Глава 15. Дом Старков и Дом Аррен.

      Рунный Камень, 295 г. п.З.       Джон Сноу.       Несколько дней ему понадобилось, чтобы набраться смелости поговорить с друзьями — это время Джон проводил с Элейной и Сансой и готовился к скорому отъезду сестры. Джон Коннингтон и остальные уже уехали, и хотя он успел переговорить с этим человеком не единожды, каждый раз ощущение было одно: слишком мало, совсем не достаточно. Эртур был ближайшим другом, но Джон Коннингтон давал ему иной взгляд на отца и его поступки. То, что Рейегар сумел снискать такую преданность у тех, кто знал его лучше всех, лишь укрепляло в Джоне уверенность: королевство лишилось достойного человека и того, кто мог бы стать достойным королём — будь его отец жив.       Осознав это, он ещё сильнее захотел поговорить с теми, кто был рядом. У него тоже были друзья, которых он с радостью мог называть именно так: Уэймар, Микель и Дом были ему как братья, и он знал, что каждый из них не задумываясь рискнул бы жизнью ради него — как и он сам ради каждого из них. Рискнут ли они головой, чтобы посадить его на трон? Он верил, что да — верил достаточно крепко, чтобы не сомневаться: что бы он ни открыл им, это останется между ними. И всё же его грызло беспокойство: вдруг они не примут его правду или то, что она означает для будущего.       — Ты опять? — сказала Элейна, перебирая его волосы.       — Видимо, это я от отца перенял, — ответил он с усмешкой.       — Иначе и быть не может, — сказала она, — ведь так искусно хандрить можно только научиться у него. — Джон повернул голову и тихонько поцеловал её.       Они лежали в её постели; темноту комнаты освещал лишь угасающий огонь в камине. Элейна была в ночной рубашке, Джон — в полном одеянии; его нареченная устроилась под одеялом, он лежал поверх него. Оба лицом к лицу, и он закрыл глаза, когда она снова провела рукой по его волосам. Почувствовав её нежный поцелуй, Джон улыбнулся, а потом открыл глаза — и встретил её ярко-синий взгляд, устремлённый прямо на него.       — Они примут это, Джон. Они твои братья во всём, кроме имени, — сказала она, глядя на него.       — Ты думаешь, я поступаю правильно?       — Да. Мы говорили об этом, и чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь: это так. Будь это я, узнай я обо всём сама, а не от тебя... — Элейна потянулась пальцами и коснулась его губ. — Узнай я — и знай при этом, что стольким другим было известно раньше меня, я бы…       — Вот почему я сказал тебе. Мне нужно было сказать именно тебе, — произнёс он и увидел её улыбку.       — Поговори с ними, Джон. Завтра.       — Завтра, — кивнул он.       Он крепко поцеловал её и пожелал спокойной ночи — Элейна заснула прежде, чем он добрался до двери. То, что он так хорошо её чувствовал, было одним из самых дорогих для него даров. Умение угадывать её настроение, понимать, чего она от него ждёт, — всё это пришло к нему само собой, без всяких объяснений. Он замечал это постепенно и задавался вопросом: ощущает ли она то же самое? Джон поймал себя на том, что надеется — да, пока брёл обратно к себе.       Наутро он поднялся рано, быстро оделся и направился на утреннюю тренировку — Эртур уже стоял там и ждал его. Джон удивился, когда оба — и Эртур, и Сандор — поддержали его, когда он сказал, что хочет поговорить с друзьями. Оба сказали: пора. Когда он стал расспрашивать, ему объяснили, что в ближайшие годы придётся делать кое-какие шаги, которые могут показаться окружающим странными. Куда лучше, если они будут знать заранее, чем потом задавать вопросы, — так сказал Эртур.       — Ты опоздал, — бросил Эртур, когда Джон взялся за меч.       — Или ты, как всегда, пришёл слишком рано, — ответил он с усмешкой.       Тренировка была такой же, как всегда, — безжалостной, и он снова не раз оказывался на земле. Эртур сказал ему, что в обычных занятиях они достигли предела и что теперь пора заходить настолько далеко, насколько только возможно, не переступая черты. Это было поучительно, и он был рад, что никто этого не видит: когда на него смотрели, тренировки всегда бывали чуть менее жёсткими. Закончив, он направился завтракать и, войдя в зал, увидел, что Санса сидит вместе с Элейной и Изиллой, — и подошёл к ним.       Сестра скоро уезжала, и он поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы она задержалась подольше. Элейна уже рассказала ему об интересе Гарри Осла, и хотя первым его порывом было подойти к тому и съездить по роже, он прислушался к ней и не вмешался. Вместо этого Элейна взяла Сансу под своё крыло, и вместе с Изиллой и Мией они принялись просвещать его маленькую сестру в делах мирских. Джон вскоре обнаружил, что с Сансой ему стало ещё приятнее проводить время. Правда о рыцарях и лордах — то, о чём он сам не решался ей говорить, — была тем, что ей всё же необходимо было знать.       Санса верила в сказания, книги и старинные песни о благородных рыцарях и прекрасных принцах с принцессами, а мир был совсем не таким. Он боялся, что эта правда разрушит её картину мира, что Санса откажется её принять — но вместо этого она превратилась в бестию, задающую вопросы, подумал он с усмешкой. Что тут же было замечено этой самой бестией.       — И что же так веселит моего брата? — спросила Санса, глядя на него.       — Кто сказал, что мне весело? — ответил он, и улыбка его стала ещё шире.       — Вот это и говорит, — сказала она, потянувшись пальцами к его губам, которые уже не хмурились.       — Я просто думал о своей дорогой сестрёнке и о множестве вопросов, что она задаёт, — сказал он, закатив глаза под смех за столом; к ним уже присоединились Домерик и Микель, а в зал входил Уэймар.       — Только дурак не задаёт вопросов, брат, — парировала Санса, и в глазах её вспыхнул огонь, а губы тоже тронула улыбка.       — Кстати о том — Уэймар, иди сюда, я оставил тебе место, — сказал он, отодвигая стул, и все за столом расхохотались; Санса издала восхитительное маленькое фырканье — так она смеялась по-настоящему.       — Вы все идиоты, — сказал Уэймар, садясь.       — Тогда ты за правильным столом, брат, — откликнулась Изилла, и смех вспыхнул снова.       