поворачивался к нему спиной, и Джон оставался в постели, не имея с кем слова молвить. Всё изменилось, когда их обоих вызвали в солярий леди Кейтилин и отчитали за глупость.       — Вы братья, родная кровь. Я знаю, вам обоим тяжело расставаться — но в ссоре будет ещё тяжелее. Робб, ты ведь знаешь, что будешь скучать по брату — неужели хочешь, чтобы он уехал, не зная об этом?       — Нет, матушка.       — Джон, Теон — наш воспитанник, но не наша кровь. Тебя не заменить — ты же понимаешь?       — Понимаю, миледи.       — Мне жаль, Джон. Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал немного погодя Робб.       — Я тоже не хочу, но должен, Робб. Так договорились. А когда вернусь — стану рыцарем.       — Рыцарем тебе не быть — ты слишком угрюмый, — подколол его Робб.       — Я? Да ты куда угрюмее, — ответил Джон, и они принялись наперебой строить кислые мины.       — А ну выметайтесь, оба. Идите побудьте вместе — скоро ты уедешь, Джон.       Несколько дней они провели с Роббом вдвоём — дрались на деревянных мечах, разыгрывали всех, кого могли, сеяли настоящий беспорядок, будто пытались вместить годы приключений в оставшиеся дни. Накануне отъезда отец зашёл к нему и попросил пройти вместе в богорощу. Он шёл один — дядя Эртур отдыхал перед дорогой, — и когда они сели у сердца-дерева, смотрел, как отец принялся полировать Лёд.       — Часть меня хочет лишь одного — чтобы ты остался здесь, сын, не уезжал на воспитание, а вырос дома. И всё же воспитание в чужом доме было счастливейшей порой моей жизни. Долина — дивное место, и друзья, которых я там нашёл, по сей день мне дороги.       — Я…       — Если ты не хочешь ехать, Джон, я пойму. Нет ничего зазорного в том, чтобы хотеть остаться с семьёй. Если хочешь — будешь оруженосцем у дяди и станешь рыцарем здесь.       — Но лорд Аррен — разве он не сочтёт это оскорблением?       — Возможно, он и расстроится, Джон, но мой приёмный отец поймёт.       — Я хочу остаться, отец. Но и уехать хочу тоже. Хочу увидеть мир, заслужить своё место. Хочу стать рыцарем не только потому, что я оруженосец дяди — хочу заработать это сам.       — Ты заработаешь, Джон. Нисколько не сомневаюсь. Ты моя кровь — помни об этом. Может, у тебя и нет моего имени, но ты есть и всегда будешь моей кровью.       Отец был не из тех, кто легко выражает чувства, и потому, когда он обнял Джона, тот обнял его в ответ ещё крепче. Той ночью ему снились фиолетовые глаза, тёмные волосы и дерево, смеющееся ему вслед, пока он уезжал. Проснувшись утром, он оделся и позавтракал в Большом зале. Сколько времени пройдёт до его возвращения — было неизвестно, но он знал: этот день настанет.       Отец, леди Кейтилин, маленькая Арья, Робб, Санса, его дядя Бенджен, сир Родрик и Жори Кассель, Старая Нэн и Вейон Пуль— отец выстроил весь двор Винтерфелла, чтобы проводить его. Прощаться со всеми было нелегко: Старая Нэн взлохматила ему волосы, Родрик и Жори наказали не посрамить Север. Но как бы тяжело это ни давалось, прощание с семьёй давалось ещё тяжелее.       — Я буду скучать по тебе, сестрёнка. Буду писать и приеду, как только смогу.       — Скучать по тебе, Джон, — сказала Санса, и он повернулся и обнял брата — слов между ними не было: всё было сказано ещё ночью.       — Дядя Бенджен, — произнёс он, и дядя крепко притянул его к себе — оба почти неотличимы в своей чёрной одежде.       — Пиши мне обязательно, племянник. Стена холодная, а письмо от тебя согреет сердце, — сказал Бенджен.       — Миледи, — проговорил он, остановившись перед леди Кейтилин; вышитый ею плащ развевался на ветру.       — Береги себя, Джон. Пиши — и знай, что мы будем скучать, — сказала она, целуя его в лоб. Она не была ему матерью — он это знал, — но обращалась с ним как с сыном, и он гордился бы, называя её так.       — Отец, я…       — Будь здоров, сын. Слушайся лорда Джона и Эртура. Помни, что я тебе сказал.       — Буду.       Он сел на коня, и после того как лорд Джон кивнул его отцу, они тронулись в путь — дядя ехал рядом вместе с сыновьями лорда Джона. Миновав Южные ворота, он оглянулся: брат и сестра махали вслед. Он помахал в ответ, выдавил улыбку и задался вопросом — когда же увидит их снова.       — Не грусти, Джон, — сказал дядя. — Впереди нас ждут приключения, и мы вернёмся.       Джон улыбнулся и отвернулся. Путь лежал впереди — и куда он приведёт, знали лишь боги.