Глава 13. Моё сердце принадлежит тебе.

      Винтерфелл, 295 год от З.Э.       Нед.       Санса уехала лишь несколько дней назад, а по замку уже ощущалась её нехватка. К удивлению, острее всего это чувствовала Арья — пусть и не по тем причинам, о которых можно было бы подумать. Без Сансы всё внимание септы Мордейн сосредоточилось на Арье, и Нед усмехнулся, увидев, как его маленькая дикая волчица закатила глаза, едва они закончили завтракать. Кэт тоже скучала по дочери и с головой ушла в заботу об Арье, хотя — в отличие от стараний септы — это его дочь ценила куда больше.       Жена никогда не стала бы намеренно обделять кого-то из его детей, и всё же было ясно: к старшей дочери и второму сыну её сердце тянулось чуть сильнее. Рикон, как младенец, пожалуй, получал больше всех внимания, но несомненно — лицо Кэт светлело особо, когда она смотрела на Брана или когда Санса пела и хвасталась вышивкой. Робб много времени проводил с ним, с приёмными братьями и учился быть тем лордом, которым ему предстояло стать, а потому они с Кэт порой по нескольку дней не находили возможности по-настоящему поговорить.       Не то чтобы она любила его меньше — просто так выходило, что она была ближе к Брану, нежели к их первенцу. Прогуливаясь от богорощи, Нед заметил, что Кэт разговаривает с Браном. Второй сын, без сомнения, вновь попался за лазаньем, и Кэт одновременно бранила и улыбалась ему. Он увидел, как сир Родрик гоняет Робба и Дарина Хорнвуда, Торрхен Карстарк нетерпеливо ждёт своей очереди, а Теон стоит в стороне с недовольным видом.       — Милорд, — произнёс Джори, шагая ему навстречу, и Нед заметил решительность в шагах капитана стражи.       — Джори?       — Всадники, милорд. Магистр, о котором говорил лорд Виман, прибудет в ближайшие несколько часов.       — Хорошо. Выставьте почётный караул, я предупрежу семью.       Он подозвал Кэт, сообщил ей новость и наблюдал, как она торопливо уводит Робба и Брана в дом. Их подопечные последовали за ними, а Теон незаметно улизнул куда-то в сторону. Нед отправился в замок сам, быстро переоделся в более подобающее одеяние — и уже через два часа стоял в ряд с семьёй, встречая человека, который столь много сделал для Севера. То, что он делал это ради Джона, вызывало некоторые опасения, и Нед хотел поговорить с Иллирио Мопатисом, чтобы выяснить, почему тот так заботится о его племяннике.       Сани, на которых тот прибыл, принадлежали Виману, а число людей, которых магистр привёз с собой, было огромным. Что до самого магистра — Нед считал Вимана самым тучным человеком, которого когда-либо видел; похоже, Иллирио вполне мог поспорить с ним за это звание.       — Лорд Старк, — произнёс Иллирио, остановившись перед ним.       — Магистр Иллирио, рад наконец познакомиться с вами. Позвольте представить вам мою супругу.       — Леди Старк, истинная честь для меня.       — Мой сын и наследник Робб.       — Лорд Робб.       — Мой сын Брандон и дочь Арья, — сказал он, и магистр приветствовал обоих, а затем взглянул на него с лёгким недоумением.       — Я полагал, их больше, лорд Старк. Младший сын и старшая дочь — Санса, кажется, назвал её лорд Виман?       — Мой сын отдыхает, магистр, а дочь гостит у родственников в Долине, — ответила Кэт, и магистр улыбнулся, кивнув.       — Разумеется, миледи.       Иллирио проводили в его покои — лучшие, что мог предложить Винтерфелл, — а вечером устроили в его честь пышный пир. Нед был рад, что настоял на лучших блюдах северной кухни, и благодарен Виману, который предупредил его, сколь велика страсть гостя к еде. Помимо того, что наблюдать, как тот набрасывался на угощение, было достаточно, чтобы у самого Неда пропал аппетит, Иллирио оказался одним из самых обходительных гостей, когда-либо принятых в Винтерфелле.       Магистр был обаятелен и весел; даже Кэт, никогда особо не жаловавшая Эссос, слушала его рассказы о Морском Владыке и принцах Пентоса с нескрываемым интересом. Когда речь зашла о рабстве, оба почувствовали отвращение — однако магистр заверил, что сам не держит рабов, кроме как для видимости, чего никто из них не понял.       — Мои слуги получают справедливое жалованье, лорд Старк, спросите любого — они подтвердят. Но Эссос, за исключением Браавоса, — рабовладельческая экономика. Культура, люди, великие города — всё это требует определённого порядка, и потому я разыгрываю представление, давая им то, чего они ожидают.       — Вы не считаете это бесчестным? — спросил он, и магистр засмеялся.       — Куда менее бесчестным, чем быть рабовладельцем, лорд Старк, — ответил Иллирио, и Нед кивнул.       Что этот человек не танцует, должно было быть очевидно, и всё же Кэт предложила. Иллирио с самоиронией пошутил о том, почему не может — или не стал бы — так позорить её. К тому времени, как Нед добрался до постели, они с Кэт пришли к единому выводу: каким бы ни был внешний облик Иллирио, по сути он во многом напоминал Вимана. Оба играли на производимом впечатлении, позволяли людям составлять собственное мнение о себе — а затем работали в рамках этих ошибочных суждений.       — Думаю, он хороший человек, Нед. Ты видел, какие подарки он преподнёс детям? — сказала Кэт, распуская волосы.       — Да, дорогие, бесспорно, — ответил он, наблюдая, как жена забирается в постель.       — Верно, но каждый — такой, который им понравится, Нед. Будь то от Вимана, из собственных сведений или от кого-то ещё, он знал, что придётся по душе нашим детям. Совсем как сам Виман, когда приезжает в гости. Большинство лордов дарит то, что выглядит красиво, а не то, что порадует детей.       Он улыбнулся — и все мысли о магистре растворились, когда они с женой потерялись в объятиях друг друга. Нед отгонял тревоги мира, как всегда делал это, почувствовав её губы на своих. Проснулся он рано следующим утром и, пока Кэт одевалась, отправился завтракать. Подходя к Большому чертогу, услышал доносившийся оттуда смех.       