Они ели, подшучивая друг над другом; досталось и Джону — Санса с Элейной объединились против него. В конце концов веселью пришёл конец: Санса и девушки отправились на свои занятия, и хотя обычно Уэймар, Микель и он сам тоже шли на занятия, сегодня всё должно было быть иначе. Джон кивнул лорду Джону, а затем попросил друзей пойти за ним — все четверо вышли из зала и направились к небольшой септе. Когда Эртур и Сандор встали у входа на страже, он попросил друзей войти, закрыл глаза и убедился, что они одни, и приготовился сказать им свою правду.       — Мне нужно кое-что рассказать вам, то, что я от вас скрывал, — произнёс он; Домерик смотрел на него с любопытством, Микель и Уэймар — с лёгким раздражением.       — Это о тебе и Элейне? — спросил Уэймар, но Джон покачал головой.       — Нет, это только обо мне. Пока — только обо мне, — сказал он.       — Что случилось, Джон? — спросил Домерик — прямо, без обиняков, — и Джон невольно улыбнулся: лучше и правда сразу выложить всё.       — Вы все знаете меня как сына Неда Старка. Его бастарда, — сказал он, подняв руку, когда Уэймар открыл рот, чтобы возразить.       Друг никогда по-настоящему не думал о нём так и всегда не давал ему самому думать о себе подобным образом. Если уж быть честным, сам он уже давно не считал себя бастардом — ещё до того, как узнал правду о том, кто он есть.       — Нед Старк мне не отец — он мой дядя. Мой отец — Рейегар Таргариен, а мать — его жена, Лианна Таргариен, — сказал он, переводя взгляд с одного на другого.       — Джон? — произнёс Микель.       — Дейерон, — сказал он, глядя на каждого из них. — Мать назвала меня Дейероном.       — Ты законный наследник трона. Законный король, — взволнованно сказал Уэймар.       — Это ничего не значит, Уэймар. Мои права погибли на Трезубце в тот день, когда Роберт Баратеон убил моего отца, а после Тайвин Ланнистер велел убить моего брата и сестру, а их мать изнасиловали и надругались над ней, и она лишила себя жизни. По крови я наследник в глазах одних — но мишень в глазах других, и заявить о своих правах значит развязать войну, — сказал он и увидел, как Домерик пристально смотрит на него.       — И всё же ты намерен заявить о них? — спросил Домерик.       — Забудьте о том, каков Роберт как король. Забудьте, что на деле короной управляют Ланнистеры. Забудьте даже о том, каково придётся королевству под Джоффри. Будь это только месть или только справедливость — я бы всё равно выступил, как, думаю, поступил бы любой из вас, если бы убили и свергли вашу семью. Тайны всегда выходят наружу — они не остаются в тени вечно, а эта тайна будет стоить не только мне головы, но и моему дяде, и многим другим. Я говорю вам это не для того, чтобы вызвать сочувствие или привлечь на свою сторону. Я говорю вам это потому, что это правда, а братья должны говорить друг другу правду — даже если она неудобна.       Он посмотрел, как Домерик кивнул, а Микель и Уэймар переглянулись и обернулись к нему. Джон сделал вдох и продолжил.       — Я намерен занять трон, и, хотя мне хотелось бы иметь вас рядом, я не стану держать на вас зла, если кто-то из вас решит, что не может этого поддержать. Вы мои братья, и вы заслуживаете правды. Что вы с ней сделаете — ваше дело, — сказал он, глядя на троих.       — Ты мой брат, Джон. Дейерон. Как бы ты ни звался, — сказал Уэймар, и вокруг рассмеялись — скорее от облегчения, чем от веселья, почувствовал Джон.       — Мой тоже, — сказал Микель.       — Похоже, Братство Крылатых Рыцарей обрело свою истинную цель, брат, — произнёс Домерик, глядя на него.       — Мы готовы, мой король, — сказал Уэймар, и Джон увидел, как Домерик и Микель кивают; он тоже кивнул им обоим, улыбнувшись.       Рунный Камень, 295 г. п.З.       Санса.       Собирая вещи и готовясь к отъезду, Санса испытывала одновременно желание вернуться домой и увидеть семью — и нежелание уезжать. Время в Долине выдалось на диво насыщенным: она участвовала в том, о чём прежде лишь мечтала. Турниры, танцы, бал; она видела рыцарский поединок и была коронована Королевой Любви и Красоты. Слушала, как её брат и Домерик поют. Домерик Болтон оказался совсем не тем, кого она ожидала, — впрочем, ожидания её строились исключительно на имени.       На Севере Болтонов боялись; истории о них всегда заставляли её передёргиваться, а в редкие встречи с лордом Русе он казался ей вполне достойным этих историй. Узнав, что его сын — один из друзей брата, она страшно за Джона испугалась и готова была надеяться, что это неправда. Но Домерик носил имя Болтона лишь по рождению — вместо чудовища она нашла настоящего рыцаря. Он любил поэзию и музыку и, казалось, искренне слушал, когда она говорила о том, что нравится ей. Она быстро увлеклась им — так же, как Джейн увлеклась Уэймаром, — и лишь то, что он был намного старше неё, заставило её смотреть в сторону Гарольда. Сансе и в голову не приходило, что старший мальчик может заинтересоваться ею.       Когда Гарольд подошёл к ней сам, она была польщена и, не вмешайся Элейна, наверняка приложила бы все усилия, чтобы только проводить с ним больше времени. Но вместо этого она оказалась рядом с Элейной, Мией и Изиллой, и в то время обе девушки рассказали ей, каков мир на самом деле. Сначала Санса слушала с удивлением, потом — со всё большим интересом, по мере того как различия обретали очертания.       — Сандор, Санса, он отказывается от посвящения в рыцари. Ты знаешь почему? — спросила Элейна.       — Потому что недостоин? — ответила она — наивно, как выяснилось.       — Ты знаешь, кем был его брат? — спросила Элейна.       — Гора, — прошептала Санса едва слышно; тот мог быть давно мёртв, но даже взрослые мужчины боялись произносить его имя.       — Сандор считает, что орден, назвавший его брата добрым и честным, не достоин того, чтобы он в него вступал. Но спроси Джона, или Домерика, спроси Уэймара и Микеля. Мой отец и сир Эртур скажут тебе то же самое, что и они, Санса: Сандор — человек добрый и честный.       