Глава 10. Забытый Дракон

      Королевская Гавань, 292 г. п.З.       Джон Аррен.       После отъезда из Рунного Камня они направились в Гнездо, и Джон был рад снова оказаться дома. Встреча с Недом доставила ему искреннее удовольствие; юный Джон узнал правду раньше, чем тот рассчитывал, — но парень воспринял это хорошо, и, быть может, всё обернётся к лучшему. Правда, он не был уверен, что одобряет решение ехать на Стену, пусть причина для этого и была весомой.       Эймон Таргариен жив и служит мейстером — от этого открытия он был потрясён: как он, подобно стольким другим, мог попросту забыть о существовании этого человека? Джон гадал, что старик припас для своего внучатого племянника, и надеялся, что сир Эртур, когда вернётся, сообщит ему об этом как можно осторожнее. Время в Гнезде оказалось короче, чем ему хотелось, и всё же каждое мгновение там было дорого.       Он видел, как Элейна разговаривает со слугами, лордами и леди, как она и Миранда смеются и шутят. Даже Нестор успел заметить, насколько уверенно держится его дочь, несмотря на юный возраст. Сама Элейна, казалось, лишь коротала время — она веселилась и никогда не скучала, и всё же Джон чувствовал: она мечтает ехать в Королевскую Гавань и встретить брата.       На это он надеялся, но худшего боялся — Лиза не только чрезмерно опекала Роберта, но и отношение её к Элейне так и не переменилось. Однако к тому времени, как они добрались до корабля, радостное возбуждение дочери передалось и ему, и он впервые стал с нетерпением ждать Королевской Гавани.       — Как долго я пробуду там, отец? — спросила Элейна за ужином тем вечером.       — Думаю, несколько лун, моя ягодка. Постараюсь не быть слишком занятым, и Миранда с Марлой будут рядом с тобой. Но, моя любовь, сир Вардис должен сопровождать тебя повсюду — пообещай мне, что позаботишься об этом? — попросил он с тревогой.       — Я никуда не пойду без него, отец. Обещаю, — сказала Элейна, и Джон почувствовал некоторое облегчение — Королевская Гавань с её стервятниками внушала ему немало опасений.       Он был доволен, когда Нестор согласился отпустить Миранду с ними, а то, что её брат, сир Албар, поехал следом, лишь прибавило уверенности в безопасности дочери. Охрану он взял вдвое больше обычного — чтобы у Элейны не возникло никаких неприятностей. Именно дочь сообщила ему, что они входят в Черноводный Залив: запах ударил ей в нос раньше, чем ему, и его рассмешило, как она при этом морщится.       — Идём, нам нужно готовиться — тебе предстоит представиться королю и королеве, — сказал он и засмеялся, когда Элейна и Миранда умчались переодеваться.       Покинув корабль и добравшись до Башни Десницы, они оставили вещи и направились в Тронный зал. Джон был рад видеть, что Роберт по меньшей мере соблюдает видимость исполнения долга в его отсутствие. Радость, впрочем, быстро сменилась раздражением, а затем и гневом — на троне сидела королева.       — Ваша Милость, — произнёс он, выходя вперёд, и наблюдал, как зелёные глаза королевы скользнули с него на двух девушек, быстро остановившись на Элейне — и улыбка, тронувшая её лицо, ему не понравилась.       — Лорд Десница, хорошо, что вы вернулись. Его Милость прибудет через день-два — охота близится к концу, — сказала Серсея, улыбнувшись теперь более сдержанно, хотя не менее неприятно.       — Тогда я поговорю с ним позже, Ваша Милость. Позвольте представить мою дочь, леди Элейну Аррен, и леди Миранду Ройс, Ваша Милость, — произнёс он, когда девушки вышли вперёд.       — Ваша Милость, — сказала его дочь с безупречным реверансом; Миранда повторила то же самое.       — Леди Элейна, как приятно видеть вас в столице. Я с удовольствием покажу вам всё, чем богат этот город, — сказала Серсея.       Джон вздохнул, понимая, что у него не будет иного выбора, кроме как позволить дочери проводить время с королевой.       — Благодарю вас за любезное предложение, Ваша Милость, и принимаю его с великой радостью. Слухи о красоте, изяществе и обаянии Вашей Милости доходили до меня ещё до приезда в Королевскую Гавань, и я не могу представить лучшего проводника по всем её чудесам, — ответила Элейна, и Джон усмехнулся: дочь умела льстить королеве.       То, что королева расцвела от этих слов, лишь яснее показало, что по-настоящему занимает Серсею. Засвидетельствовав своё прибытие, они вернулись в Башню Десницы — Элейна рвалась увидеть новорождённого брата, и Джон знал: больше дня это не потерпит. Жену он застал склонившейся над колыбелью и был рад видеть её в добром расположении духа — хотя, заметив рядом с ним Элейну, испугался, что это ненадолго.       — Любимый, ты вернулся — я так переживала, и Робин так по тебе скучал, — сказала Лиза; он поцеловал её в щёку и склонился над колыбелью: сын не спал и смотрел на него снизу вверх широко открытыми глазами — судя по виду, только что плакал.       — Вернулся, и очень рад видеть вас обоих такими здоровыми. Элейна, поди поздоровайся с братом, — сказал он, поворачиваясь и подзывая дочь.       Нечасто доводилось ему видеть её смущённой, и всё же она подходила медленно, улыбнувшись, когда заглянула в колыбель. Он услышал чей-то сдавленный вздох и обернулся к Лизе — та смотрела на Элейну с улыбкой. Дочь положила ладонь на грудку Роберта, и Джону показалось, что мальчик улыбнулся — сердце его потеплело.       — Роберт, я твоя старшая сестра — Элейна. Как я рада наконец-то познакомиться с тобой, братик. Я так долго этого ждала, — сказала Элейна тихим радостным голосом, шевеля пальцами, пока Роберт пытался схватить их своей крохотной ручкой.       — Мой Робин такой сладкий, такой драгоценный — правда, Элейна? — сказала Лиза, и он видел, как дочь кивнула, не переставая улыбаться.       — Правда, леди Лиза, истинная правда. Смотри, Роберт — подарок, — сказала Элейна, и Джон засмеялся, увидев небольшое прорезывательное кольцо: с одной стороны — белый сокол, с другой — серебряная форель.       — Такой драгоценный, такой достойный наследник, воистину достойный своего имени, — сказала Лиза, и хотя она улыбалась, Джон посмотрел на неё с укором — но смех Элейны заставил его снова повернуться к колыбели.       — Смотри, отец, смотри — ему нравится! — радостно воскликнула Элейна, пока Роберт сжимал прорезыватель в ручках.       — Нет, он поранится — ты хочешь навредить ему, — сказала Лиза, потянувшись к колыбели.       — Конечно нет, и она никогда бы не стала — правда, моя любовь? — спросил он, и Элейна покачала головой, хотя улыбка исчезла с её лица.       Он дождался, пока Элейна ушла к себе переодеться, и только тогда затеял ссору с Лизой — настолько громкую, что, он не сомневался, её было слышно по всей Королевской Гавани. Гнев его едва не вышел из берегов, когда сразу же после ухода дочери жена потянулась к прорезывателю.       — Оставь, оставь — клянусь богами, я отправлю тебя обратно в Риверран этим же вечером! — крикнул он, и рука Лизы отдёрнулась.       — Это опасно, это опасно для моего сына! — закричала Лиза.       — Моего сына. Он мой сын тоже — и, клянусь Семерыми, он будет играть с тем, что сделала для него сестра. Ни ты, ни сам король меня не остановите, — сказал он, и она посмотрела на него.       — Я лишь защищаю твоего наследника, — сказала Лиза.       — От кого, Лиза? Ты думаешь, моя дочь желает зла родному брату? Ты считаешь мою дочь Убийцей Родичей? Подумай, прежде чем ответить, женщина. Хорошенько подумай, — сказал он; голос его повышался, и он чувствовал, что вот-вот потеряет над собой власть.       — Она мне не дочь — откуда мне знать, что у неё на сердце, — сказала Лиза.       — Ты, блядь, только что сама всё видела своими глазами! Клянусь тебе, Лиза, клянусь Семерыми. Элейна приехала сюда повидать брата, и она будет видеть его и проводить с ним столько времени, сколько пожелает. Встань мне поперёк — и узнаешь, насколько я серьёзен, — крикнул он, выходя из комнаты.       Лишь когда из комнаты дочери до него донёсся плач, он пришёл в себя — собрался и вошёл к ней. Элейна лежала на кровати, держа в руках небольшой медальон; слёзы текли по её лицу, а она тихонько говорила с ним.       — Элейна, Элейна, моя любовь, — сказал он, садясь рядом с ней.       — Почему, отец? Почему она думает, что я желаю ему зла? Он мой брат — всё, чего я хочу, это быть рядом с ним, — сказала Элейна, и он крепко обнял её, держа, пока она плакала у него на груди.       — Я знаю. И Лиза тоже знает — обещаю тебе. Ты и Роберт сможете проводить вместе столько времени, сколько захотите. Я даже заставлю Лизу выходить из комнаты, чтобы она тебе не мешала, — прошептал он и почувствовал, как она кивнула.       — Он такой маленький, отец. Ему нужна старшая сестра, которая будет о нём заботиться, — тихо сказала она, поднимая на него взгляд, и он улыбнулся, вытирая ей слёзы.       — Она у него есть. Лучшая старшая сестра, о какой только можно мечтать.       Идя к себе, он покачал головой: хотел спросить её о медальоне — и совсем забыл. Впрочем, был рад, что, когда уходил, ей было немного лучше. Только сев и принявшись разбирать накопившиеся дела, он подумал ещё об одном: Роберт не плакал во время их ссоры — напротив, всё это время был тих как мышь. Отогнав эту мысль, он взялся перебирать письма и просьбы, накопившиеся за его отсутствие, и снова вздохнул: стало ясно, что всё это время, пока его не было, работа просто откладывалась в сторону.       Белая Гавань, 292 г. п.З.       Эртур.       С тех пор как Эртур узнал правду, он замечал в Джоне перемену. Тот всегда серьёзно относился к учёбе и делам. Тренировки — с ним самим и с Сандором — занимали большую часть его дня, а образование под руководством Хеллевега и Ярола было обширным. Эртур, однако, всегда следил за тем, чтобы у Джона оставалось время на радости и на то, чтобы просто быть мальчишкой — насколько это было возможно, — и Джон никогда не казался ему несчастным.       Теперь же в нём появилась особая серьёзность. Он начал больше читать в одиночестве, и это воскрешало слишком много старых призраков, которых Эртур не мог просто так отогнать. Сандор тоже завёл об этом разговор, пока они пили вместе на корабле. Но Эртур выждал, пока они добрались до Белой Гавани: пока братья и сёстры Джона устраивались, они втроём — он, Джон и Сандор — обследовали город.       Они стояли у причалов, осмотрев большую часть того, что Белая Гавань могла предложить. Сандор с удовольствием прошёлся по лоткам и налегал на морепродукты — и это по меньшей мере вызвало у Джона смех: что-то про курицу, что Эртур, видимо, неверно понял. Пока они смотрели на корабли, он жестом попросил Сандора проследить, чтобы их не беспокоили, и повернулся к Джону.       — Как ты? — спросил он, и Джон усмехнулся.       — Хорошо. Чёрт, здесь холоднее, чем я помню.       — Тебе повезло — я родился под солнцем, — сказал он, и оба засмеялись.       — Серьёзно, Джон — как ты? — спросил он уже без улыбки.       — Хорошо, дядя. Жду не дождусь, когда попаду на Стену, снова увижу Бенджена и познакомлюсь с Эймоном.       — Ты в последнее время стал тише, Джон. Ушёл в себя. Твой отец бывал таким же — я любил его, но он перестал быть таким лишь после встречи с твоей матерью. Я бы не хотел, чтобы ты шёл той же дорогой.       — Нет, дядя. Знаю, что может казаться именно так. Но я... я теперь знаю, что мне нужно делать — что я должен делать, — и мне нужно быть к этому готовым, — твёрдо сказал Джон.       — И всё же ты должен оставаться мальчишкой, Джон — радоваться жизни. Пообещай мне, что будешь давать себе передышку и просто наслаждаться ею? — попросил он, и Джон кивнул.       Пир той ночью в Новом Замке был именно таким, какого он и ожидал — с учётом размаха Мандерли, ни первым, ни последним в их жизни. То, что Лорд Белой Гавани то и дело поглядывал на Джона, поначалу тревожило его, но потом он поймал себя на том, что делает то же самое. Джон смеялся и шутил с братом, сёстрами и Уэймаром, а младшая девочка сидела у него на коленях и ела с его тарелки.       Для Эртура это на какое-то время вытеснило все прочие мысли: видеть, как Джон веселится и остаётся тем мальчишкой, которым он на самом деле является, — сейчас это было куда важнее тревог. Они вернулись к нему, когда поутру, за завтраком, он наблюдал, как Джон спаррингует с ним, а затем — с Сандором. Лорд Белой Гавани вышел на балкон и встал рядом, пока Джон уходил от ударов Сандора.       — Он очень талантлив, сир Эртур. Ваша выучка принесла мальчику великую пользу, — сказал лорд Виман.       — Не только моя. Сандор помогал, и он ежедневно спаррингует с сыном лорда Джона и с Микелем и Домериком, когда те приезжают в гости.       — Микель и Домерик? — переспросил Виман.       — Микель Редфорт и Домерик Болтон, — сказал Эртур, когда Сандор выругался, пропустив удар.       — Сын Русе? — удивился Виман.       — Он оруженосец лорда Хортона. Хороший парень, — ответил Эртур с улыбкой.       — Хочу, чтобы вы кое-что знали, сир Эртур — кое-что, что, я надеюсь, успокоит вас, — сказал Виман, и Эртур обернулся к нему.       — Мой лорд?       — Весь Север любил её, сир Эртур. Боги, мои сыновья её боготворили. Не посмотри лорд Рикард на Юг — ему пришлось бы отбиваться от половины Севера, добивавшейся руки леди Лианны. Её сын никогда не найдёт более верного друга, чем я. Север помнит, сир Эртур. Я помню, — сказал Виман, кивнул ему и повернулся, чтобы уйти.       С Эддардом Старком ещё предстоял разговор этим днём, но пока Эртур позволил себе лёгкую улыбку. Белая Гавань — богатство Севера, и иметь её лорда на своей стороне — большая удача, хотя он и сожалел, что узнал об этом лишь теперь.       Поговорив с Эддардом и выяснив, что пока лишь Лорд Белой Гавани посвящён в тайну, Эртур наблюдал, как Джон прощается с братьями и сёстрами. Мысли его обратились к собственному — к сестре, которую он любил, и к брату с сестрой, которых не видел уже долгие годы. Вскоре они двинулись к кораблю и часа через два вышли в море. До Восточного Дозора плыли несколько дней, и когда наконец впереди показалась Стена, Джон уже не мог сдержать восторга.       — Стена, дядя, смотри — это Стена! — воскликнул Джон, указывая на людей наверху, пока они швартовались.       — Просто гребаный лёд, — бросил Сандор у них за спиной, и Эртур видел, как Джон усмехнулся и обернулся к нему.       — Кому-то нужна курочка, — сказал Джон, и Сандор ушёл прочь, бормоча что-то о ненависти к гребаной рыбе; Джон и Эртур не смогли удержаться от смеха.       В Восточном Дозоре они долго не задерживались — посёлок почти ничего не предлагал, а припасы всё равно взяли в Белой Гавани. Купили лошадей и вскоре уже ехали втроём по долгой дороге к Чёрному Замку. Эртуру нравилась эта езда: погода стояла сухая — хоть и жестоко холодная, — а земля под ногами была твёрдой.       И Джон, похоже, был счастлив приближаться к дядям; каждое новое место по пути лишь разжигало его нетерпение. У каждого замка он рассказывал о нём, и Эртур дивился, когда тот только успел столько выучить. Ночи проводили у огня, утрами завтракали и снова трогались в путь.       Одно странное происшествие заставило его думать, что с Эймоном Таргариеном нужно поговорить. Джон рассказал ему о снах, что видел в лагере: ему снилось, что он маленький, бежит по лесу или летит по небу. Хеллевег и Ярол ничего дельного не ответили — хотя он задумывался: не потому ли, что они не вполне понимали, кто такой Джон на самом деле. Так или иначе, он твёрдо решил поговорить с Эймоном, как только доберутся до Чёрного Замка, — и теперь, завидев его вдали, почувствовал облегчение.       — Это он, дядя? — спросил Джон, и Эртур улыбнулся и кивнул; Джон едва не пустил коня вперёд, но остановился под взглядом Сандора.       Пентос, 292 г. п.З.       Варис.       Как хорошо было снова оказаться в Эссосе — тепло солнца, отсутствие городской вони — всё это он ценил. Когда показались стены манса его друга, в груди поднялось радостное волнение: слишком давно они не виделись с Иллирио. Вскоре его провели на террасу, и старый друг поднялся навстречу, обнял и пригласил отобедать.       По этому он тоже скучал — по лакомствам с родины, особенно фруктам, он отдавал должное с большим аппетитом и всё же едва покрыл половину блюд, которые осилил Иллирио. Запив абрикосовый пирог грушевой настойкой, он взглянул на друга и подождал, пока тот тоже закончит. Оба окунули пальцы в чаши с водой.       — Рад тебя видеть, мой друг, хотя твой визит меня удивляет. Я не посылал письма и до сих пор не могу найти детей, — сказал Иллирио.       — Знаю, старый друг. Но на этот раз я явился не из-за них. Другое дело оказалось куда лучше, чем мы могли надеяться, Иллирио, — несравнимо лучше. Я теперь уверен, что он — тот человек, которому нужен трон.       — Лучше Визериса? — спросил Иллирио.       — У него Север, Долина, а при правильных шагах, возможно, и Простор. Визерис не несёт ничего, кроме имени. У Дейерона же есть и это, и более весомые права, и два королевства на его стороне. К тому же рядом с ним — Меч Зари. Нет, мой друг, это тот дракон, которого нам следует поддержать, — сказал Варис с улыбкой.       — Раз так — поддержим. Чего ты хочешь от меня, Варис?       — Золота. Мне нужно больше золота для моей работы, и мне нужна возможность предложить верным домам способ возвыситься — им и Северу. Мне нужна твоя помощь, старый друг.       — Что Север может предложить? — спросил Иллирио.       — По большей части древесину и меха, но лучшего качества — и того и другого, — ответил Варис и наблюдал, как мысли завертелись в голове Иллирио.       — С древесиной я смогу работать. Морской Владыка всегда жаждет её, а здесь, в Пентосе, она обойдётся дешевле, чем из Квохора. Говоришь, хорошая?       — Очень, — ответил он, и Иллирио улыбнулся.       — Лоялистские дома — пусть встретятся с Карлсой в Браавосе.       — Он всё устроит? — спросил Варис, и Иллирио кивнул.       — Устроит. С кем мне иметь дело на Севере?       — С лордом Виманом Мандерли, а через него — с лордом Старком, — сказал Варис, и Иллирио кивнул.       — Пришлю управляющего, чтобы заключить сделку.       Потом они говорили о Дейероне, и Варис видел, как Иллирио становился всё более расположен по ходу дня. Его друг не раз выражал сомнения насчёт Визериса, но оба хотели видеть дракона на троне — пусть и по разным причинам. Для Вариса это было королевство: пусть оно процветает, пусть жизнь простых людей становится лучше. Иллирио же рассуждал прямее — его влекли сами драконы: он чувствовал с ними особое родство, и то, что это помогло бы ему возвыситься, лишь склоняло его на нужную сторону.       — Дети, Варис. Всякий раз, когда я почти нахожу их, они снова исчезают — даже твоим пташкам не хватает быстрых крыльев, чтобы принести мне новость вовремя. Я нанял людей для поисков, но всё напрасно. Стоит ли продолжать? — спросил Иллирио.       — Да, старый друг. Найди их, если сможешь — уверен, король будет рад знать, что его родичи в безопасности.       — Жирный олень всё ещё охотится за их головами? — спросил Иллирио с отвращением.       — Он и лев. Но не получат — а скоро в опасности окажутся уже их собственные головы, — сказал Варис с улыбкой, которую Иллирио разделил.       — Идём, ночь ещё молода, старый друг — надо выпить, — сказал Иллирио, и Варис с удовольствием принял приглашение: это было одно из немногих мест, где он чувствовал себя достаточно в безопасности, чтобы позволить себе такое.       На следующий день он проснулся с нещадной головной болью и усмехнулся, одеваясь. Позавтракал и начал готовиться к следующему отрезку пути. Попрощавшись с Иллирио, он вскоре уже плыл в Браавос: нужно было кое-что проверить — у него имелись подозрения.       Путь до Браавоса прошёл без происшествий и был скучен, и он был рад видеть Титана, когда тот наконец показался на горизонте. Сойдя с корабля, он сначала устроил встречу с Железным Банком, затем направился в таверну — повидаться с некоторыми из своих пташек. Управлять шёпотами из Эссоса было сложнее из-за огромных расстояний, а редкие визиты туда делу не помогали.       Тем не менее он собрал письма и, ожидая вызова от Железного Банка, принялся их читать. Шёпоты в основном касались обычных дел, хотя одно письмо привлекло его внимание: появление Джона Коннингтона было чем-то, что, пожалуй, можно было использовать. То, что Гриффин служит Золотым Мечам, заставило его задуматься, — однако человек этот всегда был верен Таргариенам, а Рейегару в особенности. Это можно использовать, подумал он — и отложил мысль в сторону, когда в дверь постучали.       — Железный Банк примет вас сегодня, — сказал вошедший, и Варис кивнул, следуя за ним к громоздкому внушительному зданию банка.       Внутри ждать пришлось недолго — и он понимал почему: здесь полагали, что он явился по делам короны. Тогда как нет — совсем нет. Усмехнувшись про себя, он занял место и наблюдал, как входят трое. Тихо Несторис оказался единственным знакомым ему лицом. Когда они сели, высокий, худой Тихо посмотрел на него с улыбкой — той, что никогда не достигала глаз: именно этого он и ждал от банкиров.       — Лорд Варис, как приятно вас здесь видеть. Чем Железный Банк может быть вам полезен? — произнёс Тихо голосом тёплым и дружелюбным, хотя сам он таким отнюдь не был.       — Я пришёл с вопросом, Тихо, который меня весьма занимает и на который, я знаю, вы мне всей правды не скажете, — однако я надеюсь, что вот это переменит ваше мнение, — сказал Варис, протянув ему записку.       Варис наблюдал, как Тихо читает донесение, видел тревогу на его лице — тот кивнул кому-то, кого Варис не мог видеть. Затем лихорадочно нацарапал несколько слов на листке бумаги и передал его вошедшему крупному мужчине, дождавшись, пока тот уйдёт, и лишь тогда повернулся к Варису.       — От имени Железного Банка благодарю вас, лорд Варис. Мы не терпим вмешательства в наши поставки, — сказал Тихо.       — Мне это хорошо известно, Тихо. Полагаю, дело будет улажено незамедлительно? — спросил он, и Тихо улыбнулся — на этот раз куда искреннее.       — Весьма незамедлительно, лорд Варис. Итак, ваш вопрос?       — Я полагаю, у дома Таргариенов есть здесь счёт, и счёт весьма немалый? — спросил он, и Тихо прищурился, кивнув. — Вправе ли я предположить, что на этот счёт наложен кровавый замок?       — Лишь наследник дома Таргариенов может получить доступ к этому счёту, узнать о нём подробности или забрать предметы из хранилища, — сказал Тихо.       — Принц Визерис? — спросил он, и Тихо улыбнулся.       — Лишь наследник, милорд.       — Благодарю вас, Тихо. Вы и Железный Банк, как всегда, были весьма любезны. Я сам найду выход, — сказал Варис, поднимаясь, и трое мужчин посмотрели на него прежде, чем тоже встали.       — Если наследник явится, лорд Варис, мы будем обязаны сообщить ему об этом визите, — произнёс Тихо, когда они повернулись к выходу.       — Я бы не ожидал меньшего, Тихо.       Завершив дела, он прямиком направился к кораблю, и после недолгой задержки они вновь вышли в море. На этот раз путь лежал на запад, а не на восток. Он добился всего, зачем приезжал: подтвердил свои подозрения, что Таргариены позаботились обо всём на случай нужды, и теперь ему оставалось лишь встретиться с сиром Эртуром и надеяться, что тот сохранит голову на плечах. Учитывая то, что он собирался сообщить этому человеку, такой исход казался ему куда более вероятным, чем прежде.       Королевская Гавань, 293 год от З.Э.       Барристан.       Начало нового года, как и многое в Красном Замке, отмечалось пышным пиром, и Барристан, стоя и глядя на короля, вновь ощутил отвращение. Тот обжирался едой, вином и женщинами при любой возможности, однако от последнего Барристан обычно был избавлен — стоял снаружи у двери и не был вынужден смотреть. Глядя на то, как Роберт сгребал мясо с тарелки и требовал ещё, Барристан был рад, что сам сумел удержать еду в желудке.       Он видел, что не одинок в этом чувстве: Джон Аррен едва мог смотреть на своего бывшего воспитанника, а королева смотрела куда угодно, только не на мужа. Впрочем, именно то, куда был обращён её взгляд чаще всего, и составляло немалую долю тревоги Барристана. Каждый раз, когда он замечал, как она смотрит на Элейну Аррен, беспокойство его росло.       Барристан, как и всякий, кто проводил хоть какое-то время с королём, знал о его мечте относительно невесты для сына — девушка из Старков для оленя, то, чего он сам в своё время лишился. Соединить два дома любым возможным способом было главнейшим желанием короля. Тайвин Ланнистер же желал совершенно иного; его взор был устремлён на более ценный приз — это стало ясно Барристану, пока он охранял принца.       — Проведи время с девочкой Арренов, Джофф, покажи ей, каков принц, каков лев, — сказала Серсея.       — Мне нет никакого интереса проводить с ней время, матушка. Она скучна и всё время торчит за книгами или рядом с этим хилым ребёнком, — сказал Джоффри, морща лицо.       — Доверься мне в этом, любовь моя, — сказала Серсея.       Поначалу это его удивило: он ожидал, что Тайвин Ланнистер будет искать для внука девушку из Тиреллов. Однако чем больше он об этом думал, тем яснее становилась логика. У Ланнистеров было достаточно золота, а в Просторе хватало умелых воинов — таких как Рендилл и Матис, — и людей там было немало, но Долина превосходила их военной мощью. Рыцари Долины были грозной силой в полном сборе, и для Тайвина они в сочетании с его собственными людьми обеспечили бы военное превосходство, не имеющее себе равных.       