Войдя, он понял его причину — и на его лице появилась улыбка: Арья каким-то образом развлекала магистра, и тот громко хохотал, глядя на его дочь. Нед присоединился к ним, и вскоре сам с удовольствием завтракал вместе с ними. Когда пришла Кэт, а затем она и дети ушли на ежедневные занятия, он и магистр прошлись по двору Винтерфелла. Иллирио попросил показать замок и, стоило Неду упомянуть богорощу, словно почувствовал к ней особое притяжение.       — Чардрево — впечатляющее дерево, лорд Старк. Я видел одно в Белой Гавани, по дороге мы останавливались у другого, но это... это нечто иное, — произнёс Иллирио, и в его голосе звучало не меньше восхищения, чем в словах.       — Да, магистр, — согласился Нед, всегда думавший так же.       — Иллирио.       — Тогда вы должны называть меня Недом, — сказал он, и магистр улыбнулся и кивнул.       — Не сомневаюсь, что у вас есть вопросы, Нед. Спрашивайте, я отвечу на всё, что смогу.       — Ваша помощь, Иллирио. Север ценит её, и мой племянник тоже оценит — но простите за прямоту: почему? — спросил он, и магистр засмеялся.       — Я так люблю Север — лорд Виман тоже прямолинеен, и я очень это ценю. Знаете ли вы, что много лет назад я встретил молодого человека — много моложе меня, но поразительного человека. Человека, о котором я понятия не имел, что он принц, и потому принял его за торговца из Лиса, — произнёс Иллирио, и в его голосе послышалась печаль.       — Рейегар? — спросил он, и Иллирио кивнул.       — Рейегар. Мы говорили, беседовали о многом — о пророчестве, лорд Старк. Этот юноша знал о пророчестве. Азор Ахай, обещанный принц — о, он думал, что ему суждено сразиться с каким-то великим злом, и, может быть, так оно и есть. Но это значит больше, куда больше, — сказал Иллирио с грустью. — Но это история для другого раза.       — Значит, вы встретили Рейегара и теперь хотите поддержать его сына? — спросил он, и Иллирио посмотрел вдаль, прежде чем ответить.       — Несколько лет спустя я встретил другого вестеросца — человека, которого отправили в Волантис искать невесту принцу. Того, чей сын теперь сидит на троне.       — Стеффон Баратеон... вы встречали отца Роберта? — произнёс Нед, поражённый.       — Я и моя младшая сестра Серра гостили в Волантисе, когда лорд Стеффон искал там невесту для того самого принца. Мы разговорились, нашли общий язык, и Стеффон — а особенно леди Кассана — и Серра сблизились. Сестра была красавицей, понимаете... О, уверен, вам лучше других известно, каково иметь сестру, у ног которой падают мужчины, — и Серра была именно такой. Но её не привлекало то, что большинство мужчин могло предложить, и я чувствовал, что мало кто был её достоин.       Нед невольно подумал о Лианне — она была такой же: женщина, которую мог бы иметь любой, но в конце концов желавшая лишь одного.       — Мы говорили о принце, о том, как он искал невесту и как не нашёл никого подходящего среди Старой Крови. По правде сказать, Нед, я поначалу относился к этому несерьёзно — в моих глазах ни один мужчина не был достаточно хорош для Серры. Однако чем дольше мы говорили, тем яснее становилось: принц, которого они имели в виду, — тот самый молодой человек, который так поразил меня. Мы договорились встретиться, приехать и посмотреть самим — Стеффон и Кассана были уверены, что нашли идеальную невесту. Я даже купил шута, который рассмешил их, — для их второго сына, который, по их словам, никогда не смеялся.       — Но они погибли, так и не успев сделать предложение? — сказал Нед.       — Все умирают, лорд Старк. Они, моя сестра и вскоре сам Рейегар. Я тонул в горе — уверен, как и вы в своём. А потом однажды получил послание от Красных жрецов — послание словами моей сестры. «Драконы должны возродиться, и ты обязан помочь им. Азор Ахай близко».       Нед смотрел на него, ожидая увидеть слепую преданность или безумие, — но ничего подобного не было. Магистр говорил ясно и правдиво.       — Я встретил человека, которого считал братом. Человека, достойного моей сестры, — а боги сговорились, чтобы лишить их обоих сына, который мог бы родиться, того Азор Ахая, который был им предназначен. Но боги действуют непостижимыми путями, Нед, и хотя он не сын моей Серры — он сын Рейегара, и я верю: Дейерон — обещанный принц. Поэтому я сделаю всё, чтобы посадить его на трон, даже если это будет стоить мне золота и крови.       Лорат, 295 год от З.Э.       Оберин.       Он искал одновременно детей Таргариенов и ответы на загадку, которую не мог разрешить. Год после рождения Лорезы он проводил в Эссосе лишь наездами, уделяя больше внимания второму, нежели первому. Звездопад, Башня Радости — он побывал в обоих местах и нашёл лишь могилы и новые тайны. В башне он не обнаружил ничего по-настоящему весомого — и всё же чувствовал: здесь произошло нечто большее, чем он знал.       В Звездопаде он встретился с Ульриком и заметил, что тот уже не так крепок, как прежде. Он предложил послать Майлза поговорить с ним, но лорд Звездопада отмахнулся. Оберин заговорил о племяннике Эртура, наблюдая при этом, как фехтует другой племянник. Ульрик, судя по всему, одинаково гордился обоими и не давал повода усомниться в своих словах, пусть явно испытывал отцовскую привязанность к молодому Неду. Говоря об Эшаре, он делал это с той же печалью, с какой сам Оберин говорил об Элии. Единственное, что бросилось в глаза, — странная сдержанность, когда речь зашла о том, что у старика хотя бы осталась частица сестры — живая. Ульрик кивнул, но без той теплоты, которую сам Оберин проявил бы в подобных обстоятельствах.       Это не приближало его к разгадке мучившего сомнения, и вскоре он вновь вернулся в Эссос — по давно остывшим следам. Он оставлял людей, нанимал бывших товарищей по отряду — и всё же даже они не могли приблизиться к Таргариенам. Всё, что ему было известно, — дети живы, и он клял себя и Дорана за то, что не приставили охрану поближе; слова брата по-прежнему звучали у него в ушах.       «Если Паук узнает, что дорнийцы в Браавосе, толстый олень найдёт их, Оберин. Шесть лет они были в безопасности у сира Уиллема без нашего вмешательства — так и останутся».       