Совета Элейны она не послушала — ни к кому с вопросами не пошла, — зато стала наблюдать за Сандором пристальнее и видела, как с ним обращается Джон. Это убедило её: Элейна сказала правду. И то, что Элейна с Изиллой открыли ей потом, заставило её смотреть на всё вокруг ещё внимательнее.       — Джон, Дом, Уэймар и Микель — смотри, как они ведут себя с людьми. На пирах и балах смотри, как они разговаривают. А потом посмотри на Гарольда — и увидишь, — сказала Изилла.       — Что увижу? — спросила она.       — Разницу между ними и им. Разницу между людьми, — ответила Изилла.       Она поступила так, как ей было сказано, и хотя понадобилось время, чтобы разглядеть это, — она разглядела. Прежде всего — слуги: Гарольд требовал, остальные просили; и если с мужчинами он был груб, то с женщинами — куда хуже. Санса заметила, как его взгляд и руки задерживались на хорошенькой служанке, принёсшей еду или питьё, как он порой пялился на неё саму — а потом увидела, что делает то же самое с другими девушками. Видела она это и с Микелем, и с Джоном, и порой ей казалось — с Уэймаром и Домериком тоже. Вот только взгляды их были другими, и потому, что она знала о чувствах Мии и Микеля и о том, что Джон и Элейна неравнодушны друг к другу, — именно поэтому знаки давались ей легче.       Но в конце концов именно танец расставил всё по местам. Она танцевала с Джоном, с Уэймаром, с Микелем — и только после всего этого к ней подошёл Гарольд. Санса любезно улыбнулась, и он повёл её на площадку. Музыка началась, он обнял её — слишком близко, слишком крепко, почти не говорил, и уже через мгновение ей стало не по себе. Раньше, на пиру в честь завершения турнира, он танцевал с ней и был обаятелен и внимателен. Санса даже засомневалась, права ли Элейна, — до тех пор, пока не увидела, как он танцует с самой Элейной и как меняется его лицо прежде, чем танец успевает закончиться.       Когда тот самый танец с Гарольдом завершился, Домерик тут же подошёл и пригласил её — она восприняла это как спасение. Гарольду явно понравилось это куда меньше: всё было видно по выражению его лица, и хотя вслух он ничего не сказал, слов ей не потребовалось. Танец с Домериком показал различия так ясно, словно их написали прямо перед ней. После она думала об этом: заметила бы она всё сама, если бы Элейна не поговорила с ней, или именно этот разговор сделал всё таким очевидным? Так или иначе, она обнаружила, что жадно хочет проверить свои новые наблюдения на практике — но время в Долине слишком быстро подошло к концу.       Собрав вещи, она попрощалась с лордом Джоном и леди Ярой, с Изиллой и Уэймаром, Микелем и Мией — и наконец с Элейной и Домериком. Санса крепко обняла старшую девушку и улыбнулась, когда Домерик сказал, как рад был познакомиться с ней и провести это время вместе. Она была очень рада, что Джон поехал с ней в карете до Чаячьего города. Джейн, правда, сидела надутая и молчаливая — подруга совсем не хотела возвращаться домой, и Санса была почти уверена, что тому причиной Уэймар.       Джон был весел, но она понимала, что веселился он только ради неё, и к тому времени, как они добрались до Чаячьего города, многое от этого веселья улетучилось. Погрузив её сундук на корабль, он ждал с ней, пока тот не будет готов отплыть. Час прощания приближался, Санса совсем не хотела прощаться и почувствовала, что вот-вот заплачет, когда Джон заговорил.       — Я буду скучать по тебе, Санса, — сказал он, крепко её обнимая.       — Я тоже, Джон, — ответила она, изо всех сил стараясь держаться.       — Значит, мне придётся приехать. Может, мы с сиром Домериком как-нибудь устроим визит, — сказал он с улыбкой.       — Правда? — спросила она, вся просияв.       — Думаю, это нам по силам. Может, всё братство приедет. Что скажешь, леди Джейн, — звать моих крылатых братьев на Север? — обратился он к Джейн, и та улыбнулась и энергично кивнула.       Она посмотрела на брата и увидела, как он достаёт из кармана коробочку — Санса с любопытством уставилась на неё.       — Твои именины чуть больше чем через месяц, и я хотел, чтобы это было у тебя. Можешь открыть сейчас, если хочешь, — сказал Джон, и она кивнула. Он открыл коробочку, и она увидела внутри цепочку с медальоном.       — О, Джон, какая красивая, спасибо, — сказала она, обнимая его, а он застегнул цепочку у неё на шее.       На медальоне был выгравирован волк, и она полюбила его с первого взгляда — тут же поклявшись себе, что никогда не снимет. Позже, стоя на палубе и провожая Джона взглядом, она сжала медальон в пальцах. Это был подарок к именинам и подарок от брата — уже потому он был особенным, но было в нём что-то ещё. Воспоминание о Долине, осязаемый след, который останется с ней, — взглянув на него, она почти сможет вернуться туда снова. Джон, Элейна, Изилла, Уэймар, Микель, Мия и Домерик — все они каким-то образом были воплощены в этой цепочке. Что же касается волка на медальоне — никогда прежде она не ощущала себя волчицей. До этого момента.       Королевская Гавань / Долина, 295 г. п.З.       Джон Аррен.       Первым его порывом было сесть на корабль, отплыть в Долину и поговорить с мальчиком самому — спросить, что тот себе думает, думает ли вообще. Отъезд Роберта в Ланниспорт сделал это невозможным и вынудил ждать, пока не представится случай отправиться в Долину. Как выяснилось, это ожидание пошло на пользу: оно дало ему время осмыслить произошедшее, и в итоге он увидел в этом повороте событий больше достоинств, чем изъянов.       То, что Элейна любит сира Джона, было очевидно каждому, кто видел их рядом, — и сам он поощрял их общество, тем более после того, как посвятил мальчика в рыцари. Даже отвлёкшись от того, что в нём столько же Таргариена, сколько Старка, — достаточно было просто провести с юношей время, чтобы увидеть его характер и понять: это человек, которого он не стыдился бы назвать зятем. Настолько, что даже не будь тот Дейероном Таргариеном, даже не будь у них никаких планов возвести его на трон — будь он и впрямь незаконнорождённым сыном Неда Старка, — Джон всё равно принял бы его с радостью. Единственное, что заставляло его медлить, — это именно то, кем мальчик был на самом деле, а не кем казался.       