Глава 17. Возвращение домой

      Рунный Камень, 295 год после Завоевания.       Эртур.       На то, чтобы соблюсти все формальности встречи принца и его свиты в Рунном Камне и разместить гостей в замке, ушло несколько часов. К тому времени, как всё было устроено, опускалась ночь — пора вечерней трапезы, куда более богатой, чем обычно: Оберин с возлюбленной и дочерьми были почётными гостями. Эртур видел: хотя Оберин и Эллария держались безупречно и вели беседу с Джоном и Ярой, взгляд и мысли принца были устремлены лишь к Джону.       Он переговорил с Сандором и с Джоном, тот в свою очередь — со своими друзьями. Братство теперь вполне убедительно изображало беззаботное веселье, тогда как в действительности каждый из них не спускал глаз с Оберина и его дочерей. Хотя всерьёз и не ждал подобного, он всё же поговорил с Джоном о дурной славе Оберина и настоял, чтобы тот ел и пил лишь то, что невозможно отравить. Красный Змей не гнушался ядом, когда желал свалить врага, и хотя Эртур не верил, что Оберин решится на такое, он не собирался рисковать своим королём.       Удивительнее всего было другое — насколько непринуждённо держался Джон. Он нервничал, когда пришла весть о визите Оберина, и когда приветствовал его днём. Оба знали, что принц знает правду, что именно это привело его сюда, и мысль о том, как Оберин может к нему относиться, не давала его королю покоя. Однако сейчас, в этом зале, Джон выглядел совершенно иначе. Эртур наблюдал, как тот сидит рядом с Элейной — смеётся, ест, разговаривает с друзьями, а когда заиграла музыка, выходит танцевать.       — Ты и правда думаешь, что стоит опасаться этого ублюдка? — произнёс Сандор, сидевший рядом; Эртур заметил, что тот весь вечер не отрывался от одной кружки эля.       — Оберин всегда жил по своим законам. Что он считает оскорблением, как относится к людям и событиям — даже родная сестра не могла угадать, каким он окажется в тот или иной день.       — Звучит как конченый мудак, — сказал Сандор, и Эртур усмехнулся.       — Порой — да. Он любил сестру так же, как я свою, Сандор, а может, и сильнее. Её гибель едва не сломила его, как и гибель детей. Как он столько лет держался — уму непостижимо. А Джон... для него Джон может быть живым воплощением всего утраченного — или единственным светом в кромешной тьме, — сказал Эртур, и взгляд его остановился на Оберине: принц поднял бокал, коротко кивнул ему, сделал глоток и протянул руку Эллларии, приглашая её на танец.       — А если первое? — спросил Сандор.       — Тогда он попытается покончить с Джоном, прежде чем сам уйдёт из этого мира, — ответил Эртур.       — Тогда он уйдёт из этого мира ни с чем. И очень, блядь, скоро, — сказал Сандор, и Эртур улыбнулся.       Он смотрел на танцевальный круг — на то, как Джон ведёт Элейну, — и понял, почему тот так изменился по сравнению с дневными часами, почему тревоги словно растворились в нём. Когда рядом была его нареченная, всё остальное переставало существовать. Это было справедливо и для Элейны — что радовало его. Всё это так живо напоминало ему отца Джона и его мать: как Рейегар впервые мог отбросить бремя принца, бремя жизни с таким отцом. Для его принца только Лианна умела делать его таким — даже дети не могли полностью вытащить его из плена собственных мыслей.       С Рейенис и Эйгоном Рейегара не оставляли тревога и страх — за будущее и за настоящее: отец вёл себя так, как вёл, а болезнь Эйгона была неотступной. Когда же он был с Лианной — хотя поводов для тревог и страхов тогда было не меньше, а то и больше, учитывая обстоятельства, сведшие их, — существовали только они двое и их будущее. Эртур едва не смахнул слезу, думая о том, как жестоко отняли это будущее у них обоих. Но, услышав смех Элейны в ответ на что-то сказанное Джоном, он улыбнулся — счастливый, что часть этого будущего всё же живёт.       Не желая покидать зал, он всё же был вынужден выйти по нужде. Сандор кивнул: справлюсь. Эртур почти бежал — так хотелось поскорее вернуться. Когда он вошёл обратно, дыхание почти перехватило: сердце рванулось, взгляд в панике метнулся к танцевальному кругу — Оберин вёл Элейну, а Джон танцевал с Элларией Сэнд. То, что оба улыбались словам своих партнёров, немного успокоило его. Он быстро занял место, и Сандор сообщил: Оберин подошёл к Джону и предложил поменяться. Эртур понимал, что в иное время счёл бы это забавным, учитывая наклонности принца, — но сейчас был слишком на взводе.       — Джон держался хорошо, Эртур. Ни нервозности, ни сомнений, — сказал Сандор, и Эртур кивнул.       В течение вечера Джон потанцевал с дочерью Оберина Нимерией, затем с Изиллой, а остаток ночи провёл то танцуя, то разговаривая с Элейной. Когда пришло время расходиться, Сандор последовал за Джоном, а Эртур остался в большом зале. Оберин подошёл к нему почти сразу, как только они ушли.       — Приятный вечер, Эртур, — сказал принц, держа в руке бокал с вином.       — Правда? — переспросил он, и принц засмеялся.       — Очень. Молодой Джон отменно танцует — даже моя возлюбленная грозилась уделить ему больше танцев, чем мне, — сказал Оберин, взглядом указывая на высокий стол, где Эллария и леди Яра весело смеялись вместе.       — Эллария по-прежнему неотразима, мой принц, — сказал Эртур и увидел тёплую улыбку, скользнувшую по лицу Оберина при похвале его возлюбленной.       — Да. Как и молодой Джон. Я бы очень хотел встретиться с ним, Эртур, поговорить наедине, без лишних ушей, — произнёс принц, и тёмные глаза его блеснули каким-то чувством, которого Эртур не мог назвать.       — Устрою это нынче же ночью, — ответил он, и Оберин кивнул и поднялся с места. Рука Эртура метнулась и перехватила его запястье — так стремительно и так крепко, что принц опешил. — Я уничтожу тебя, Оберин. Тебя, твоих дочерей, Элларию. Уничтожу, а потом отправлюсь в Дорн. Даже Хотах не встанет на моём пути, когда я буду стирать дом Мартеллов с лица земли в пески, из которых они вышли.       — Я прекрасно знаю, на что ты способен, Эртур, как и ты знаешь обо мне. Не стоит играть в такие игры, пока нет причин, — произнёс Оберин с улыбкой, и Эртур кивнул.       Позже той ночью он стоял в старой септе. Час волка. Небо было чёрным, тёмным, зловещим — ни луны, ни единого огня. Он смотрел на Джона, стоявшего у разрушенного алтаря: свечи освещали его, и в этом свете он казался вылитым отцом — каждой чертой, каждым жестом. Послышались шаги, и Эртур обернулся: Сандор вёл Оберина в септу. Джон повернулся к принцу, и прежняя нервозность вновь появилась на лице его короля. Но была в нём и решимость — такая, что поможет выстоять перед Змеем, который теперь оказалась среди них.       — Принц Оберин, — произнёс Джон твёрдо.       — Сир Джон, — ответил Оберин с усмешкой, в его тоне ясно читалась насмешка.       — Дейерон, принц Оберин. Моя мать нарекла меня Дейероном, — сказал Джон, и Эртур уловил лёгкую гримасу, промелькнувшую на лице принца — даже в скудном свете свечей.       — Это имя нечасто поминают добром в Дорне, сир Джон, так что простите, если нынче ночью я не стану его произносить, — сказал Оберин, и Джон кивнул.       — Задавайте свои вопросы, принц Оберин. Говорите всё, что захотите. Но когда речь зайдёт о моей матери — говорите о ней с уважением. Иначе ни сир Эртур, ни Сандор не успеют меня остановить, прежде чем я до вас доберусь. А тогда один из нас падёт здесь этой ночью, — произнёс Джон, и Эртур удивился тому, как спокойно прозвучали эти слова.       — Дорн невысокого мнения о вашей матери, сир Джон, но даю слово — я не оскверню ни её, ни её память. О вашем отце, однако...       — Будьте сдержанны, принц Оберин, — как и я буду сдержан, говоря об Элии и моих братьях и сёстрах, — сказал Джон, и Оберин кивнул.       — Почему, Эртур? — спросил принц.       Джон с лёгким замешательством взглянул на Эртура, тот кивнул ему — успокоил — и заговорил.       — Эйгон был болен. Он страдал тем же недугом, что и Элия, только много тяжелее. Ни она, ни Рейегар не верили, что он доживёт до зрелости, хотя и надеялись. Элия желала, чтобы, даже если он выживет слабым, его положение наследного принца и будущего короля не вызывало сомнений, пока он жив. Когда Рейегар согласился, они стали строить планы: привести в мир ещё одного ребёнка, заключить второй брак до расторжения первого, а потом Элия вернулась бы в Дорн.       — Он отверг её? — гневно спросил Оберин.       — Она сама от него отказалась. Добровольно. Любви между ними не было — вы это знаете, Оберин. Всю любовь, какая у них была, они отдавали детям, а не друг другу. Эйгон слабел, Элия больше не могла безопасно рожать, и оба понимали: рано или поздно расторжение было бы навязано им помимо их воли. А позор принудительного расторжения был бы куда тяжелее того, который мог бы лечь на них из-за принятого ими решения, — сказал Эртур.       — Как? — произнёс Джон, и оба — Эртур и Оберин — взглянули на него. — Как это было бы позорнее?       — Потому что в глазах королевства стало бы известно, что она не способна родить наследника. Для многих это означало бы, что она не настоящая женщина. Это вынудило бы Рейегара отвергнуть её и отослать прочь — вне зависимости от чьих-либо желаний, — ответил Эртур, и Джон кивнул.       — Значит, всё ради того, чтобы привести в мир другого принца? — сказал Оберин, и Эртур покачал головой.       — Именно так они и решили между собой. Но любовь прокладывает себе путь, Оберин — вы знаете это. Они договорились, что Рейегар начнёт искать вторую невесту, и тут судьба вмешалась: не успел он оглянуться, как влюбился в Лианну Старк, — сказал Эртур, и при упоминании матери на лице Джона появилась улыбка.       — А Рейенис? — спросил Оберин, и Эртур взглянул на Джона — не зная, как тот воспримет сказанное: об этом он с ним ещё не говорил.       — Если бы Эйгон умер прежде, чем успел жениться и оставить наследника, Дейерон и Рейенис должны были бы пожениться, — произнёс Эртур.       Ему не нужно было видеть лиц Оберина и Джона, чтобы представить их выражение.       Молчание затянулось. Оберин мерил шагами септу, Джон смотрел в прорехи в кровле. Наконец тишину нарушил принц — и Эртур решил, что вот-вот станет свидетелем того, как Джон теряет самообладание.       — Ваш отец желал женить вас на вашей сестре, чтобы Дорн занял подобающее ему место на троне, если брат умрёт. Брат умер. И сестра тоже. Дорн примет вас своим королём, выставит вам своих копейщиков — если вы выполните соглашение отца, — произнёс Оберин.       — Нет, — твёрдо сказал Джон.       — Нет? — переспросил Оберин.       — Вы хотите, чтобы я женился на одной из ваших дочерей или, быть может, на принцессе Арианне — во исполнение отцовских договорённостей. Хотел бы я мочь это сделать. Хотел бы, чтобы моё сердце позволило мне. Вы думаете, я не понимаю, насколько легче мне было бы выбрать другую невесту? Что я не отдаю себе отчёта в том, что Тиреллы приведут ко мне Простор, если я так поступлю? Что это могло бы помочь мне получить Дорн? Я прекрасно всё понимаю, принц Оберин — и всё равно говорю: нет. Я готов предложить Дорну многое. Я надеюсь, что его копья выступят вместе со мной. Но я не могу отдать то, что мне не принадлежит, — а моё сердце принадлежит другой, — сказал Джон.       — Вы понимаете, что это может сделать нас врагами, сир Джон? — произнёс Оберин.       — Тогда пусть мои брат и сестра простят меня, и пусть их мать поймёт, что это было не моей волей, — сказал Джон.       Эртур улыбнулся и повернулся, наблюдая, как Оберин несколько мгновений меряет шагами септу, прежде чем заговорить снова.       — Я поговорю с Дораном, сир Джон. Что из этого выйдет — не знаю. Но когда выбирать между Драконом, Оленем и Львом, мои симпатии ясны. Пока что вам не о чем беспокоиться со стороны дома Мартеллов, — сказал Оберин.       — Пока что? — переспросил Эртур.       — Большего я не могу обещать, Эртур, — ответил принц и направился к выходу. Но остановился, когда заговорил Джон.       — Я бы хотел знать их, принц Оберин. Моего брата, мою сестру, их мать. Знать их так же, как знаю свою мать и отца. Каждую ночь, засыпая, я думаю об этом, — тихо сказал Джон.       Оберин ничего не ответил. Лишь молча кивнул и вышел из септы.       Они ещё долго стояли там. Эртур смотрел, как Джон несколько раз вытирает глаза. Наконец они двинулись обратно в замок. В последующие дни Джон не раз говорил с Оберином, его возлюбленной и дочерьми — казалось, между ними установилось некое понимание. Дорн не поддержит их и не примет участия в их делах — по крайней мере, пока. Перед отъездом Оберин сказал несколько слов Джону, а потом и ему.       — Моё копьё жаждет крови Тайвина Ланнистера и Роберта Баратеона, Эртур. Зовёт, молит о ней. Если он может дать мне это — что бы там ни решили Доран и Дорн, Красный Змей пойдёт с вами, — произнёс Оберин.       — За Элию. За Рейенис. За Эйгона, — тихо ответил Эртур и увидел слёзы в глазах принца, который молча кивнул.       Пентос, 295 год после Завоевания.       Иллирио.       Он нашёл их. После всего этого времени — нашёл, и весть была свежей и доброй. Иллирио лично отбирал людей, которых отправил на поиски, — только лучших, ибо не мог позволить себе снова их потерять. Мир — надо же, из всех мест, куда они могли направиться, они оказались в Мире — и он возблагодарил богов за то, что имеет там столько деловых связей. Больше луны назад он отправил слово и людей, чтобы безопасно доставить их к нему. Письма приходили регулярно: беглецы остановились у одного из тамошних магистров, старого его знакомца Граздыса, никуда не уходили, — и Иллирио испытывал такое облегчение.       Теперь он каждый день ждал, всматриваясь в море, выискивая глазами «Щедрый урожай», и надеялся всем сердцем, что урожай, который тот принесёт, окажется поистине щедрым. Ожидание было мучительным: незнание, тревога, что они снова улизнут, — всё это становилось почти невыносимым. Дни тянулись неделями, прошла луна, другая, а вестей всё не было, и Иллирио снова чувствовал, как тревога грызёт его. Когда он наконец увидел корабль в бухте, то едва не расплакался от облегчения. Он молил богов, чтобы тот вернулся, лишь исполнив его приказ.       