Но не остались. И теперь, шесть лет спустя, они по-прежнему не знали, где дети, а он не стал ни на шаг ближе к тому, чтобы найти их или разгадать тревожившую его тайну. Сир Эртур был человеком долга — это было ясно уже по их кратким встречам в Долине. Рейегар приказал — Эртур подчинился; но когда всё переменилось, переменился и он, и это не вязалось. Почему он не отправился на Драконий Камень к королеве? Почему не ушёл на восток с её детьми? Почему никогда не искал их? Или всё же искал — и Эртур просто хитрее, чем казалось?       Нынешняя поездка изначально была вовсе не о детях. Он приехал в Норвос с племянницей и дочерьми, чтобы навестить Мелларию. Арианна жаждала и путешествий, и встречи с матерью, а Оберин, лучше всех знавший Эссос, был единственным, кому Доран доверил свою наследницу. Именно в последнюю ночь там он услышал рассказ — и тот вынудил его немедленно менять планы. В Дорн он не возвращался. Путь лежал в Лорат.       «Почти четыре тысячи человек, да ещё корабли — что вестеросцам делать с наёмничьей компанией, ума не приложу».       «Компания Морского Змея — странное название».       «Даже люди из Золотых Мечей уходят к ним».       «Интересно, каковы их планы?»       Проведя время с Мелларией и дав Арианне возможность побыть с матерью столько, сколько удавалось, они вернулись на корабль и вместо того, чтобы взять прямой курс на Дорн, направились к Островам. Арианна и его дочери встретили крюк с радостью: племянница была рада увидеть ещё больше этой странной чужой земли, а дочери всегда с удовольствием узнавали новое и набирались разного опыта. Он любил думать, что они переняли это от него — ведь сам он всегда стремился увидеть и узнать больше, чем большинство людей.       «Большинство людей живут и умирают там, где родились. Я не хочу быть большинством», — говорил он им.       Его дочери восприняли это как руководство к жизни, и хотя Дорн был им всего дороже, они никогда не смирились бы с жизнью, такой же, как у большинства. Сам Оберин бывал в Лорате лишь однажды — мельком, ещё в молодые годы. Сюда он приехал не искать детей Таргариенов — он знал, что их здесь нет, — и всё же, когда корабль причалил, задался вопросом. Уж не вошли ли они в эту компанию? Не начал ли кто-то другой игру фигурами, которые его брат считал своими?       Три дня ушло на то, чтобы добраться до Компании, — и назвать увиденное впечатляющим значило ничего не сказать. Люди, составлявшие её силы, были разнообразны, если не сказать больше: дотракийцы, Безупречные, вольные люди Эссоса, бывшие бойцы ям, браавосийцы, освобождённые рабы и вестеросцы. Но больше всего внимания Оберин уделил тренировкам — эти люди готовились не к сражениям в Эссосе. Они смотрели в сторону Вестероса.       Когда он увидел корабли, длинные серебристо-золотые волосы и серо-зелёные глаза человека, командовавшего ими, понял, что не ошибся. Морской конёк на борту лишь подтвердил: перед ним был Бастард из Дрифтмарка. Оберин решил, что самое время попытаться войти в Компанию. Он заметил взгляд, который бросил на него Ауран, почувствовав его присутствие, — и улыбнулся выдержке молодого человека. Впрочем, у того, пожалуй, и не было причин тревожиться: вряд ли Оберин стал бы делиться этой встречей с толстым оленем.       — Принц Оберин, приятная неожиданность, — произнёс Ауран с достаточно искренней улыбкой.       — Бастард из Дрифтмарка, — ответил Оберин, и в его словах не было ни капли злобы.       — Что привело вас так далеко от Дорна, мой принц? — спросил Ауран.       — Моя племянница хотела навестить мать. На обратном пути из Норвоса я услышал странную историю — о людях при оружии под интересным флагом.       — Эссос полон подобных историй, мой принц, — сказал Ауран, и Оберин не сдержал усмешки.       — Бесспорно, Ауран — и всё же эта оказалась правдой, — сказал он, теперь изучая собеседника пристальнее.       — Вы пришли узнать, чем занимается Компания, мой принц? Или кто за ней стоит? — спросил Ауран.       — И то и другое, — ответил он: притворяться не имело смысла.       Ауран пригласил его на ужин, и Оберин принял приглашение. Оказалось, у молодого человека был весьма неплохой особняк — купленный или подаренный. Ещё один кирпич в стену улик, которые предстояло разгадать. Велариены многое потеряли при Роберте и Джоне Аррене — земли урезали, власть отобрали, а затем им ещё пришлось преклонить колено перед угрюмым братом оленя, что лишь прибавило позора.       И всё же им каким-то образом удалось возвыситься — а если они действительно несли расходы на это предприятие, то куда выше, чем следовало бы. Оберин пил хорошее вино и говорил о пустяках, позволяя Аурану самому предлагать сведения, когда тот сочтёт нужным. Но тот большей частью держал рот на замке. Он открывался охотнее, когда с ним говорили Арианна и Нимерия — мужчины, какими бы они ни были, всегда охотнее говорят, когда стараются произвести впечатление на красивую женщину.       На следующее утро он поговорил с дочерью и выяснил: Ауран сказал что-то, раздражившее его племянницу, но впечатлившее Нимерию настолько, что та провела с ним ночь. Однако даже под вниманием его дочери тот держал язык за зубами, когда речь заходила о тайнах.       — Мужчина хорошо владеет языком, отец. К счастью, я нашла ему другое применение, — сказала Нимерия за завтраком; Оберин краем глаза заметил, как Арианна скривилась, а сам погрузился в размышления, почти не слушая.       На следующий день его пригласили сопроводить Аурана при осмотре казарм. Все притворства, что он не причастен к Компании, были теперь отброшены, и Оберин задумался: это самонадеянность — или же Аурану просто нечего скрывать? Компания издали — ещё не вся правда о её численности и выучке. И снова у него укрепилось ощущение: эти люди готовятся к совсем другому бою.       — У нас есть Водные Танцоры из Браавоса, даже сам бывший Первый Меч скоро присоединится к нам, — сказал Ауран, и Оберин вгляделся в его лицо: правда ли это.       — И когда вы начнёте принимать заказы? — спросил он, наблюдая, как группа дотракийцев учит людей вскакивать в седло и спешиваться быстрее, чем он считал возможным.       — У нас есть заказ, — сказал Ауран и не добавил ничего более.       