Принимая во внимание, кто он таков и что они намерены совершить ради этого, нельзя было игнорировать иные соображения — и простая истина состояла в том, что женитьба на Маргери Тирелл обеспечивала корону. Долина, Север, Речные Земли и Простор — дома-сторонники, а с Дорном, который либо останется в стороне, либо, быть может, перейдёт на их сторону, — война была выиграна до её начала. Север, Речные Земли и Долина против Штормовых Земель и Запада, когда Простор ещё неизвестно на чьей стороне, — это было куда более трудным делом. С политической точки зрения для королевства и для них самих брак Дейерона с Маргери Тирелл был бы наилучшим выходом — в этом не было никаких сомнений. Но политика — не единственное, что имело значение, и счастье его дочери для него, по крайней мере, перевешивало даже это.       Поразмыслив с душой, Джон решил снова поговорить с Варисом и посмотреть, какие пути открываются перед ними, если он благословит Элейну и Дейерона. Накануне возвращения Роберта он спустился в глубь Красного Замка — сир Барристан шёл рядом — и стал ждать Паука. Он думал взять с собой и сира Джейме, но решил от этого отказаться. Вместо этого, если Роберт позволит, он возьмёт рыцаря с собой, когда отправится обратно в Долину: пора было тому познакомиться с будущим королём.       — Лорд Десница, — услышал он голос Паука.       — Лорд Варис. Вы знаете, зачем я вас позвал? — спросил Джон, и тот кивнул.       — Полагаю, вы приняли решение относительно брака? — спросил Варис, и Джон был рад, что этот человек на их стороне — боги ведают, что сталось бы со всеми ними, работай он против них.       — Не могу отрицать, что брак с домом Тиреллов был бы весьма выгоден и что, не будь речь о моей собственной дочери, я, пожалуй, думал бы о том, как это устроить.       — Но счастье вашей дочери важнее союза, милорд, — произнёс Варис, и Джон усмехнулся: он и сам почти пришёл к тому же.       — Как и у короля, лорд Варис. Если они счастливы вместе, если это их истинное желание — королевству будет лучше служить, позволив этому свершиться, нежели добиваясь их разлуки, не так ли?       — Так и есть, лорд-десница, — сказал Варис с хихиканьем, которое раздражало его куда меньше, чем прежде.       — И к чему это нас приводит? — спросил он.       — Запад может выставить 50 000 воинов, Штормовые Земли — около 30 000, Долина и Север — примерно по 45 000, Речные Земли — столько же, — сказал Варис.       — Это если считать каждого способного держать оружие, Варис, а такие цифры никогда не бывают верными. Северу повезёт, если удастся собрать 20 000, Долине — 30 000. Тайвин же поднимет весь Запад, и Роберт сделает то же самое в Штормовых Землях. Даже если мы перетянем на свою сторону большую часть Речных Земель, мы всё равно окажемся в меньшинстве, — сказал Джон Аррен.       — С лордами Узкого Моря и людьми Компании Змея — уже не так сильно, лорд-десница, — сказал Варис.       — Сколько людей в Компании? — спросил Барристан.       — Сейчас четыре тысячи, и число растёт — к моменту выступления их будет около десяти тысяч, — сказал Варис.       Джон Аррен прикинул в уме: возможно, им удастся выставить столько же войск, сколько Роберт и Тайвин вместе, однако Простор оставался непредсказуемой картой, и он не знал, как склонить его на свою сторону без брака.       — Простор — ключ ко всему, — произнёс он спустя несколько мгновений.       — Простор верен драконам, милорд, — сказал Барристан.       — Это так, но верен ли им Мейс Тирелл? — спросил он.       То, что к единому мнению они так и не пришли, никого особо не удивило, однако все, казалось, сошлись в одном: раз свадьба — это желание его дочери и короля, значит, лучше ей не препятствовать. Джон Аррен отбыл готовиться к возвращению короля и к собственному скорому отъезду. Когда Роберт вернулся, он был, по всей видимости, в добром расположении духа, и даже весть о том, что Джону вскоре нужно уехать, не омрачила его настроения. Выяснилось, что Старый Лев был весьма удручён положением своего сына, и это, напротив, весьма развеселило Роберта. Он даже согласился отпустить Джейме Ланнистера в поездку — к немалой радости обоих.       Отплыли они на следующий день. В пути он и Джейме говорили о том, о чём Джон никогда прежде не стал бы беседовать с этим рыцарем. Джон Аррен всё больше узнавал об их отношениях с отцом, а Джейме охотно раскрывал ему истинный склад ума Старого Льва. Эти знания пригодятся им, когда они наконец схлестнутся с ним, а в том, что это произойдёт, сомневаться не приходилось. Ночи же его были наполнены мыслями о дочери — Джон думал о том, как жаль, что её мать не дожила до этого дня, не увидела, как она выросла, не увидела её счастливой и замужней. Джейн понравился бы этот мальчик, чувствовал он. Она бы быстро раскусила его, и будь она здесь, сказала бы, что он поступает правильно.       Именно с такими мыслями он засыпал каждую ночь, и когда вдали наконец показался Чаячий город, именно они укрепили его решимость.       — Далеко ли до Рунного Камня, милорд? — спросил Джейме, когда они входили в гавань.       — До Рунного Камня ждать не придётся, сир Джейме, — сказал он, указывая на пристань.       На пристани их ждали Эртур, Сандор и сам сир Джон, а с ними — Микель Редфорт, молодой Уэймар Ройс и парень из Болтонов. Джон Аррен улыбнулся при виде их и взглянул на Джейме — тот казался немного взволнованным, хотя причиной тому был король или Меч Зари, Джон так и не разобрал. Они сошли на берег, и все встретили его тепло. Сир Джон посмотрел в его сторону, и Джон заметил, как тот нервничает. Усмехнулся про себя, гадая, хватит ли у юноши смелости попросить руки его дочери. По дороге он этого так и не сделал, а Эртур и Джейме большую часть пути не сводили друг с друга глаз. Джейме отрывал взгляд от Эртура лишь тогда, когда тот невольно обращался к королю.       