Когда судно причалило и он увидел их — расплакался по-настоящему. Серебряные волосы были так похожи на волосы того молодого человека, которого он встретил так много лет назад. Юноша был высок и красив — как все истинные драконы, — и всё же взгляд Иллирио невольно тянулся к девочке. Крошечная, с глазами, в которых читались и страх, и надежда разом. Он заметил, как она нервно теребит что-то на пальце. Кивнув своим людям на палубе, он смотрел, как принца и принцессу ведут по сходням. Визерис ступал уверенно, почти высокомерно; шаги Дейенерис были куда менее твёрдыми.       — Принц Визерис, принцесса Дейенерис, меня зовут Иллирио Мопатис. Почту за честь приветствовать вас в Пентосе, — произнёс он с широкой улыбкой.       — Король, Иллирио. Я — король Визерис, — высокомерно поправил принц.       — У вас нет ни короны, ни королевства, мой принц. Вы то, что вы есть, — принц дома Таргариенов. Я говорю это не для того, чтобы вас оскорбить, а потому что это правда. Мы можем стоять здесь и спорить об этом, а можем — вы и принцесса — пройти ко мне в особняк, где вас встретят так, как подобает вашему истинному положению, — сказал он. Принц смерил его взглядом, зато принцесса чуть улыбнулась.       — Мы устали и голодны, магистр Иллирио, и потому принимаем ваше предложение, — сказал Визерис, и Иллирио увидел облегчённый выдох принцессы.       Ни тот ни другой почти не разговаривали по дороге к особняку, однако когда они приехали и увидели его, глаза обоих расширились. Граздыс был богатым человеком, и его особняк утопал в роскоши — но рядом с особняком Иллирио выглядел крестьянской хижиной. Его позабавило то, как принцесса смотрела на сады и, казалось, вдыхала аромат цветущих там цветов. Визерис был сосредоточен: оценивал, прикидывал богатство хозяина — и явно одобрял увиденное.       — Я велю слугам приготовить ваши комнаты. Принцессе, должно быть, придётся по вкусу хорошая тёплая ванна? — сказал он, с улыбкой глядя на девочку. Та посмотрела на него и молча, с застенчивой улыбкой кивнула. — Как только устроитесь, я прикажу подать угощение, и мы поговорим обстоятельнее. Даю вам слово, принц Визерис, принцесса Дейенерис: вы — мои самые дорогие гости, здесь вам ничего не угрожает. Я служу вашему дому верно, как только может служить человек, — произнёс он. Визерис смотрел с интересом, зато на лице принцессы снова появилась та самая надежда.       Как только они вышли из комнаты, он подозвал своего капитана. Накидос говорил долго, и рассказ его лишь подтвердил то, что Иллирио уже успел заметить сам: высокомерие принца и робость принцессы. Когда же он узнал, что принц порой поднимает руку на сестру, — разозлился. Этому нужно положить конец немедленно. Придётся сказать Визерису кое-что нелестное — что непременно вызовет трения. Но отсюда они не уедут. Даже если придётся держать их как пленников — не уедут. Он надеялся, что до этого не дойдёт, однако на всякий случай готовился.       — Хочу, чтобы ты отплыл в Тирош, Накидос. Отдохни несколько дней, дай отдохнуть людям, запасись припасами, а потом вернись ко мне — я дам тебе новые приказы, — сказал он, взглянув на капитана. Тот кивнул и ушёл, оставив его одного.       Иллирио прошёл в солярий, сел за стол и взял пергамент. Принц и принцесса здесь в безопасности — он знал этот город лучше кого бы то ни было, а Варис позаботится о том, чтобы ни Олень, ни Лев не узнали, где они. Закончив коротку записку другу с сообщением, что нашёл их и они живы и здоровы, он взялся за длинное письмо Грифу. Визерис нуждался в наставнике, и нужно было понять, виной ли тому только жизнь, которую принцу пришлось вести, или за его настроениями и поступками скрывается нечто худшее. Коннингтон знал Эйериса, а сам он — нет. Коннингтон скажет, безнадёжен ли мальчик или может оказаться полезен его дому и его королю.       Принцесса — из второй категории, это было ясно. Хотя её нужно было вытащить из скорлупы и выбраться из тени брата, и никогда больше Визерис не поднимет на неё руку — иначе лишится этой руки. Закончив письма, он убрал предназначенное Гриффину в ящик стола, а второе протянул Иррросу. Тот знал, куда его отнести, и вскоре письмо вместе с пташкой, которой его вручат, двинется по городу. Сначала будет петь в его солярии, а потом — в куда более короткое время, чем кажется возможным, — в Красном Замке.       — Прикажи подать нынче вечером лучшее из нашего стола, Вэраэлла. Принцессе уже принесли новые платья? — спросил он у пожилой женщины, хозяйки его дома, — та наверняка занялась этим лично.       — Да, магистр. Принцесса, кажется, была очень рада выбору, — ответила Вэраэлла, и Иллирио улыбнулся: молодые девушки одинаковы, где бы они ни выросли.       Когда он сел за стол, чтобы принять их к ужину, сердце едва не остановилось: принцесса, входящая в залу, была так похожа на Серру, что он словно шагнул в прошлое. Девочка заметила его выражение и тревожно посмотрела на него.       — Простите меня, принцесса, — вы само видение. Отрада Семи Королевств — воплотившаяся вновь, — произнёс он.       Серру так не называли, но он помнил, как леди Кассана говорила ему нечто подобное о его сестре — много лет назад.       — Благодарю вас, магистр Иллирио. За комнату и за платья, — тихо сказала принцесса, улыбаясь ему.       — Не за что, моя принцесса. Прошу к столу — уверен, вы оба проголодались, как и я, — сказал он с лёгким смешком, вызвавшим у принцессы смешок в ответ.       Принц был куда мрачнее, и потому в этот вечер Иллирио счёл за лучшее не заводить разговоров о Дейероне и о том, что тот существует на свете. Вместо этого он говорил о Рейегаре — рассказывал, как познакомился с ним много лет назад. Оба слушали жадно, принцесса — особенно, ловя каждое слово. В какой-то момент Визерис резко взглянул на сестру, и Дейенерис съёжилась, — это заставило Иллирио следить за принцем внимательнее. Когда трапеза закончилась и оба направились к своим покоям, он решил пойти следом.       — Я предупреждал тебя, Дени. Предупреждал — не буди дракона, — зло сказал Визерис, хватая сестру за руку.       — Прости, Вис. Пожалуйста. Прости, — взмолилась Дейенерис.       — Немедленно отпусти её, — громко произнёс он, едва ли не бегом устремляясь по коридору — это утомляло его и выглядело нелепо, — и когда достиг их обоих, повторил: — Отпусти, или клянусь богами — эта рука будет отрублена прежде, чем кончится ночь.       — Я — ко… — начал было Визерис, но Иллирио влепил ему пощёчину — не слишком сильную, и всё же пощёчину, — и выражение шока на лице принца и тревожный взгляд принцессы говорили о том, что этого делать не следовало, но сделанного не воротишь, и лучше было разобраться с последствиями сейчас.       — Отведите принца в мой солярий, я поговорю с ним там, — сказал он стражникам и увидел, как принцесса почти в панике бросилась к брату.       — Прошу, не причиняйте ему вреда, это моя вина, прошу вас, магистр, прошу… — голос её едва был слышен сквозь рыдания.       — Даю вам слово чести, что с ним ничего не случится, принцесса, клянусь богами, — сказал он, и она немного успокоилась, пока Визериса уводили прочь.       Он проводил её в комнату и предложил сесть, а Иллирио велел слуге принести стул и для него. Стул оказался неудобным, но иного не нашлось, и он сел и взглянул на неё.       — Я говорил вам, что дружил с вашим старшим братом, принцесса, — с Рейегаром, — сказал он, и она посмотрела на него. — Я никогда не причиню вреда его семье, клянусь в этом, — сказал он, и она нехотя кивнула.       — Обещаете? — тихо спросила она.       — Обещаю, — сказал он. — Ваш брат часто бьёт вас? — спросил он, и она едва заметно кивнула. — Здесь он больше пальцем вас не тронет. Мои стражи — к вашим услугам, принцесса, мои слуги — тоже. Если вам что-нибудь понадобится, чего-нибудь захочется — только скажите, и если это в моих силах, я позабочусь об этом.       — Зачем? Почему вы помогаете нам? — нервно спросила она.       — Я друг вашей семьи, принцесса, я давал клятву, — сказал он, и она посмотрела на него.       — Вы не прогоните нас, как другие? — спросила она, едва глядя на него.       — Мой дом — ваш дом, столько, сколько вы пожелаете. Завтра мы прогуляемся по садам, и я познакомлю вас с лошадьми, если хотите? — сказал он, и она улыбнулась, когда он кивнул. — Мне нужно поговорить с вашим братом, принцесса, клянусь вам — с ним ничего не случится. Вы верите мне?       — Хочу верить, — тихо сказала она.       — Тогда я надеюсь заслужить ваше доверие, и скоро вы убедитесь в этом сами, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Спокойной ночи, принцесса Дейенерис Бурерождённая. Спокойной ночи, и знайте: пока вы под моей защитой, вам нечего бояться.       Он вышел из комнаты и направился в солярий. Этого разговора он предпочёл бы отложить, но выбора не было. Визерису предстояло усвоить, что он не король и не глава этого дома. Ему предстояло понять, что хотя Иллирио и обещал пока не трогать его, если тот снова поднимет руку на сестру — ему не удастся отделаться так легко, как сегодня ночью.       Чаячий город, 295 г.       Элейна.       Она ехала на Север — она, Джон, Братство, Мия и Изилла, все они держали путь на Север, чтобы повидать семью Джона и семью Домерика. Это было захватывающе, тревожно и снова захватывающе. На этот раз она встретится с ними иначе, чем прежде, — не просто как Элейна Аррен, а как Элейна Аррен, будущая жена Джона Сноу, Дейерона Таргариена. Она нервничала: что они о ней подумают, как встретят — и мысли о том, что она может не понравиться им, не давали покоя.       