Именно тогда, увидев его, Оберин едва не замер на месте. Перед ним стоял человек, которого он не видел четырнадцать лет, — и выглядел так, словно только что вышел из шатра принца, а не из дверей здания вдалеке. Ауран заметил его взгляд, похлопал по плечу и пошёл с ним в ту сторону, куда направился сир Ричард. Оберин смотрел то на идущего рядом, то на человека впереди. То, что он не мог говорить, — это, пожалуй, было ожидаемо: все сомнения в том, что эти люди служат лишь одной цели, исчезли окончательно.       — Сир Ричард, кажется, вы знакомы с принцем, — произнёс Ауран, и Оберин впервые за многие годы встретился взглядом с сиром Ричардом Лоннмаутом — с тех самых пор, как тот не нашёл строптивого рыцаря в Харренхолле.       — Принц Оберин, — сказал сир Ричард.       — Ричард? — переспросил он почти для верности и получил в ответ смешок — более чем красноречивый.       — Прошло немало лет, мой принц, но да, это я.       На следующий день они вышли в море, и Оберин был не ближе к правде, не уверен в своих подозрениях больше, чем в тот день, когда покинул Рунный Камень много лет назад. Шла игра — игра в игре, — и она не поддавалась пониманию. Сир Ричард намекал, что они по-прежнему служат Таргариенам, что сами ищут принца и принцессу, — и всё же в его словах было что-то не так. Ложь, скрытая в правде, и Оберин злился на себя, что не может её нащупать и сделать нужный вывод.       Одно он знал точно: у Роберта Баратеона есть враги, кроме него и Дорна, и однажды эти враги постучатся в ворота самого Красного Замка. Но союзники ли это его или лишь враги его врага — оставалось неясным. Он был рад мысли о возвращении в Солнечное Копьё, о встрече с Эллариёй и детьми, о поездке в Водные Сады и разговоре с братом. Возможно, Доран разглядит то, чего не видит он, — или же никакого смысла во всём этом и вовсе нет.       Долина, 295 год от З.Э.       Санса.       То, что она путешествует одна, было одновременно волнительно и немного страшно. Правда, с ней были Джейн, слуги и стражники — но матери, отца и даже септы Мордейн рядом не было. Когда отец сказал, что она проведёт какое-то время на Юге, она была вне себя от радости: наконец-то её отдают на воспитание — но куда? Она надеялась, что в Хайгарден, даже молилась и ставила свечку Деве об этом — лишь затем, чтобы узнать, что ни в какое воспитание её не отдают вовсе.       Поначалу расстроившись, она вскоре воспылала радостью при мысли о нескольких месяцах в Долине. Она предвкушала новую встречу с братом — братом-рыцарем, которым так гордилась. Джон разогнал разбойников и спас прекрасную девицу — его история была словно из книг, которые она так любила. Поначалу, услышав о его участии в драке, она тревожилась, но к концу рассказа грудь её переполнилась гордостью за его поступки, и она сделала ему подарок, надеясь, что тот придётся ему по душе.       Ей хотелось увидеть Элейну и Изиллу — обе девушки встретили её так тепло во время прошлого визита. И хотя Винафрид была дорогой ей подругой, та, казалось, больше интересовалась её братом, нежели ею самой. Санса жаждала приобщиться к южным придворным обычаям — наблюдать рыцарские поединки, балы и танцы, — а в письме от Джона говорилось, что всего этого она насмотрится вдоволь сразу по приезде. Мысль о том, что для всего этого существует целый сезон, казалась странной — и то, что она прибывает аккурат к его началу, — захватывающей.       Путешествие, однако, выдалось трудным, а погода — скверной, вынудив их с Джейн большей частью сидеть в каюте. Но сегодняшний день был словно из сна, и Санса подумала: уж не намеренно ли солнце выбрало именно этот момент, чтобы явить себя? Оно позволило ей выйти на палубу, когда корабль входил в Чаячий город, и с волнением смотреть на пристань — не ждёт ли кто её там. Хотя первой их заметила Джейн, а не она.       — Санса, смотри, рыцари, — радостно произнесла Джейн, привлекая её внимание к группе мужчин, смотревших на корабль.       — Джон? — сказала она, глядя на того, кто держал в руке волчье знамя — прежде она такого не видела.       На бледно-голубом поле возвышалась серая гора или холм, а на её вершине белый волк выл на луну. Джон соединил в нём частицу дома Арренов и дома Старков, добавив что-то своё, и она задалась вопросом: почему волк белый? Брат был облачён в великолепные доспехи — серебряные с синим, — и она радовалась, что он без шлема: когда их взгляды встретились, его улыбка была ослепительной. Рядом стояли другие мужчины, тоже в доспехах, и она увидела сира Эртура и рубленого шрамами человека, служившего охранником Джона. Прежде он её пугал, пока Джон не заверил: бояться нечего, Сандор так же верен, как любой рыцарь, а то и куда вернее большинства из них.       Несмотря на желание поторопиться, она медленно спустилась по сходням и нахмурилась, перехватив взгляд Джона, — гадая, не оделась ли она неподобающе или не позабыла ли о каких-то приличиях. Но оказалось, он просто смотрел на неё, и когда она взглянула ему в лицо, он снова улыбался.       — Боги мои, как же выросла моя сестра, — произнёс Джон, обнимая её.       — Рада видеть вас, сир Джон, — сказала она, назвав его по титулу, и тогда он прошептал ей на ухо:       — И я тебя, сестрёнка. Но я по-прежнему твой брат — для тебя я просто Джон, Санса, — сказал он, и она кивнула, пока он знакомил её с остальными.       Микель и Уэймар повзрослели, а глядя на сира Домерика, она подумала, что он мало похож на отца. Глаза Русе Болтона всегда были холодными, когда ей доводилось встречать лорда Дредфорта, — у сына всё было иначе. Она заметила, как Джейн покраснела, когда Уэймар поцеловал ей руку, и огляделась в поисках Элейны и Изиллы — но те не пришли. Джон вскоре объяснил, что они ждут их в Рунном Камне.       — Надеюсь, ты готова ехать верхом, Санса: мы забыли прислать карету, — сказал Джон, когда они уходили с пристани, и Санса услышала, как Джейн ахнула, — но Джон лишь засмеялся: — Вот ты и должна была ахнуть, сестрёнка.       Она бы ударила его по плечу, не будь он в доспехах; вместо этого нахмурилась, а он в ответ высунул язык — и она сама засмеялась. Джон помог ей и Джейн сесть в карету, а потом удивил, забравшись следом, что вызвало насмешки Уэймара и Микеля.       — Неужели Горный Волк отказывается ехать верхом? — произнёс Уэймар с усмешкой.       — Видно, стареет. Ты ведь вышиб его из седла на днях, — добавил Микель с ухмылкой.       — Ему повезло. И лишь дурак предпочтёт вас двоих, когда можно составить компанию таким прекрасным молодым дамам. Идём, сестрёнка, закроем дверь от этих… этих… дикарей, — сказал Джон, и она посмотрела на Джейн: та одновременно покраснела и засмеялась.       Дорога до Рунного Камня была полна рассказов. Джон поведал о завтрашнем пире и сообщил им с Джейн, к их восторгу: да, будут и танцы.       — Скоро будет турнир, сир Джон? — с воодушевлением спросила Джейн.       — К концу недели, милая леди, — ответил Джон, и подруга снова покраснела.       Джейн не была благородной дамой, но Санса всегда считала, что обращаться с ней следует именно так. Джон был одним из немногих, кто так и поступал — ещё с детства.       — Ты будешь участвовать, Джон? — спросила она.       — Буду, сестрёнка. Репутация обязывает — да и леди Изилла с Элейной ни за что не позволят нам уклониться.       — Нам? — переспросила она.       — Мне, Уэймару, Микелю и Домерику. Элейна называет нас Братством Крылатых Рыцарей, хотя возмущается, что Микель и Уэймар ещё не получили шпоры.       — Почему? — спросила Джейн.       — Почему, милая леди? — не понял Джон.       — Почему они не получили шпоры? Разве они не достойны? — спросила Джейн, и Санса сердито взглянула на неё за такой вопрос.       — Что? Нет, дело не в этом. Некоторых посвящают в рыцари просто по окончании службы, милая леди. Других — за достойный поступок, который кто-то счёл нужным вознаградить, третьих — за успехи на турнирном поле. Сир Домерик выиграл последний поединок и получил шпоры, а меня посвятил лорд Джон. Микель и Уэймар будут посвящены через год-другой, когда завершится их служба, — но шпоры заработают прежде, помяните моё слово, — сказал Джон, и она заметила, как Джейн едва не попыталась сделать это буквально.       Когда они добрались до замка, Джон помог им обеим выйти, и во дворе их встретили леди Элейна и леди Изилла. Санса смотрела на них обеих с восхищением. Она считала, что леди Винафрид и некоторые женщины из Белой Гавани — самые изысканные дамы из всех, кого ей доводилось встречать. Однако даже то, что обеих она уже видела прежде, не подготовило её к нынешней встрече. Изилла была одета в платье цветов своего дома — приглушённо-оранжевое вместо бронзового, — и тем не менее и оно, и сама девушка выглядели восхитительно. Длинные тёмные волосы и синие глаза притягивали взгляд, а осанка была такой, о какой Санса могла лишь мечтать.       Элейна же рядом с собой делала даже Изиллу почти обыкновенной. Её длинные светлые волосы почти светились на солнце, глаза были синее неба, и она тоже облачилась в цвета своего дома. Синее платье с белыми вставками открывало шею и плечи. На цепочке висел медальон, и Санса едва различала на нём птицу — сокол? В волосах красовалась синяя заколка в виде птицы, бросавшаяся в глаза. Улыбка Элейны тут же вызвала улыбку и у Сансы, и та заметила: когда та приветствовала её, Джон смотрел на них обеих едва ли не в упор.       — Идёмте, познакомитесь с моим дядей, а потом устроим вас обеих, — сказала Элейна.       — Разумеется, милая леди, — ответила она, и Элейна взглянула на неё.       — Зови меня Элейна, Санса. Сир Джон, что вы стоите? Вещи сестры сами себя в комнату не перенесут, — сказала Элейна, лукаво посмотрев на брата.       — Вот было бы зрелище — стоять и смотреть, как они сами шагают в комнату. Гляди, Санса, вон твой сундук топает, — произнёс Джон, закатив глаза, и обе они с Джейн засмеялись, а вместе с ними и Изилла.       — И это — галантный рыцарь? — фыркнула Элейна, взяла её под руку, широко улыбнулась, едва отвернулась от брата, и наклонилась к Сансе: — С ним нужно держаться твёрдо, Санса. Твой брат бывает ужасно несносен, — сказала она в шутку, и Санса тихонько засмеялась вместе с ней, пока они шли.       Укладываясь спать той ночью, она чувствовала усталость и нетерпение перед завтрашним днём. Лорд Джон и леди Яра были невероятно радушны — оба рады её приезду, — а ужин выдался одним из самых весёлых в её жизни. Между Джоном и Элейной были какие-то странные отношения: они подшучивали друг над другом, смеялись — и всё же за этим чувствовалось нечто большее. Санса не раз замечала, как они смотрят друг на друга, и задавалась вопросом: не происходит ли что-то, о чём она не знает? Ей хотелось это выяснить, хотелось провести время здесь, и она была всё больше благодарна отцу, что он послал её именно сюда. Хайгарден тоже был бы хорош, но здесь она среди друзей и близких — а это для неё дороже всего.       Рунный Камень, 295 год от З.Э.       Джон Коннингтон.       В Чаячьем городе он бывал прежде лишь однажды, и когда корабль высадил его на берег, очень захотелось нанести визит Графтонам. Этот дом поддержал его принца в войне и поплатился за это — и всё же он знал: они по-прежнему верны старым обязательствам. Но он понимал — нельзя. Одно его присутствие здесь было достаточно опасным, а то, ради чего он приехал, слишком важным, чтобы рисковать понапрасну. Поскольку было уже поздно, он нашёл место для ночлега, поел и выпил в таверне — синие волосы привлекали куда больше взглядов, чем ему хотелось бы.       Это была глупая маскировка, в каком-то смысле доставлявшая не меньше хлопот, чем его собственный цвет волос. Люди в Долине не привыкли видеть тирошийцев, а всё незнакомое и новое всегда привлекает внимание. То, что он приехал аккурат к турниру, сняло часть вопросов, и он оказался в компании людей, направлявшихся туда же. Люди с историями — и он слушал, узнавая о Вестеросе то, что прежде было ему недоступно.       То, что Ланнистеры захватили всю Королевскую Гавань, лишь подтверждало правоту опасений Эйериса: безумец был безумцем, но даже безумец может оказаться прав — и он оказался прав. Тайвин у трона — это страшно, и королевство от этого пострадает. Вот почему в своё время Эйерис отверг предложение старого льва, отказался от его золотой львицы ради своего серебряного принца. Он представил это иначе, как было ему свойственно, но в глубине души боялся, что может сделать лев. Толстый олень оказался не так умён, или ему было попросту всё равно. Судя по тому, как мужчины говорили о короле, Джон почти не сомневался: скорее второе.       — Хочу проверить своё оружие на этом Горном Волке. Некоторые говорят, что перед нами новый сир Эртур — вот и докажем обратное, — произнёс рослый мужчина, и Джон взглянул на него.       — Может, он на этот раз выйдет на поединок, — заметил другой, и Джон постарался не выдать нетерпения: мысль о том, чтобы увидеть сына Рейегара в турнире, пробуждала тёплые воспоминания.       — А ты, Гриф? Думаешь, твой меч одолеет молодого парня? — спросил первый, и Джон усмехнулся.       — Мальчишке что, двенадцать, тринадцать лет? Я сражался с Безупречными, с дотракийскими крикунами — чего бояться зелёного юнца? — сказал он, ненавидя себя за то, что говорит это о сыне Рейегара.       — Зелёного? Зелёного?! Вы все дураки, коли думаете, что Горный Волк зелён. Я сам там был, видел, как он валил людей вдвое крупнее меня — шестерых, семерых, восьмерых, девятерых, точно учебные чучела. Я видел, как он тренировался в бою и с сиром Эртуром Дейном, и с Сандором Клиганом. Желаю вам удачи, коли скрестите с ним клинки, — и радуйтесь, что это всего лишь турнир, — сказал пожилой мужчина, и Джон посмотрел на него.       На следующий день он ехал рядом с этим человеком, узнав, что тот служит стражем у дома Арренов, и слушал правду о том, как Дейерон заслужил шпоры. Письма не передавали этого в полной мере, и когда в поле зрения показались стены Рунного Камня, желание оказаться внутри становилось всё сильнее. Его разместили в казармах вместе с другими приезжими — лорд Ройс открыл покои для гостей, — и пусть уединения не было, зато тепло и удобно. Он записался в общую схватку — главным образом потому, что мужчины, с которыми он приехал, сочли бы странным, если б он ни на что не записался, — а лучник из него был никудышный, да и доспехов для поединка не было.       Слишком долго он не мог найти никого знакомого. Рыцари, лорды, вольные всадники, бродячие рыцари — замок и его территория были полны народу, слишком много людей, чтобы кого-то разыскать. Когда же наконец это случилось — совершенно случайно, — он увидел призрак из прошлого: сир Эртур был вылитый тот, которым всегда был. То, что он был один, разочаровало, и Джон последовал за ним, потерял его в толпе, а потом обнаружил, что это его самого уже нашли.       — Объясни, зачем пришёл, друг, — услышал он голос и обернулся: сир Эртур смотрел на него. Краска в волосах скрывала Джона лишь мгновение. — Джон?       — Да. Рад видеть тебя, Эртур.       Его провели через замок, по залам и коридорам, и наконец завели в комнату, где Эртур снова взглянул на него.       — Я думал, ты мёртв, Джон, — сказал Эртур, и Джон кивнул.       — Почти что так и было. После того что случилось, после всего, что я услышал о содеянном… Я пил и опустился на дно — и остался бы там навсегда, не кончись у меня монеты, — сказал он, вспоминая первые годы после того, как уехал в Эссос.       — Что ты делал?       — Вступил в Золотые Мечи, дослужился до чина, пил сверх всякой меры. Так бы и прожил до смерти, кабы однажды не явился один паук, — сказал Джон.       — И теперь?       — Теперь служу компании Морского Змея, обучаю людей — пока их король не позовёт.       — Ты знаешь о нём? — спросил Эртур, и Джон кивнул.       — Это правда? Он настоящий? — спросил он и увидел улыбку Эртура. Маленькое зерно сомнения, пустившее корень в глубине его души, тут же исчезло.       — Правда. Идём, хочешь взглянуть на него? — спросил Эртур, и Джон кивнул, чувствуя, как намокают ладони и пересыхает горло.       — Я… Эртур.       — Покажу тебе его, Джон. Познакомишься, когда будешь готов, — сказал Эртур, и Джон кивнул, благодарный за понимание.       По дороге они говорили о прошлом — в общих словах, на случай если кто-то слышит, — а потом Эртур заговорил о короле, и Джон слушал жадно. И снова любой посторонний решил бы, что речь идёт о племяннике, — но Джон впитывал каждую крупицу сведений, как голодный, вонзающийся в первую за долгое время трапезу. Когда они добрались до тренировочного двора и до него донёсся звон клинков, он почувствовал себя гораздо моложе. Ему снова было восемнадцать, девятнадцать, а волосы его принца были серебряными, как луна в тихую летнюю ночь.       Когда он его увидел — волосы были не серебряными: тёмными, как тень, — и всё же он был истинным сыном Рейегара. Сложением, движениями, лёгкой грацией и проворством ног. Джон смотрел, как тот отбивает один клинок и разворачивается навстречу другому. Четверо бились в кругу — каждый за всех и все за одного, — Джон наблюдал, как они объединялись, сражались попарно, потом оборачивались друг против друга. Остальные юноши, казалось, были старше сына Рейегара, и всё же никто из них не мог с ним сравниться — пусть бой был не всерьёз, мастерство было настоящим, и никто не превосходил в нём Дейерона.       Поединок закончился. Дейерон подошёл к высокому рубленому шрамами мужчине, взял у него бурдюк и жадно выпил воду. Джон заметил нескольких девушек, наблюдавших с нескрываемым интересом: одна с волосами ещё рыжее его собственных, другая — её светлые волосы почти казались серебряными в этом свете. Когда Дейерон повернулся в его сторону, ноги Джона едва не подкосились. Он видел эти глаза впервые за четырнадцать лет — и улыбку, которую так и не смог забыть.       — Я не сберёг отца — не предам сына, — тихо произнёс он, глядя на своего короля.       Утёс Кастерли, 295 год от З.Э.       Тирион.       Брат приезжал редко, и всякий раз, когда Джейме всё же появлялся, Тирион давал себе слово не упустить ни минуты. Обычно, к его досаде, у отца на этот счёт были иные планы. Он боялся, что и на этот раз будет так же, — и всё же ждал встречи с братом, взглядом потянувшись к воротам, когда увидел, как тот въезжает вместе с сиром Аддамом. Тирион оглянулся на замок, зная: отец, хоть и не спустился, наблюдает. К Тайвину Ланнистеру шли сами — Тайвин Ланнистер ни к кому не приходил, даже если ты его золотой сын.       