В пути он заметил, что остальные юноши держатся теперь куда ближе к сиру Джону, словно образуя нечто вроде почётного эскорта, и задумался: сказал ли тот им правду. Если и сказал, судя по всему, они приняли новость хорошо, а это тревожило его куда меньше, чем он ожидал. Когда они добрались до Рунного Камня, он уже с нетерпением ждал встречи с Элейной и широко улыбнулся, увидев её на пороге. Джон сразу заметил, как нервничает дочь, и увидел, что она то и дело поглядывает на сира Джона.       — Отец, как я рада тебя видеть, — сказала Элейна, крепко обнимая его.       — Я тоже, моя маленькая соколица, я тоже.       — Но я не ожидала, что ты вернёшься так скоро, — сказала она, когда отпустила его, а он улыбнулся, глядя на неё и понимая теперь наверняка, что она знает, зачем он приехал.       — У меня много на уме, Элейна, очень много, — сказал он, и снова увидел, как она смотрит на сира Джона.       Затем его приветствовали лорд Джон и леди Яра и проводили в его покои. Едва он оказался внутри, как раздался стук в дверь. Джон Аррен открыл её — на пороге стояли оба, и он пригласил их войти.       — Лорд Аррен, — произнёс сир Джон скованно, и волнение его было очевидно.       — Сир Джон, что привело вас ко мне в столь прекрасное утро? — сказал он, изо всех сил сдерживая усмешку.       — Думаю, лорд Аррен, вы прекрасно знаете, зачем я здесь. Полагаю, малые птицы лорда Вариса уже напели вам нужную песню?       — Правильно полагаете, сир Джон, и песня весьма необычная, — сказал он с усмешкой. Сир Джон кивнул, взглянул на Элейну и взял её руку в свою.       — Я люблю вашу дочь, милорд, и это не мимолётное увлечение. Я люблю её и хочу, чтобы она стала моей женой и королевой. Я понимаю, что существуют более выгодные политические союзы и что, возможно, это не тот путь, который вы избрали бы для меня или для Элейны. Но я также знаю, что для меня нет иного выбора, кроме неё, и никакого другого союза я не приму. Если мне придётся выбирать между короной и женщиной, которую я люблю, — в этом, милорд, вы обнаружите, что я истинный сын своего отца. Я молю, чтобы до этого не дошло, и прошу принять мои слова как искренние. Лорд Аррен, я официально прошу руки вашей дочери, — произнёс сир Джон всё так же скованно, но слова его звучали правдиво.       Джон Аррен взглянул на Элейну: она улыбалась, слушая эти слова, и смотрела на него с надеждой, а затем прикусила губу, когда он не торопился с ответом.       — Это правда, сир Джон, это не тот союз, которого я искал для вас или для своей дочери. Не для этого я взял вас на воспитание и не для этого посвятил в рыцари — и всё же есть то, что есть, — сказал он, глядя на Элейну с улыбкой. — Этого ли ты желаешь, моя маленькая соколица? — спросил он тихо.       — Всем сердцем, отец, — ответила она твёрдо.       — Тогда, как твой отец, я могу лишь пожелать вам обоим всего наилучшего и дать своё благословение, — сказал он, и дочь обняла его, а сир Джон наконец расслабился.       Их желанием было обвенчаться как можно скорее, однако он отказал, сказав им обоим, что придётся подождать, пока Элейна не достигнет совершеннолетия, и добавив, что им ещё повезло: он не заставляет их ждать, пока его не достигнет сир Джон.       — Нужно ли нам молчать об этом, отец? — спросила Элейна с надеждой.       — Ты хочешь объявить об этом всем и каждому? — спросил он, взглянув на сира Джона.       — Я бы предпочёл не скрывать этого, милорд. Даю слово, что буду вести себя достойно, но мне не хотелось бы таить свои чувства, — сказал сир Джон.       — Хорошо, я разошлю воронов, а вам, возможно, стоит отправить своего — вашей семье, сир Джон. Остальным я займусь сам, — сказал он. Сир Джон кивнул, взглянул на Элейну с улыбкой и стремительно вышел из покоев.       Он дождался, пока тот уйдёт, и подошёл ближе к дочери, посмотрел ей в глаза и ещё раз спросил, действительно ли она этого хочет.       — Да, отец. Это не потому, что Джон — король, а потому, что он — Джон. Я люблю его, отец, по-настоящему, — сказала она.       — Тогда моё сердце переполнено радостью, моя маленькая соколица, поистине так, — сказал он, широко улыбаясь, и она улыбнулась в ответ.       За ужином в тот вечер он объявил об этом. Лорд Джон и леди Яра, казалось, были в восторге от новости, как и те, кто сидел за столом с Элейной и сиром Джоном. Однако Джон Аррен знал: в королевстве найдутся те, кто думает об этом совсем иначе, и будут заданы вопросы — почему он выдаёт дочь за рыцаря-бастарда. Пусть спрашивают, подумал он, глядя на улыбку Элейны, пусть спрашивают — очень скоро королевство узнает правду, и когда-нибудь его внук займёт трон.       Утёс Кастерли, 295 год по З.Э.       Тайвин.       Принимать этого жирного дурака в Утёсе Кастерли было ему не в радость, как и наблюдать за тем, как тот позорит его дочь в собственном доме. Любой другой поплатился бы за это жизнью, и то, что ему приходилось терпеть подобное молча, не говорить ни слова, шло вразрез со всем, чем он руководствовался, — и всё же он терпел. Молча сидел, пока тот, кто носил корону, лапал слуг и переспал по меньшей мере с одной из них под его кровлей. Тайвин улыбался и делал вид, что всё хорошо, хотя всё, чего ему по-настоящему хотелось, — это взять нож и всадить его глубоко в жирную глотку этого оленя.       Время ещё не пришло, но оно придёт — и тогда услышат рык льва, и овцы разбегутся в страхе. Пока же он прикусывал язык и наблюдал, как жирный пьёт его вино и ест его еду, продолжая позорить его дочь. То, что сама дочь была ему не в гордость, раздражало его ничуть не меньше, если говорить честно. Тайвин считал, что истинное проклятие богов — это дать ему детей и внуков, которых не пожелаешь и врагу. Никто из них по-настоящему не достоин наследства, что он им оставит, хотя Мирцелла хотя бы унаследовала нрав бабки — пусть и не её твёрдость духа.       Он был рад видеть их уходящими и знал, что хозяином был не самым радушным — впрочем, ему было всё равно, что Роберт скажет о нём, вернувшись в Королевскую Гавань. Жирный и так вдоволь выпил его вина и был принят куда лучше, чем заслуживал как король, но благодарности за это не было. А ведь именно благодарность — это меньшее, чего он мог ожидать, учитывая, что его золото держало корону на плаву. Он не получил её ни от короля, ни от десницы, ни от собственных проклятых детей. Тирион блудил и пил не меньше короля — сын нашёл родственную душу в человеке, которого занимали лишь вино в брюхе да шлюха под боком. Серсея вечно ныла о мнимых обидах — о муже, о покоях, об еде и вине, о детях, — но главным образом о том, что беспокоило его самого сильнее всего: о Джейме.       