Джон говорил, что она говорит глупости: его семья уже показала своё расположение к ней во время визита в Рунный Камень. Она проводила время с Сансой и подружилась с сестрой Джона, а он уверял, что это не изменится или изменится лишь к лучшему. И всё же она беспокоилась — мысли о том, что она недостаточно достойна его, порой было трудно отогнать. Не для сира Джона — нет, — но для Дейерона, для короля, которым ему предстоит стать. Станет ли его дядя думать так же, как думала она сама, — что найдётся более выгодная партия? Решит ли он, что она каким-то образом сыграла свою игру, чтобы привлечь его на свою сторону? Соблазнила его ради короны?       Она знала, что не делала ничего подобного, и если бы он потребовал этого от неё, то она отступила бы и позволила ему выбрать другую. Это разбило бы ей сердце, и, возможно, она никогда бы не оправилась, но она сделала бы это, если бы он попросил. Элейна говорила ему об этом неоднократно, в том числе совсем недавно, когда принц Оберин приезжал в гости и Джон рассказал ему, что знает правду о себе. Она говорила ему, что если таково его бремя, она поймёт его согласие жениться на принцессе Арианне. Джон засмеялся, и это сбило её с толку, — пока он не объяснил, что именно об этом принц его и просил.       — Правда? — спросила она, лёжа рядом с ним на кровати.       — Правда. Хочешь знать, что я ему ответил? — спросил Джон, и она почти одновременно и кивнула, и покачала головой.       — Я сказал, что не могу. Что не стану. Те слова, что я произнёс твоему отцу, Элейна, — они так же верны сейчас, как были верны тогда. Если выбирать между короной и тобой — я выбираю тебя. Только тебя.       — Джон…       — Только тебя, — сказал он, целуя её, и она кивнула. — К тому же нам предстоит венчаться в Великой Септе: всё королевство знает об этом и готовится к торжеству. Мы же не можем их разочаровать, правда?       Это стало для неё настоящим потрясением: лорд Джон Ройс сообщил ей и Джону, что получил ворона от её отца и что король подарил им свадьбу и турнир в Королевской Гавани. Она не знала, что и думать, и решила было, что Джон может расстроиться, — но он был совсем не расстроен. Напротив, сказал, что в будущем люди будут рассказывать, как видели венчание короля и королевы в Великой Септе, и что не случись мятежа и будь он воспитан принцем, именно этого желали бы для него отец и мать.       — Только с другой невестой, — тихо сказала она.       — Это могла быть только ты, Лейни, — ответил Джон, и её сердце взлетело от его слов.       Корабль отчалил с приливом, и она расположилась в самой большой каюте вместе со всеми. Джон разговаривал с Домериком — оба говорили о Севере, — а Мия с Микелем были погружены в очень личный разговор, не замечая никого вокруг. Элейна сидела между Изиллой и Уэймаром: её кузены разговаривали почти через неё о Севере и о здешних холодах — Уэймар рассказывал Изилле, что никогда прежде не испытывал ничего подобного.       Элейна улыбнулась, когда Джон взглянул в её сторону: нареченный вскоре закончил разговор с Домериком и направился к ней и её кузенам. Уэймар, казалось, был раздражён, когда Джон оттеснил его, чтобы сесть рядом с ней, — впрочем, скорее притворно: вскоре кузен уже смеялся, пересаживаясь к Микелю и Мие. Изилла заговорила первой, не дав ей слова, — спросила, правда ли, что на Севере так холодно, как говорит Уэймар.       — Правда, но твой отец велел сшить для вас новые плащи, а в шатрах будет тепло. Будем надеяться, что погода не подведёт; если вам будет слишком неудобно — будем часто делать остановки, — сказал Джон.       — Придётся. И как только я согласилась ехать верхом — ума не приложу, — сказала Изилла, покачав головой.       — Я переговорю с лордом Мандерли: возможно, он раздобудет для вас крытую повозку или карету, если пожелаете, — сказал Джон, и Элейна увидела, что Изилла улыбнулась.       — Перетерплю, — сказала кузина, встала и пошла к Уэймару и остальным.       — А вы? Предпочтёт ли моя леди карету, или окажет мне честь и поскачет рядом со мной? — спросил Джон с усмешкой.       — Я намерена обогнать вас, Джон Сноу, и оставить вас с вашим конём глотать пыль, — ответила она с улыбкой.       — Снег, — сказал Джон со смехом.       — Джон?       — На Севере почти нет пыли, Лейни. Боюсь, только снег.       — Что ж, значит, снег, — сказала она, и оба засмеялись.       Он позвал её подняться на палубу, она согласилась, взяла его за руку и пошла с ним и Сандором смотреть на ночное небо. Едва они поднялись, как услышала клёкот и, взглянув вверх, увидела сокола на мачте. Джон запустил руку в карман и вытащил большой кусок вяленого мяса; Элейна наблюдала, как Айас слетел вниз, взял угощение из его руки и снова взмыл на мачту, снова издав клич.       