И потому ему пришлось наблюдать, как принц разыгрывал из себя невесть кого, а леди Элейну всё настойчивее просили проводить время с этим мальчишкой. Его беспокоило это ради неё самой — принц подавал тревожные признаки, — и всё же куда больше его беспокоило то, что это означало бы для короля. Если Джон Аррен отдаст дочь короне, что тогда будет с Дейероном?       — Мне нужно отлить, — громко объявил Роберт, с трудом поднимаясь, и Барристан взглядом дал Джейме понять, что берёт это на себя.       Идти следом за пошатывающимся королём и без того было непросто, а стоять снаружи у отхожего места, пока тот справляет нужду, было и вовсе унизительно. Будь на месте Роберта кто-нибудь другой, столь долгое отсутствие его бы встревожило, но с Робертом он давно уже перестал беспокоиться.       — Боги, я думал, конца этому не будет. Что ж, похоже, придётся восполнить то, что только что отлил, — сказал Роберт, смеясь, пока они шли обратно в Большой Зал.       Он был рад, что вечер наконец закончился, и удивился, когда Джейме присоединился к нему на пути в Башню Белого Меча. Обычно, когда король был настолько пьян, его брат проводил ночь в постели королевы, и Барристан не понимал, почему сегодня всё иначе. Когда он сел за стол в круглой зале, его удивление возросло ещё больше — Джейме сел рядом, однако два бокала вина в его руке оказались весьма приятным зрелищем.       — Боги, как же я ненавижу эти ёбаные пиры, — сказал Джейме, и Барристан усмехнулся.       — Они не всегда такими были, Джейме, — ответил он.       — Верно, — сказал Джейме с тоской в голосе, пригубив вино.       — А ты вообще помнишь их, Джейме? Те, где Эйерис не присутствовал, где были лишь Рейегар и Элия, где Рейенис пряталась под столом? — спросил он, засмеявшись, когда в памяти всплыл образ этой маленькой девочки — сестры его короля.       — Помню. Я думал, что всё так и будет — что однажды мы увидим королевство именно таким, — сказал Джейме, глядя куда-то вдаль, а затем покачал головой. — Мечта, и не более того, — произнёс он, взял бокал, одним глотком осушил его и поднялся, собираясь уходить.       — Верно. Но лучше, чем та явь, в которой мы живём, — сказал он и увидел, как Джейме чуть заметно кивнул, прежде чем вышел из залы.       Той ночью сон его был безмятежным, и всё же он обнаружил, что мысли не дают покоя. Сначала думал об Элейне Аррен и о том, отдаст ли её отец замуж за принца. Судя по тому, что говорили Эртур и Варис, — нет, но это не прогоняло мыслей прочь. Вскоре, однако, мысли перешли к его брату, и с ними справиться было куда труднее.       В Джейме Ланнистере временами проглядывало нечто — тот молодой, горящий желанием мальчишка, которого посвятили в рыцари и вручили ему белый плащ. Порой он видел на его лице то самое выражение, которое помнил с тех времён, когда наблюдал, как мальчик спаррингует с Эртуром или слушает Белого Быка. Когда он проснулся на следующее утро и они позавтракали, он позвал Джейме поспарринговать, и тот посмотрел на него с удивлением — но за ним крылось что-то ещё, и он вновь увидел того мальчика.       — До трёх, сир Джейме? — сказал он, когда они встали на площадке для упражнений — утренняя тишина была здесь кстати.       — До трёх, — ответил Джейме.       Он двинулся быстро и напрямик, едва не застав того врасплох, однако удар был отражён, и вскоре его самого начали теснить назад. Клинки рассекали воздух без лишних движений, выпады и взмахи достигали цели, даже если их встречал другой клинок. Сколько продолжался их поединок, он не знал, но когда достал Джейме в плечо, победа была за ним.       — В следующий раз, сир Барристан, — сказал Джейме, широко и искренне улыбаясь, и прежде чем он успел ответить, оба услышали хлопки и обернулись — у края площадки стояли две девушки.       — Леди Элейна? — произнёс он; она взглянула на них и перестала хлопать. Оба они с Джейме были немало удивлены, застав её здесь вместе с подругой.       — Простите меня, сиры, но в Рунном Камне я часто просыпаюсь рано, чтобы наблюдать, как спаррингуют Джон и сир Эртур, — сказала она, и сердце Барристана забилось чуть быстрее.       — Они часто спаррингуют, моя леди? — спросил Джейме, и интерес в его голосе был неподдельным.       — Каждое утро и каждый вечер, хотя Джон спаррингует ещё чаще, — ответила она с мягкой улыбкой.       — Неужели? — спросил он.       — Да, сир Барристан. Они с Сандором спаррингуют не реже раза в день, а ещё он часто спаррингует с Уэймаром, и с Микелем и Домериком тоже, когда те приезжают, — сказала Элейна, и в её голосе он уловил лёгкую печаль.       — Тогда мы, должно быть, были весьма бледной заменой, моя леди, — сказал он, и она засмеялась, махнула им рукой и пошла обратно в Красный Замок вместе с подругой и охраной.       — Похоже, наш брат готовит следующего Меча Зари, — сказал Джейме с улыбкой.       — Через несколько лет на него будет интересно посмотреть, не правда ли? — спросил он, и Джейме кивнул, прежде чем они отправились исполнять дневные обязанности.       Стена, 293 год от З.Э.       Джон.       Стена была величественным зрелищем, достойным того изумления, которое она вызывала, но замки вдоль неё — совсем другим делом. Это Чёрный Замок давал понять яснее любого из брошенных укреплений, миновавших по пути. Достаточно было взглянуть на лицо Уэймара, когда тот оглядывал полуразрушенные здания, чтобы убедиться в этом. К счастью, Джон теперь знал наверняка: любые мысли его друга о службе здесь остались далеко позади, и за это он был искренне благодарен. То, что это лишь подтверждало невозможность одного выбора для двух членов его семьи, всё же причиняло боль.       Они с Уэймаром слышали о чести, что можно обрести в Ночном Дозоре, а то, что дядя Джона служил здесь, лишь укрепляло эти представления. Теперь, глядя на это место, он засомневался, а когда поднял глаза и увидел на балконе седого старика, — понял: никакой чести здесь нет. Его двоюродный дед был стар, слеп и заперт в этом холодном месте — забытый дракон, брошенный гнить на Стене, — и это приводило Джона в ярость.       — Джон? — услышал он голос. — Джон, это ты! — радостно воскликнул дядя Бенджен, и Джон улыбнулся как мог, а вскоре уже смеялся — дядя схватил его и поднял над землёй, крепко обняв.       — Дядя Бенджен, — счастливо произнёс он, когда тот опустил его, и смотрел на дядю, видя перед собой человека, которого так хорошо помнил.       — Сир Эртур, — произнёс дядя, и Эртур кивнул, а затем Бенджен снова повернулся к нему. — Что привело тебя сюда, Джон?       — Я захотел навестить тебя, дядя — разве этого недостаточно? — сказал он с усмешкой, и дядя засмеялся, взъерошив ему волосы.       — Да, вполне. Пойдём, поговорим с лорд-командующим и найдём комнаты для тебя и твоих друзей.       Пока они шли к человеку в плаще из медвежьей шкуры, Джон невольно взглянул на балкон и с огорчением увидел, что двоюродного деда там уже нет. Повернувшись, он слушал, как Бенджен рассказывал о жизни на Стене, и после встречи с лорд-командующим им показали их комнаты.       — Знаю, здесь немного, но тепло. И боги, Джон, как же хорошо тебя видеть, парень, — сказал Бенджен, снова обняв его.       — Тебя тоже, дядя. Можем ли мы поговорить, или ты при исполнении? — спросил он, и Бенджен кивнул, а в глазах его мелькнул лукавый огонёк.       — Хочешь взглянуть с вершины Стены? — спросил дядя, и Джон кивнул, прежде чем посмотреть на Эртура.       — Уэймар, почему бы тебе не пойти со мной? Посмотрим, что здесь к чему у основания. Сандор, ты идёшь с Джоном, — сказал Эртур.       Подъём на вершину Стены занял немало времени, и оказавшись там, Джон обнаружил, что идёт по проходу, врезанному в лёд. Маленькие коридоры, вырубленные во льду, где могли идти люди, и бойницы, сквозь которые открывался вид на дикие земли за Стеной. Стоя там и глядя на необозримые просторы внизу, он ощутил себя маленьким и ничтожным.       — Страж на Стене, — сказал Бенджен, и Джон кивнул, бросив взгляд на Сандора, который отступил назад, чтобы никто не помешал их разговору.       — Дядя, у меня были и другие причины прийти к Стене, — сказал он, и дядя посмотрел на него и покачал головой.       — Я надеялся, что ты избавился от этой глупой затеи, Джон. Это не твоё место.       — Что? Нет, я не собираюсь сюда, дядя. Это не мой путь, — сказал он и увидел облегчение на лице дяди.       — Рад это слышать, Джон. Так что же это за причины?       — Я узнал правду, дядя. О том, кто я такой. Кто была моя мать, — сказал он и внимательно изучил лицо дяди, пытаясь понять, знает ли тот, — и почему-то почувствовал облегчение, увидев, что, похоже, нет.       — Я не знал, кто она была, Джон. Каждый раз, когда я спрашивал Неда, он не говорил о ней. Я решил, что ему слишком тяжело, и оставил это. Он, видно, любил её, и говорить о ней причиняло ему боль. Но я рад, что он рассказал тебе, — произнёс дядя.       — Я, дядя… Нед не мой отец. Мой отец — Рейегар Таргариен, моя мать — Лианна Таргариен, — сказал он, и дядя смотрел на него с недоверием, пока не понял, что тот говорит правду, — и тогда впервые в жизни, насколько Джон мог вспомнить, он увидел, как дядя плачет.       — О боги, Лия, — произнёс дядя, и Джон шагнул к нему — тот схватил его и крепко прижал к себе. — Мальчик моей сестры, — повторял дядя снова и снова.       Они простояли так довольно долго, и когда дядя снова посмотрел на него, Джон рассказал ему историю — или столько, сколько знал сам, — добавив, что Эртур или дядя Нед расскажут больше. Когда он упомянул об Эймоне, дядя посмотрел на него, и после недолгого молчания на его лице появилась улыбка, сменившаяся покачиванием головой.       — Ты намерен рассказать ему? — спросил Бенджен.       — Я обязан. Он одинок здесь, дядя, моя семья одинока в этом мире, — тихо сказал он, и Бенджен кивнул.       — Я устрою вам встречу завтра. Ты собираешься добиваться его, не правда ли? Трона?       — Я обязан. Дядя Нед поддержит меня, и Джон Аррен тоже. Эртур говорит, что мы привлечём верных сторонников, и немало людей хотели бы видеть мой дом восстановленным, — сказал он, и Бенджен посмотрел на него с тревогой.       — Я бы сказал тебе не делать этого, попросил бы оставить всё и просто жить своей жизнью, если бы это что-то изменило. Но я вижу теперь, Джон, вижу в тебе — ты сын своей матери, — и улыбка на лице дяди была нежной.       — Дейерон, — сказал он, и Бенджен улыбнулся.       Поговорив с Сандором и найдя с ним общий язык, они спустились вниз. Вскоре Уэймар принялся рассказывать, что они видели и как ужасно это место на самом деле. Ужин в тот вечер был скромным, и всё же Джон наслаждался им — и компанией: Бенджен рассказывал истории о его матери, а Джон слушал, не отрываясь. Он видел, как Эртур разговаривал с несколькими людьми, и большую часть вечера те поглядывали на него, но когда он лёг той ночью, думал лишь о завтрашнем дне и встрече с двоюродным дедом.       Королевская Гавань, 293 год от З.Э.       Элейна.       Брат был болезненным, и всё же для неё он был совершенством. Каждый день, проведённый с ним, она обнаруживала, что любит его ещё сильнее — его улыбку, то, как он тянется к её пальцам. Страшная Рыба смотрела на неё, и Элейна видела, как та ненавидит её присутствие, а особенно — что она рядом с её братом. И всё же медальон, который дал ей Джон, словно действовал: с самого приезда Элейны Лиза Талли не сказала ей ничего значимого.       Хоть она и любила быть рядом с отцом и братом, Королевская Гавань была ей ненавистна: фальшивые улыбки и притворные любезности она научилась распознавать. Положение леди великого дома давало некоторые привилегии и обеспечивало уважение, но как только здесь поняли, что она не наследница и не имеет никакого интереса к игре, она стала никому ненужной. Даже Миранда закатывала глаза, видя, насколько скоро обнаружилась разница.       Девушки, которые прежде набивались в подруги, вдруг потеряли к ней всякий интерес; юноши, что улыбались ей при встрече, вдруг отворачивались. Хотя бы все так делали, думала она, проводя очередной день в беседах с принцем. То, что он был моложе её, не смущало; то, что он постоянно говорил о себе, — тоже: Гарри был точно таким же.       Но то, что он преувеличивал свои достижения, её раздражало. Она видела, сколько сил Джон и Уэймар вкладывают в тренировки, а Джоффри она так и не видела даже с мечом в руках. И всё же он рассказывал ей, какой он умелый, как дядя хвалит его или как сир Барристан считает его вундеркиндом. Она видела, как фехтуют оба этих человека, и очень сомневалась, что кто-то из них когда-либо говорил Джоффри о мечном мастерстве.       — Весьма впечатляет, мой принц. Уверена, ваш отец гордится вами, — сказала она, когда он перешёл к рассказу о своей ловкости с арбалетом.       — Да, отец говорит, что я буду охотником лучше даже него, — сказал Джоффри, широко улыбаясь.       Учитывая, что король вернулся ни с чем с той охоты, когда они приехали, она не считала это великим достижением. Попрощавшись с Джоффри, она шла обратно к своим покоям, когда увидела человека, которого недолюбливала больше всех остальных, — тот шёл ей навстречу. Мизинец. Она слышала, как люди называли лорда Бейлиша, и ей было забавно смотреть на свои руки и шевелить мизинцем при одной мысли о нём. От его фальшивых улыбок и слащавых любезностей у неё кожа шла мурашками, а запах мяты, неизменно витавший за ним, почти вызывал у неё тошноту.       — Леди Элейна, вы только что были с принцем? — спросил Мизинец.       — Да, лорд Бейлиш. Вы от моего отца? — спросила она, и он покачал головой.       — Нет, но я как раз направляюсь к нему. У нас заседание Малого Совета, — сказал Мизинец, однако не сделал ни шага, чтобы уйти.       — Не стоит из-за меня опаздывать, милорд, — сказала она, улыбнувшись, но тот по-прежнему не двигался с места.       — У меня есть время, моя леди, а вы и я едва имели возможность поговорить, — сказал он, улыбнувшись чуть шире, хотя всё так же фальшиво, и Элейна задалась вопросом, не догадывается ли он, что она его избегала.       — Я была очень занята, милорд: чай с королевой, прогулки с принцем, и Робин занимает большую часть моего времени, — сказала она и увидела промелькнувший в его глазах огонёк.       — Робин, такой милый мальчик. Должно быть, приятно, что вам не нужно так тревожиться о Долине, теперь, когда ваш брат здесь.       — Очень приятно, милорд. Леди не пристало управлять таким местом, не правда ли? — спросила она и увидела, как его глаза дрогнули — он пытался угадать, какой ответ ей понравится, что она замечала и прежде в его разговорах с большинством людей.       — Думаю, нужная леди способна управлять любым королевством, леди Элейна, — сказал он, и она широко улыбнулась, дав ему то, чего он добивался.       — Благодарю вас, милорд, но я думаю, лучше, когда брат может обращаться ко мне, когда пожелает. В конце концов, он наследник.       — Воистину так. Приятно было поговорить с вами, леди Элейна. Надеюсь, у нас будет ещё один случай до нашего отъезда, — сказал он, поцеловав её руку.       — Я тоже, милорд, — солгала она и пошла прочь.       Она любила отца, по-настоящему любила, но не понимала, почему он держит этого человека так близко. То, что он также назначил его мастером над монетой, было для неё загадкой. Страшная Рыба при упоминании Мизинца тоже совершенно менялась: оживлялась и казалась счастливее — и Элейна задавалась вопросом, не из-за дружбы ли это.       Она замечала за собой нечто похожее, когда речь заходила о Джоне: одно лишь упоминание дружбы с ним заставляло её слегка оживиться. Отец говорил, что Мизинец воспитывался у Талли. Но даже если это так, мужчина ей всё равно не нравился, и она ему совершенно не доверяла. Большинство людей здесь лжецы, думала она, а уж он превзошёл в этом почти всех. Войдя в свои покои, она увидела на столе записку и вздохнула: завтра снова чай с королевой, и не впервые Элейна поймала себя на тоске по дому.       Она облачилась в лучшее платье и в сопровождении охраны отправилась в покои королевы. Её впустили сразу же, как только она пришла. Королева сидела с бокалом вина в руке, и улыбка появилась на её лице лишь тогда, когда она увидела взгляд Элейны.       — Элейна, милочка, прошу, садись, — сказала Серсея, и Элейна послушалась.       — Ваша Милость, — присела она в реверансе, прежде чем сесть.       — Полагаю, ты скоро покинешь нас, маленькая соколица. Это меня весьма огорчает, — сказала Серсея, хотя Элейна не заметила в ней ни малейших признаков огорчения.       — Мне нужно вернуться к урокам, Ваша Милость, и хоть мне будет очень не хватать столицы и людей здесь — вас в особенности, — мне кажется, пора снова увидеть своих друзей, — сказала она, хотя по-настоящему имела в виду лишь последнее.       — Несомненно, маленькая соколица. Я очень надеюсь, что ты снова навестишь нас. Джоффри так наслаждался вашими прогулками, — сказала Серсея, глядя сквозь неё.       — Я тоже, Ваша Милость. Быть сопровождаемой наследным принцем было честью, которой я не ожидала; быть сопровождаемой столь обаятельным и истинным принцем — мечтой, о которой я лишь грезила, — сказала она, и улыбка мгновенно озарила лицо королевы — эту Элейна сочла искренней.       — Мне весьма приятно это слышать, — сказала Серсея.       Она была рада, когда чаепитие наконец завершилось. Разговоры с Серсеей текли то плавно, то резко меняли русло, и стоило уделить им недостаточно внимания или выказать недостаточно почтения — всё принимало странный оборот. Первое их чаепитие вышло каким-то тягостным: уходя, Элейна была почти уверена, что ей угрожали. Настолько уверена, что на следующей встрече извинилась за усталость и нервозность после прошлого раза, сославшись на то, что была ошеломлена от чаепития с королевой.       Серсея с жадностью это приняла и с тех пор стала куда приветливее — особенно когда Элейна поубавила пыл в рассуждениях и суждениях. По сути, она разыграла роль простушки, и Серсея это приветствовала — даже порой отпускала колкости и шпильки, которых простушка ни за что бы не поняла. Позволять некоторым из них скользить мимо было нелегко, но она последовала совету отца и надела здесь маску.       Теперь она прощалась с братом, и слёзы сами навернулись на глаза: до следующей встречи с Робертом пройдут луны, и к тому времени он так изменится. Она наклонилась, поцеловала его в лоб и прошептала, что любит его; улыбнулась, когда он потянулся к её волосам, и лишь потом заметила прорезыватель у его руки. Попрощалась со Страшной Рыбой, которая, судя по всему, была рада её отъезду, и с раздражением отметила, что проводить её явился Мизинец.       — Увидимся на твои именины, мой маленький соколёнок, — сказал отец и поцеловал её в щёку, а она улыбнулась.       — Я люблю тебя, отец, — сказала она, когда они обнялись, и услышала, как он тихо шепчет то же самое в ответ.       Она махала с палубы корабля, а потом вместе с сиром Вардисом и сиром Албаром спустилась в каюты. Оба рыцаря, казалось, радовались возвращению в Долину не меньше её самой, и вскоре запах города больше не настигал их. После ужина Элейна ушла в каюту и, лёжа в постели, надеялась скорее увидеть друзей — и гадала, вернулся ли уже Джон из своей поездки.       