В этом он с ней по меньшей мере соглашался: Джейме был самым большим разочарованием из всех. Его сын и наследник, который внешне казался всем, о чём только может мечтать отец, на деле не был ничем подобным. Человек, которого больше занимала роль позолоченного телохранителя, нежели звание лорда самого могущественного и процветающего королевства в мире. Позолоченный, а не золотой лев — вот кем на самом деле был Джейме, и Тайвин слишком долго не хотел это признавать. Теперь же, когда признал, это ставило его в тупик, а раздражение лишь усилилось, когда король отказал ему в праве взять Томмена на воспитание. Замысел превратить внука в своего наследника был последним шансом для дома подняться и одновременно способом не допустить Тириона к Утёсу Кастерли.       — Ворон, милорд, — сказал слуга, прервав его мысли, и Тайвин одарил мальчишку недобрым взглядом, прежде чем взять свиток.       Печать дома Арренов была неожиданностью, и он почувствовал, как внутри поднимается лёгкое волнение. Он просил Серсею добиться помолвки с дочерью Джона Аррена, а та сказала, что Джоффри уже предпринимал некие шаги в отношении девушки. Тайвин закатил глаза, вспоминая внука, — это были совсем не те шаги, которых он от неё ожидал. Серсея не понимала: речь шла о том, чтобы предложить это Роберту и отвратить его от мысли, к которой тот неизбежно пришёл бы сам. Будь то его воля, он предпочёл бы видеть Джоффри женатым на дочери Тиреллов, но Роберт никогда бы на это не согласился и без сомнения обратил бы взор на Север.       Лишь дочь Джона Аррена могла, по мнению Роберта, сравниться с дочерью Эддарда Старка, а потому он предпочтёт Долину, а не Простор. С Рыцарями Долины и собственными силами они стали бы первой военной державой Вестероса, и его династии не было бы равных. Отбросив эти мысли, он развернул свиток и уставился в него с недоверием. Перечитав его ещё раз, немедленно велел привести к нему Кивана.       — Читай, — сказал он Кивану, когда тот вошёл в солярий.       — Долина? — сказал Киван, и Тайвин кивнул, когда тот увидел сокола дома Арренов. — Это шутка? — спросил брат несколько мгновений спустя.       — Это подпись Джона Аррена, — сказал он.       — Рыцарь-бастард, он выдаёт дочь за рыцаря-бастарда? — сказал Киван недоверчиво, опускаясь в кресло.       — Бастард Эддарда Старка, — сказал он.       — Всё равно бастард.       — Который однажды будет управлять Долиной, — сказал он, и Киван посмотрел на него.       — У него есть сын, брат.       — Слабое жалкое дитя, которому, по словам Пицеля, повезёт, если доживёт до совершеннолетия, — сказал Тайвин.       — Но всё же бастард — будущий лорд Долины, неужели они это примут? — спросил Киван, и Тайвин покачал головой.       — Как там его называют — Горный волк? Примут, куда денутся, — сказал он, скрипя зубами.       — Что нам делать? — спросил Киван.       — Мне нужно разузнать больше об этом Джоне Сноу. Он племянник Дейна? — спросил Тайвин.       — Насколько мне известно, — ответил Киван.       В последующие несколько дней он всё больше думал об этом. Джон Сноу в Долине — и Старки становятся проблемой. Однако если они породнятся с его домом, под властью его крови окажутся три королевства, а с Речными Землями — четыре. Сестра Джона Сноу — королева, его племянник — будущий государь, и это обеспечит ему верность Долины, как и Севера. Чем больше он об этом думал, тем больше эта мысль ему нравилась. При необходимости он мог позаботиться о том, чтобы Пицель помог ходу событий. Несколько капель ночной тени в кубок Роберта Аррена — и дело сделано.       Это стоило обдумать, однако его злило, что Эддард Старк — человек, лишённый каких-либо политических способностей, — каким-то образом породнится с семьёй, которая поможет его дому возвыситься. Его собственная семья погубит дом — и вместо династии они растворятся в небытии. Нет, это было ему не по нраву.       — Проклятие тебе, Джейме, — сказал он, хлопнув рукой по столу.       Дорн, 295 год по З.Э.       Оберин.       Возвращение из Эссоса заняло у него немало времени, и Оберин всё ещё пытался осмыслить всё, что узнал там. То, что это ему не удавалось, раздражало его всё сильнее. Арианна была рада вернуться в Дорн: его племянница с удовольствием навестила мать и повидала Эссос, но Дорн был и всегда останется её домом. Снова увидеть Элларию, прижать её к себе и провести время с детьми — всё это помогло ему забыть о тревогах. Каждая из его девочек жаждала его внимания, и Оберин с радостью его дарил, и именно поэтому прошла почти неделя, а то и две, прежде чем он выехал в Водные Сады к Дорану.       Подагра брата резко ухудшилась, и тот едва мог двигаться без посторонней помощи. Оберин всегда ненавидел видеть его в таком состоянии, и это снова заставило его думать о том, сколь жесток мир, в котором они живут. Не довольствуясь тем, что отнял у него сестру и её детей, он теперь желал лишить брата и способности двигаться. Когда Оберин прибыл, он сел поближе к Дорану и приготовился рассказать ему всё, надеясь, что брат сумеет разобраться в том, в чём сам он не мог.       — Никаких следов? — сказал Доран, пока Арео молча наблюдал.       — Нет, они исчезли, брат. Хотя мы ищем их не одни.       — Паук? — спросил Доран.       — В том числе, — ответил он.       — Кто ещё?       — Разыскивая их, я услышал о компании наёмников в Тироше — новой компании с людьми и кораблями, весьма крупной для только что созданной. Само по себе это не было странным, однако эта компания переманивала людей у других и при этом ещё не взяла ни одного контракта. Она расширялась, не заработав ни монеты, — сказал он, глядя на Дорана.       — Потому что контракт у неё уже был, — сказал Доран, и Оберин кивнул.       — Так и есть, как я и выяснил, когда отправился в Лорат, чтобы убедиться своими глазами. Компания Морского Змея, — сказал Оберин.       — Веларионы причастны? — спросил Доран удивлённо.       — Напрямую, брат. Там я ужинал с самим Бастардом Дрифтмарка. Человек этот вовлечён в дело самым непосредственным образом, однако его уста накрепко сомкнуты, когда речь заходит о том, кто их финансирует и какова их истинная цель. Даже Ним не смогла заставить его разговориться, — сказал Оберин.       Он налил себе вина, пока Доран покачал головой и отпил из своего кубка. Оберин смотрел, как ум брата уже распутывает то, чего сам он, возможно, ещё не успел обдумать.       — Однако он провёл меня по их казармам, и я видел этих людей вблизи — вестеросцы, эссосцы, хорошо обученные воины, брат, и всего их больше четырёх тысяч, — продолжал говорить Оберин в молчании брата.       — С кораблями, говоришь? — спросил Доран.       — С кораблями. Один из людей — командир компании, по словам Аурана, — хорошо знаком нам обоим, брат. Человек, которого давно считали мёртвым, бывший оруженосец Рейегара Таргариена, — произнёс Оберин, едва не сплюнув при имени своего бывшего шурина.       — Лонмаут жив, — произнёс Доран.       — Жив и здравствует. Я сам говорил с ним, брат, и его уста тоже накрепко сомкнуты, хотя он и сказал, что тоже ищет детей.       — Ты не думаешь, что они причастны? — спросил Доран.       — Возможно, но я не нашёл их следов. Мне пришла в голову мысль, что спрятаться среди наёмников — один из самых надёжных способов, но нет, они не причастны. По крайней мере, пока, — сказал Оберин.       — Но ты думаешь, эта компания копит силы, чтобы поддержать их? — спросил Доран.       — Не знаю, брат, и то, что я не знаю, злит меня, — сказал Оберин.       Судя по всему, это злило и Дорана, и брат попросил его остаться на ночь и поужинать вместе. Оберин был рад возможности провести ещё немного времени с Дораном перед отъездом и знал, что завтра брат, скорее всего, поговорит с ним ещё. Так и случилось, и Оберин с удивлением обнаружил, что брат столь же сбит с толку, как и он сам.       — Я не могу в этом разобраться, Оберин, никак не могу, — сказал Доран, явно раздражённый.       — Ты не думаешь, что они поддерживают Таргариенов? — спросил он.       — Я знаю, что они поддерживают Таргариенов. Веларионы, сир Ричард Лонмаут — это не те люди, что стали бы участвовать в деле, не связанном с драконами. Но почему сейчас? Откуда у них деньги? Кто стоит в тени и делает ходы? И зачем поддерживать Таргариенов, когда ты ещё не нашёл Таргариенов — вот вопросы, на которые у меня нет ответов, — сказал Доран, и в голосе его слышалось подлинное раздражение.       — Нам следует послать людей следить за компанией, не упускать их из виду, — сказал Оберин, и Доран покачал головой.       — Какой в этом смысл, Оберин? Они знают, что мы знаем, и не беспокоятся об этом, а значит, не покажут нам ничего, кроме того, что сами захотят показать, — сказал Доран, и Оберин заметил, как тот поморщился, попытавшись побарабанить пальцами по столу.       — Так что же нам делать — ничего? — спросил он раздражённо.       — Нет, слежка за компанией ничего нам не даст, но ведь есть и другие, за кем можно последить, не так ли? — сказал Доран с улыбкой.       — Веларионы? — спросил он, и Доран кивнул.       — Думаю, брат, тебе пора нанести визит на Дрифтмарк. Поезжай, поговори с Монфордом и посмотри, к кому он побежит, когда ты объявишься.       — Ты думаешь, он обратится к кому-то ещё?       — Думаю, на данный момент это наш единственный путь, — сказал Доран.       В тот же день он отправился обратно в Солнечное Копьё. Эллария ждала его, и его возлюбленная была явно недовольна, когда он сказал, что снова уезжает.       — Ты снова оставишь меня одну? — сказала Эллария сердито.       — Нет, любовь моя, в этот раз я был бы рад твоему обществу, — сказал он, быстро утоляя её гнев.       — И куда же мы едем? — спросила она.       — На Дрифтмарк, — ответил он.       В тот вечер они ужинали со всеми детьми, к ним присоединились Арианна и Тристан, и Оберин наслаждался ощущением близости семьи. Порой ему не нужно было ничего, кроме приключений, — путешествовать и открывать новое было одной из величайших радостей его жизни. И всё же ничто не было для него важнее семьи и времени, проведённого с ними. Его девочки, племянница, племянники и брат — все они значили для него весь мир. Любовь к ним была тем глубже и истиннее, что некоторых из них больше не было рядом.       Он нередко замечал: именно в минуты наибольшего покоя вина и гнев, что он испытывал из-за Элии и детей, вновь поднимали голову. Так было всегда — так было и сейчас. Даже рука Эллярии, которую та положила на его ладонь, заметив выражение его лица, не могла прогнать эту боль. Не прилети тот ворон, он сомневался, что что-либо помогло бы — по крайней мере этой ночью.       — Дядя, — произнесла Арианна, прочитав свиток и протянув его ему.       — Ари? Что случилось? — спросил он, принимая свиток из её рук и опасаясь, что что-то произошло с Дораном.       — Это из Долины, дядя. Довольно странно, не правда ли? — сказала Арианна, пока он читал.       Дому Мартеллов,       С великой радостью сообщаю о помолвке моей дочери, леди Элейны Аррен, с сиром Джоном Сноу. Со временем будут сделаны все приготовления к свадьбе, и когда придёт тот час, я хотел бы с учтивостью пригласить вас на торжество. Надеюсь, вы разделите мою радость и примете это приглашение.       Лорд Джон Аррен.       Он прочёл письмо, затем перечёл снова. Арианна и Эллария смотрели на него, он — на письмо в своей руке.       — Мне нужно поговорить с Дораном. А после этого, похоже, нам с тобой придётся отправиться в Долину, любовь моя, — сказал он Элларии, когда кусочки головоломки начали складываться воедино. Он вышел из комнаты и приказал оседлать коня.       Королевская Гавань, 295 год п.З.       Мизинец.       