Джон много раз объяснял ей свою связь с птицей, и всё же каждый раз, видя их вместе, она не могла в это поверить. В Долине у многих были ловчие птицы: большинство держали ястребов, хотя её отец содержал соколов в Гнезде. Но ни у кого не было такой власти над птицей, как у Джона над Айас: они были как одно целое, и хотя она немного понимала, что такое варг, видеть это воочию всё равно было поразительно. То, что он дал соколу имя, которым отец всегда называл её, заставляло её сердце замирать. Оно замирало и сейчас, когда Джон встал позади неё и обнял её.       — Там столько всего, что я хочу показать тебе, Лейни: стеклянные сады и зимние розы, богорощу, сам Винтерфелл и Волчий Лес. Но больше всего я хочу показать тебе место, где она покоится, — её статую, познакомить тебя с ней. Вот чего я хочу больше всего, — тихо сказал Джон.       — Я тоже хочу познакомиться с ней, Джон, — так же, как ты познакомился с моей матерью, — ответила она и почувствовала, как он поцеловал её в щёку.       — Жаль, что не могу отвезти тебя к Стене, к другим моим дядям. Я написал им письмо и рассказал о тебе, и жаль, что не могу свозить тебя к ним.       — Когда-нибудь свозишь, — сказала она и почувствовала, как зябнет, — и тотчас оказалась укутана в его плащ: Джон накинул его на неё, пока они стояли, глядя на звёзды.       Белая Гавань, 295 г.       Виман Мандерли.       Известие о том, что мальчик держит путь на север, обрадовало его: Виман сгорал от нетерпения увидеть юношу своими глазами. Прошло немало времени с их последней встречи, и всё это время приходилось довольствоваться слухами о его годах в Долине. Он слышал, что лорд Джон Ройс и его семья высоко ценят парня, а это много значило в глазах Вимана. Его собственное мнение о лорде Ройсе было самым благоприятным, и если тот считал мальчика достойным человеком — Виман был готов поверить на слово.       От Винафрид он узнал, что Джон регулярно пишет своему дяде и кузенам и что и те, и его тётя с дядей очень скучают по нему. Что лорд Джон высоко ценит мальчика — было видно невооружённым глазом, и не только из того, что поддерживает его притязание. До Вимана и его сыновей доходили слухи о том, что произошло во время одного из визитов лорда Джона в Долину. О том, как на его отряд напали, и как на помощь ему и его дочери пришёл не сир Эртур — прославленный рыцарь был в то время в Дорне, — а Джон Сноу.       Двенадцатилетний мальчик выхватил клинок и срубил семерых или восьмерых, а то и девятерых по некоторым версиям, — и хотя люди склонны к преувеличению, Виман чувствовал, что в данном случае они не преувеличивают. То, что лорд посвятил его в рыцари на месте, было одним делом; то, что обручил с ним свою дочь, — совсем другим. Первое было ему понятно, и поначалу он решил было, что второе объясняется скорее тем, кем на самом деле является Джон Сноу, нежели чем-либо ещё. Однако усомнился в этом, вспомнив, что речь идёт о Джоне Аррене: не тот человек, чтобы руководствоваться подобными соображениями. Известие о том, что сам король пожелал венчать их в Великой Септе, было и великой честью, и великой удачей. Слава истинного короля лишь возрастёт, когда люди узнают правду о том, чьё венчание они наблюдали.       — Отец, они прибыли, — сказал Вендел, и Виман поднялся с кресла и направился в Чертог Русалки.       Едва он занял место в большом зале — Вендел рядом, Уилла и Леонетта неподалёку, — как Вилис ввёл гостей. Виман принялся сразу искать глазами мальчика и нашёл его очень быстро. Джон Сноу выделялся среди прочих: рослый для своих лет, с длинными тёмными волосами, свободно падавшими на плечи. Телосложение его говорило о том, что он проводил долгие часы на тренировочном дворе, — и судя по рассказам о его настоящих подвигах и турнирных успехах, труды эти принесли плоды. Более всего Вимана притягивали его глаза — неестественный цвет делал юношу похожим одновременно на того, кем он притворялся, — Дейна, — и на того, кем был в действительности, — Таргариена.       Видеть сира Эртура Дейна в своих стенах было для присутствующих таким же потрясением, каким для самого Вимана было видеть Джона Сноу. Прославленный рыцарь выглядел так, словно не утратил ни крупицы того, что делало его первым из семерых Эйериса. Сандор Клиган на службе у Джона казался странным выбором, и всё же, глядя на то, как он стоит почти так же, как стоит сир Эртур, было ясно: он отдаст жизнь за мальчика так же, как отдал бы её Меч Зари. Другой вопрос — кто осмелится и кто окажется достаточно искусен, чтобы попытаться.       Прочие спутники Джона были пёстрой компанией: молодые ребята — один из них, судя по всему, сын Болтона, — все посвящённые в рыцари и заслужившие шпоры, а не получившие их в подарок. Хотя он не мог точно сказать, кто есть кто, Домерика Болтона он узнал и предположил, что молодой человек, похожий на темноволосую девушку, — это Уэймар Ройс, сын лорда Джона. Оставалось считать, что последний — Микель Редфорт, тоже весьма умелый фехтовальщик по всем рассказам.       