Стена, 293 г. от З.Э.       Эймон Таргариен.       Дни на Стене сливались в одно целое — рутина, а при любой рутине рано или поздно начинаешь мечтать о чём-то, что её нарушит. Для Эймона же визит племянника Бенджена Старка в обычных обстоятельствах вряд ли стал бы таким событием. Однако этот племянник приходился ещё и племянником сиру Эртуру Дейну — и это было уже другое дело: Эймон с нетерпением ждал разговора со знаменитым рыцарем.       У сира Эртура были ответы на вопросы Эймона, однако рыцарь так и не пришёл к нему, и это всё сильнее раздражало Эймона. Тем более — когда за ужином он узнал, что рыцарь ходил беседовать с сиром Аллисером и сиром Джаремом и что они вместе с верными людьми, присланными сюда, провели некоторое время. Почему они, а не он? — размышлял Эймон, отходя в ту ночь ко сну.       Наутро, после завтрака, он уже собирался послать Четта к сиру Эртуру, когда сам Бенджен Старк, рыцарь и племянник явились к нему. Эймон обрадовался, что тот пришёл, однако разговор, которого он желал с сиром Эртуром, требовал беседы с глазу на глаз. Он уже намеревался предложить нечто в этом роде, когда заговорил юноша — и Эймон понял, что перерыв в рутине оказался именно таким, о каком он давно мечтал.       — Мейстер, простите, что говорю напрямую. Я так долго репетировал это в голове, снова и снова подбирал слова — и в конце концов понял: лучше всего простая правда, — произнёс Джон Сноу, и Эймон кивнул.       — Так оно часто бывает, парень, — сказал он с улыбкой.       — Меня зовут не Джон Сноу, мейстер. Моё имя — Дейерон Таргариен. Я законнорождённый сын Рейегара и Лианны Таргариен, — произнёс мальчик, и Эймон почувствовал, как улыбка сама собой расцветает на его лице. Он жив. Дитя выжило.       — Племянник, это правда ты, — сказал он и услышал, как перехватило дыхание у всех в комнате. — Иди ко мне, дай взгляну на тебя, мой мальчик.       Держа мальчика в объятиях, он чувствовал под одеждой крепнущие мышцы — юноша усердно работал во дворе, и это сослужит ему добрую службу. Пальцы нашли длинные прямые волосы, доходившие до шеи, а затем коснулись лица племянника. Он ощутил скулы, нос, губы — всё родное, всё от его семьи, — и всё же угадывались в них иные черты, и Эймон задался вопросом: достаточно ли их вместе с рассказанной историей?       — Ты не в опасности? Сир Эртур, племянник в безопасности? — тревожно спросил он.       — Он мой принц, — ответил Эртур, и Эймон усмехнулся.       — В этой комнате лишь один принц — принц, который был обещан. Наш король Дейерон Таргариен, третий сего имени. Юный Дракон и Добрый — ты должен быть и тем, и другим, племянник, ибо все наши надежды покоятся на тебе, — сказал он и снова обнял мальчика.       Он сел и слушал, как сир Эртур рассказывает о падении их семьи и о том, как они берегли её последнюю надежду. Когда рыцарь поведал, что намерены короновать мальчика, что Север и Долина уже на их стороне, Эймон был потрясён. Одно дело — узнать, что мальчик выжил; то, что они зашли так далеко в своих приготовлениях, превосходило самые смелые его мечты.       — Я молился, что ты жив, однако когда пришли вести о том, что сир Эртур оставил наше дело, я решил, что тебя нет в живых, — сказал он, подняв руку, когда сир Эртур шевельнулся в кресле. — Я знаю, сир Эртур — вы были и остаётесь верны; я лишь говорю о том, во что тогда верил.       — Дядя, лорд Рид сказал Эртуру, что мне нужно приехать сюда — что у тебя есть что-то для меня? — произнёс Дейерон, и Эймон улыбнулся.       — Есть, но всему своё время: сперва мне есть что поведать — и я поведаю.       Он рассказал им о письмах — о замыслах и надеждах, о которых в них писал Рейегар. О том, как он встретил Лианну и какой была их любовь, — а потом посмотрел на племянника, рассказывая о том, на что они надеялись для него.       — Ты был принцем, который был обещан, принцем, в котором нуждалось королевство. Эйгон, твой брат, родился больным — от Эйериса это скрывали, и королевство не знало; Пицеля не подпускали к младенцу, однако боялись, что тот не доживёт до зрелости. Королевству нужен был наследник, а Элия не могла родить ещё одного ребёнка — тогда вмешались судьба и бог любви: то, что началось как необходимость, стало чем-то искренне желанным, — сказал Эймон и почувствовал, как рука племянника потянулась к его ладони.       — Они правда любили друг друга? — тревожно спросил племянник.       — Сир Эртур, без сомнения, расскажет тебе правду об этом, но у меня есть несколько писем, написанных рукой твоего отца — думаю, они развеют любые сомнения, — ответил Эймон и почувствовал, как мальчик успокоился.       — Лорд Рид? — произнёс Эртур, и Эймон улыбнулся, поднялся и направился к кровати; сир Эртур подошёл помочь сдвинуть её, а затем поднял половицу.       Он позволил рыцарю нести сундук, а сам взял меч — пусть укрытый тканью, форму его было легко угадать.       — Королю нужен меч, и твоё обучение следует приспособить к особенностям этого клинка, — сказал он, снимая покров.       — Это… — начал Эртур, и Эймон кивнул, передавая меч племяннику.       — Тёмная Сестра — клинок самого Рыцаря-дракона, — произнёс он.       Он попросил Эртура подать сундук, открыл его, достал связку писем и передал их племяннику: почерк отца был ясно различим, и лишь одно письмо оставалось запечатанным.       — Письма твоего отца. Последнее, полагаю, адресовано тебе, — сказал он. Было видно, что племянник хочет вскрыть его — но пока сдержался.       — Благодарю тебя, дядя, — произнёс Дейерон, и Эймон подозвал его к последнему предмету в сундуке: бронзовые завитки — единственные отметины на его серебряной чешуе.       — Много лет назад мой родич был здесь лорд-командующим. Однажды он уехал один и направился к Твердыне Ночи — пропал больше чем на луну, а когда вернулся, привёз с собой вот это, — сказал он, доставая яйцо.       — Это яйцо дракона! — воскликнул Дейерон взволнованно.       — Нет, племянник. Это твоё яйцо дракона, — сказал он, и когда племянник коснулся яйца, Эймон почувствовал тепло и движение внутри — улыбка его засияла, пока в голове звучали слова Бриндена.       — Принц, который был обещан, пробудит драконов из камня, Эймон. Я оставляю это тебе на хранение — до того дня, как он придёт за ним, — сказал Кровавый Ворон.