Он слез с неё и услышал её довольный стон. Лиза улыбалась ему, а когда он поднялся с постели, схватила его за руку. Он покачал головой и позволил себе рассмеяться — словно они просто играли. На самом деле ему хотелось оказаться как можно дальше — и от этой комнаты, и от неё, — но он знал: порой в жизни приходится идти на жертвы ради того, чего по-настоящему желаешь. Одеваясь в спешке, он заметил на её лице обиженную гримасу и потому вернулся к постели и поцеловал её. Лиза изо всех сил пыталась утащить его обратно.       — Мне нужно идти, любовь моя — слишком рискованно позволять Пауку узнать о нас, — сказал он, и это по крайней мере возымело нужный эффект, охладив её пыл.       — Я ненавижу эти тайны, Петир, всё это прятки. Хочу, чтобы всё королевство знало правду о нас, — сказала она, и его сердце на миг замерло.       — Когда-нибудь так и будет, любовь моя. Когда это будет безопасно — для нас и для нашего Сладкого Робина. Но прежде нам нужно встать на твёрдую почву, — сказал он, прикалывая брошь к груди. Серебряный пересмешник поймал свет.       — А наши планы, чтобы этот день наступил? — спросила она.       — Всё под контролем, любовь моя. Мы ждали годами, чтобы быть вместе, — прошу лишь немного потерпеть ещё, — сказал он, и она хихикнула. Этот звук его передёрнул, пока он смотрел на неё.       Он выскользнул из её покоев и вскоре уже шёл через Красный Замок к своим собственным. К счастью, пока они находились здесь, подобные встречи случались куда реже — найти время, чтобы уединиться с ней подобным образом, было непросто: повсюду снуют пташки Паука. То, что он сам не испытывал ни малейшего желания проводить с ней время, лишь уменьшало частоту их близости. Петир шёл на это лишь тогда, когда её жалобы грозили зайти слишком далеко и он начинал опасаться последствий отказа.       Добравшись до своих покоев, он сел, налил себе вина и просмотрел распорядок дня. Заседание Малого Совета в полдень, затем — визит в свой бордель: для него это был лёгкий день, не обещавший ни особых развлечений, ни особой прибыли. Король был доволен — а это было наихудшим состоянием для нужд Петира. Куда лучше, когда тот скучает, злится, капризничает или хотя бы веселится — в таком состоянии возможность набить мошну всегда найдётся. Пышный пир, турнир, охота — Роберт был готов на всё, лишь бы отвлечься, стоило только разжечь его страсти.       Он думал, нет ли способа взбаламутить это болото, но понимал: нет. Без Джона Аррена, который мог сказать ему «нет», Роберт почти ничего не желал. Избалованное дитя, каким он и был, вечно тянулось к вниманию отца — пусть ради выговора, похвалы или просто нескольких слов. Петир всё отчётливее замечал: Роберт словно намеренно выводил Джона Аррена из себя — только ради того, чтобы побыть рядом с ним. Но стоило тому уехать, как Роберт становился почти кротким, уходил в себя — и, что было хуже всего, порой начинал вести себя как вполне достойный король.       Разобравшись с бумагами и перегнав немного монет туда-сюда — вздохнув при этом над жалкими суммами, которые давали подобные сделки, — он направился из своих покоев на заседание Малого Совета. Пришёл он не первым: Станнис и Варис уже сидели на местах, а Ренли появился лишь несколькими мгновениями позже. Заметив красные отметины на шее Ренли, он прекрасно понял, как тот провёл утро. Мизинец усмехнулся, подумав о том, кто кого сорвал — он розу или роза его. Появление Роберта их удивило — не тем, что тот всё чаще стал присутствовать на заседаниях с тех пор, как Джон Аррен уехал в Долину, а тем, что пришёл именно сегодня.       — Ваша Милость, — произнёс он вместе с остальными. Роберт оглядел присутствующих и отметил отсутствие Пицеля.       — Где этот старый дурак? — спросил король.       — Ковыляет вниз по лестнице, как обычно, Ваша Милость, — сказал Ренли под общий смех.       — Он нам и не нужен. Он уже принёс мне новости, — сказал король.       — Новости, Ваша Милость? — спросил он, раз уж никто другой не удосужился.       — От Джона, — сказал Роберт с улыбкой. В этот момент Пицель наконец прошаркал в дверь, чем тут же навлёк на себя королевский гнев. — В следующий раз, когда заставишь меня ждать, Пицель, это будет последний раз, когда ты носишь эту цепь.       — Ваша Милость, я… прошу прощения, — проговорил Пицель, запинаясь на каждом слове.       — Садись уже, мать твою, — сказал Роберт и снова рассмеялся. — А теперь расскажи им о вороне от Джона.       Петир слушал, как Пицель говорил о помолвке. Он, Ренли и Станнис смотрели на него, тогда как Варис глядел на короля. Неудивительно, что Паук уже был в курсе и что король принял новость столь благосклонно. Дочь его названого отца выходит за сына его названого брата — пусть тот и бастард, — это могло лишь порадовать Роберта. То, что король благоволил юноше, часто говорил о нём и его подвигах, делало его радость ещё очевиднее.       Он, как и Ренли со Станнисом, радости однако не разделял. Ренли до сих пор не мог простить, что бастард не раз поверг его розу, а Станнис злился, что Роберт дорожит названой семьёй больше, чем родной. Что до него самого — он пытался осмыслить всё это и не мог. Джон Сноу был сыном Неда Старка, которого Джон Аррен тоже принял на воспитание и посвятил в рыцари. В Долине ходило немало слухов о Западном Волке, и Петир сомневался, что многих там заботило его бастардское происхождение. Или, по крайней мере, не заботило бы — если бы Джон Аррен не решил обручить с ним свою дочь. В этом не было смысла — ни политического, ни практического. Но чем дольше он пытался понять причины, тем яснее видел возможности.       — Турнир, Бейлиш! Хочу турнир в честь этого события. Приглашу юношу и его невесту — позаботься об этом.       — Ваша Милость, — ответил он с улыбкой, когда заседание завершилось.       Возвращаясь в свои покои, он начал думать о том, кого эта новость возмутит больше всего, кто из рыцарей Долины воспримет её в штыки и кто из лордов окажется наиболее уязвлён. Мысли работали напряжённо — и чем дальше, тем стремительнее. Джон Аррен — глупец, и этот поступок — глупейший, но Петир знал: он изменил всё бесповоротно. Этим он намеревался воспользоваться сполна — и взобраться ещё выше. Вершина лестницы уже не казалась такой далёкой, как ещё этим утром.