Джейме улыбнулся при виде него — как всегда, — и Тирион с радостью принял объятие, и то, что брат опустился на колено, чтобы обнять его. То, что он потом шёл медленно, подстраиваясь под его шаг, делало его непохожим на отца и сестру — оба находили удовольствие в том, чтобы унижать его. Только не Джейме. Джейме всегда был честным, добрым — братом, которым можно гордиться.       «Не то что ты — злобное мерзкое отродье», — звучал в его голове голос Серсеи.       Он удивился, когда брат нашёл его так скоро: Тирион ожидал, что отец займёт его куда дольше. Но это было только к лучшему — у них с Джейме появилось время наговориться. Вскоре стало ясно, что с братом что-то не так, и сколько Тирион ни старался, Джейме не раскрывался — по крайней мере, о том, что его тяготило. Он говорил отвлечённо — о вещах и людях, давно канувших в прошлое, — а Тирион пил и слушал, как и подобает хорошему брату.       — Я был дураком? Думал о нём лучше, чем он того заслуживал? — спросил Джейме.       — Он наш отец. Зная, чего он стоит, мы всё равно надеемся на лучшее, — ответил Тирион.       — И всё же — Кастамер, то, что он сделал с любовницей деда… Я должен был понять, что он за человек. Чудовище.       — Всё равно наш отец, — сказал Тирион, не споря со словами брата, лишь удивляясь им.       — Знай я тогда, подумай я тогда — мне следовало уйти к ним, — произнёс Джейме, обращаясь не к нему.       Джейме редко говорил об этом — обычно лишь когда был навеселе. Предпочитал держать такие мысли при себе. Когда брат открыл ему правду о том, почему убил Эйериса, Тирион был потрясён. Как и все остальные — в особенности их отец — он считал, что тот выполнил приказ убить Тайвина Ланнистера. А не потому, что безумец на троне грозился спалить город диким огнём. Почему брат не открыл правду королевству — он не понимал. Гордость Ланнистеров? Высокомерие? Стыд за то, чего он так и не смог предотвратить? Это была скользкая тема, и Тирион не видел нужды её ворошить.       — Рейегар был бы хорошим королём, Тирион. Куда лучше того, кто сидит на троне сейчас. Куда лучше, — сказал Джейме.       — Думаю, отец с этим не согласился бы. Рейегар вряд ли взял бы в жёны нашу сестру или позволил нашему дому управлять королевством, — сказал он, глотнув вина.       — Нет, не взял бы, — согласился Джейме.       Следующие несколько дней были странными. Брат проводил большую их часть вместе с ним или в одиночестве — разве что выходил на тренировочный двор. Слушать, как отец ворчит о безынициативности брата, было хоть каким-то развлечением: обычно именно его собственные амбиции питали отцовское раздражение. Страннее всего было то, как часто Джейме слонялся мимо своей прежней комнаты, мимо покоев Серсеи и матери — и проводил непозволительно много времени в комнате, куда никто не осмеливался входить. Это даже привело к ссоре с отцом одним вечером после ужина.       — Ты больше не войдёшь в эту комнату, — сказал Тайвин, когда все разошлись и в Большом зале остались лишь он, Джейме и Дженна.       — Это комната моей матери, — сказал Джейме.       — Так и есть. И незачем тебе туда входить.       — Она была и моей матерью — не только твоей женой, — сказал Джейме с гневом.       — И это мой замок. Раз ты отказываешься принять свою роль в нашей семье — прими мою, — сказал отец.       — Разумеется, лорд Ланнистер. Да простите меня, лорд Ланнистер. Катитесь в семь ёбаных преисподних, лорд Ланнистер, — сказал Джейме, так резко отодвинув кресло, что несколько тарелок и бокалов опрокинулось.       — Джейме, немедленно вернись, — гневно крикнул отец.       Брат не вернулся, и когда той ночью Тирион поспешил к нему, застал его за сборами — Джейме хлопал ящиками и хватал вещи.       — Джейме, — тихо сказал он.       — Джейме.       — Завтра я уезжаю, брат. Я понял, что мне делать, — сказал Джейме, и Тирион подошёл к нему, гадая, что тот имеет в виду.       — Джейме?       — Наш отец — злой человек. Я однажды уже служил злому человеку. Больше никогда, — сказал Джейме.       Тирион смотрел, как брат уезжает на следующий день: он обнял его, сказал, что любит, что он его брат и всегда будет рядом, — а потом тот сел на коня и уехал. Тирион посмотрел вверх на окна отцовских покоев и задался вопросом: стоит ли тот у окна, глядя вниз? Понял ли, что на этот раз потерял сына навсегда?       Рунный Камень, 295 год от З.Э.       Джон Сноу.       На этот раз он не участвовал в турнире — лошадь охромела ещё на тренировочных поединках, а ездить на другой Джон не желал. Со временем, с помощью книг, которые присылал дядя со Стены, а также долгих упражнений и немалых усилий, он научился принимать в себе природу варга. Джон ещё многому должен был научиться и порой с лёгкостью терял себя, но теперь он мог по собственной воле входить в некоторых животных — там, где прежде это происходило почти случайно.       Его лошадь была одним из таких животных, и это ещё больше сблизило их. Домерик был превосходным наездником, и Джон, пожалуй, не уступал ему, а то и превосходил, — однако вместе с лошадью они обходили его без труда. Микель и Уэймар превосходили его в копейном бою, но мастерство наездника значило для хорошего рыцаря турнира не меньше, и потому в поединках Джон побеждал куда чаще, чем проигрывал. На турнирах между собой он, пожалуй, брал верх; против прочих рыцарей его одолевали лишь сила и опыт. Сразись с ним лорд Джон, Сандор, Эртур и сир Бринден — он выиграл бы два из десяти, три — в удачный день.       Но он приближался к ним, а Домерик — и того быстрее: если против Джона тот спотыкался не раз, то против старших рыцарей Домерик брал верх чаще, чем нет. Так было и сегодня, и Джон сидел рядом с сестрой, Джейн, Изиллой и Элейной, громко поддерживая друга. Домерик вышел в восьмёрку лучших и теперь сходился с лордом Джоном — толпа и особенно друзья болели за него, желая видеть, как он одолеет Бронзового лорда.       — Давай, сир Домерик! — крикнул Микель.       — Розовый рыцарь! — крикнул Джон, прекрасно зная, как это злит друга.       Лорд Джон взглянул в их сторону и улыбнулся — значит, понял правильно: не насмешка над господином, а поддержка для друга. Только Изилла и Уэймар встали на сторону отца.       — Лорд Рунного Камня! — крикнула Изилла.       — Покажи Северу, из чего сделана Долина, отец! — крикнул Уэймар.       Джон держал в руках ладони сестры и Элейны; Санса мечтательно смотрела вслед Домерику, мчавшемуся по полю. Накануне вечером они с Домериком играли на арфах — Санса восторженно хлопала в ладоши под весёлую мелодию и едва не плакала, когда они пели о Храброй Данни Флинт. Когда Дом попросил у неё ленту в знак расположения, она согласилась — покраснела очаровательно, так же как и Джейн, когда того же попросил Уэймар.       То, что обе девочки были слишком молоды, значения не имело; Джон предпочитал, чтобы ленту носил его друг, а не Гарри-осёл — тот попытался было, едва узнав, что Санса его сестра. Когда копья сошлись, Джон почувствовал, как Санса крепче сжала его руку, и заметил, что Уэймар еле заметно поморщился — Джейн сделала с ним то же самое. Похоже, его друг, выбывший рано, успел подружиться с молоденькой Джейн, а то, что та по уши в него влюблена, было видно всем и каждому. Ещё четыре удара — и он, Санса, Элейна и Микель вскочили на ноги, громко ликуя, когда Дом выбил лорда Джона из седла.       — Дредфорт! — крикнул он и увидел, как Дом взглянул в его сторону и кивнул.       Что лорд Джон не пострадал — было очевидно; он кивнул в сторону Дома, Санса широко улыбалась, пока начинался следующий поединок. Сандор одолел Линна Кобрея в два удара, и Джон усмехнулся, взглянув на Микеля, — тот покачал головой. Эртур победил за четыре удара, Бринден — за три, и все с нетерпением ждали жеребьёвки. Когда объявили, что Дому предстоит биться с сиром Эртуром, Элейна взглянула на Джона, а Санса помрачнела.       — Он хорошо держался против лорда Джона, Санса, то же будет и против сира Эртура, а если и падёт — покажет себя куда лучше большинства, — сказал он, и сестра кивнула.       Сир Бринден на этот раз взял верх над Сандором, а затем Эртур за три удара одолел Дома — тот держался куда лучше, чем когда-либо прежде против Меча Зари. Когда настал поединок за чемпионство, Джон увидел, как Эртур взглянул в его сторону и кивнул, и вскоре уже несся по полю. Эртуру потребовалось пять ударов, чтобы победить, — но мало кто из живущих мог потягаться с ним копьём, и Бринден, сколь ни был искусен, не входил в их число. Джон наблюдал, как Эртур поднял венок, а толпа смотрела с завистью; кивнув Элейне, он поймал её улыбку, взглянул на сестру — и Эртур уже ехал к ней.       — Леди Санса, я нарекаю вас Королевой Любви и Красоты, — произнёс Эртур, и Джон готов был поклясться, что сестра взвизгнула от восторга.       Лицо у неё вспыхнуло — такое же алое, как волосы, — а улыбка, с которой она возлагала венок на голову, была самой широкой из всех, что он когда-либо видел на её лице. Это красноречиво говорило о том, как много значила для неё эта минута. Идею предложила Элейна, а Джон не смог ей отказать. За прошедшие годы Эртур чаще всего короновал именно её, Изиллу и её мать, и теперь пришёл черёд Сансы — история, которую та увезёт домой, когда наконец вернётся.       Хотя до этого ещё далеко, с удовольствием подумал он, пока они возвращались в замок. Джон незаметно ускользнул — при первой же возможности — побыть наедине с Элейной. Он нашёл её в саду — их особом месте; быстро опустился рядом с ней и почувствовал её руку в своей почти сразу, как только сел.       — Она была очень рада, — сказала Элейна, и Джон кивнул.       — Да. Думаю, она запомнит это надолго, — ответил он.       — Я надеялась, что венок подарите мне вы, сир Джон... Хотя если бы победили — короновали бы сестру? — спросила Элейна.       — Я короновал бы тебя. Только тебя, — сказал он, видя её улыбку.       Поцелуи, которые они делили, стали за последние несколько месяцев чем-то большим. Поначалу он не понимал, в чём разница, думая, что дело в том, что он взрослеет и становится мужчиной. Элейна, казалось, чувствовала то же самое — она призналась ему по секрету, что совсем недавно расцвела. Но в разговоре с Эртуром выяснилось, что дело в ином, и, как всегда, именно Сандор отсёк всё лишнее и прямо сказал ему, что это было.       — Ты любишь маленькую пташку, — сказал ему Сандор, и Джон посмотрел на него, пытаясь понять, не смеётся ли тот.       — Я...       — Ты любишь её, — сказал Сандор, не оставляя места сомнениям.       То, что Сандор был прав, породило в голове у Джона вопрос — вопрос, на который он одновременно хотел получить ответ и боялся его. Любит ли она его? Это ли она чувствует, когда они целуются? Когда они вместе? И если так — что это значит? Джон читал письма отца, видел песни, которые тот слагал о его матери. По-своему он знал, что такое любовь: он видел её и читал о ней.       Его дядя любил леди Кейтилин, лорд Джон любил леди Яру, и он понял, что Микель любит Мию, а та — его, прежде чем это осознали они сами, — Элейна тоже это знала. Сидя рядом с ней, ощущая её губы, он знал, что любит её всем сердцем, и ему нужно было знать, чувствует ли она то же самое. Оторваться от поцелуя было нелегко; он заглянул ей в глаза и на мгновение увидел в них растерянность. Тогда он улыбнулся, чтобы успокоить её, и был рад, что улыбка была возвращена ему.       — Элейна... я... я люблю тебя, — сказал он, видя, как широко раскрылись её глаза.       — Я тоже люблю тебя, Джон, — ответила она — голос звучал радостно и легко.       — Правда? — спросил он, и она кивнула, снова целуя его.       — Правда, правда.       — Выйди за меня, — сказал он, и она отпрянула, и он почувствовал, как сердце готово разбиться.       — Джон... я... мы... ты будешь королём, — произнесла она дрогнувшим голосом.       — Будь моей королевой. Для меня нет никого, кроме тебя, Элейна, никого. Выйди за меня, стань моей женой? — спросил он нервно, почти в панике при мысли, что она уже отказала.       — Да, — сказала она едва слышным шёпотом.       — Взаправду? — спросил он, внимательно глядя на неё.       — Да, я выйду за тебя. Взаправду, — сказала она, и он посмотрел на неё, прежде чем заключить в объятия и снова заглянуть ей в глаза.