Девушки были примерно одного возраста с Винафрид, иные, пожалуй, на год-другой старше. Одна — Изилла, дочь лорда Джона Ройса, — была миловидной темноволосой девушкой; другую он не узнал. Та была постарше обеих остальных и чувствовала себя в Чертоге Русалки заметно менее непринуждённо. Тоже темноволосая, с самыми поразительными голубыми глазами, которые он видел за долгие годы. Что же касается последней — это могла быть только дочь лорда Джона Аррена, Элейна. Светлые волосы и голубые глаза были у неё удивительны, и она то и дело смотрела на Джона Сноу — так смотрит лишь влюблённая девушка.       — Отец, позволь представить леди Элейну Аррен, лорда Уэймара и леди Изиллу Ройс, сира Домерика Болтона, сира Микеля Редфорта, сира Джона Сноу, Мию Стоун и их сопровождение: Сандора Клигана и сира Эртура Дейна, — произнёс Вилис, и голос его стал почти благоговейным, когда он называл имя сира Эртура.       — Благодарю тебя, сын, и добро пожаловать всем в Чертог Русалки. Приглашаю вас разделить со мной трапезу и отдохнуть с дороги перед продолжением пути. Сегодня ночью нас ждут пиршество и танцы, и я с радостью угощу вас гостеприимством Белой Гавани и её лорда.       Вперёд выступил Джон Сноу — к его удивлению и радости. Он ожидал, что это будет леди Элейна: по рангу она стояла выше всех в зале, уступая лишь ему самому и его наследнику. Был ли это выбор самого юноши, взявшего на себя роль говорящего от лица всей компании, или же потому, что он считался, как все полагали, сыном его сюзерена, — Виман не знал, но принял это с удовольствием. Ему не терпелось услышать, как говорит мальчик, и как можно скорее составить о нём впечатление.       — Лорд Мандерли, сир Вендел, мои леди и добрые сиры, от имени своих спутников и от себя я благодарю вас за радушный приём. Давно мечтал я увидеть Белую Гавань и Чертог Русалки, и могу с полной искренностью сказать, что и то и другое, и их лорд дают все основания для гордости, — произнёс Джон Сноу, и Виман улыбнулся: кое-чему в политике мальчик уже научился — что ж, хорошо, это ему пригодится.       — И их лорд давно желал встретиться с вами, сир Джон. Видеть сына Севера, столь преуспевшего на Юге, — и вас тоже, сир Домерик, — знать, что отцы ваши гордились бы вами, а для меня самого великая радость видеть вас в своих стенах, — ответил он и увидел, как Джон и Домерик коротко и уважительно кивнули, хотя широкая улыбка на лице леди Элейны говорила о её чувствах куда красноречивее.       Затем он попросил Вендела, Леонетту и Уиллу проводить гостей в их комнаты, а Вилиса — присоединиться к нему в солярии. Сын провёл с гостями не намного больше, чем он сам, но Виман хотел услышать его впечатления — и об остальных, и о Джоне Сноу в особенности. В итоге узнал немного: Вилис пытался составить суждение о Джоне, но его отвлёк сир Эртур, а сам мальчик показался ему не более чем учтивым и вежливым молодым человеком. Виман досадовал, что не попросил сына быть внимательнее, но не хотел вызывать подозрений. Вилис пока оставался в неведении — хотя время открыть ему правду неуклонно приближалось.       Первая настоящая возможность как следует приглядеться к мальчику представилась на вечернем пиру, и она не разочаровала. Как и говорил Вилис, Джон был учтив и вежлив, танцевал с Уиллой и с Леонеттой — к немалому удивлению Вимана, сам приглашал обеих. Рыцарское звание давало ему на это право, и этикет почти обязывал пригласить их, однако Виман немного опасался, что сознание своего мнимого происхождения могло его удержать, — и был рад, что этого не случилось. Большую часть вечера Джон, что неудивительно, провёл в танцах с леди Элейной, однако нашёл время поговорить и с обоими его сыновьями, и с ним самим. И лишь когда встал сир Домерик и оба — он и Джон — заиграли на арфах, а Джон запел, все сомнения Вимана в правде окончательно рассеялись.       — Милорд, добрые сиры, мои леди, от имени себя и своих спутников благодарю вас за радушный приём. Я могу предложить лишь свою признательность — или, пожалуй, песню, — а как заметила леди Уилла, отчего бы и тем и другим. — Так сказал сир Домерик, и Виман увидел, как Джон Сноу входит в зал с двумя арфами.       — Что ж, Белая Гавань и её лорд с нетерпением ждут, — сир Домерик, и вас тоже, сир Джон, — ответил Виман раскатистым смехом.       Это было завораживающе. Оба юноши были талантливы, однако если талант Домерика шёл от него самого — а уж точно не от отца, — то голос и дарование Джона были унаследованными. Виман видел, как Уилла и Леонетта вытирали слёзы, когда оба пели «Храброго Данни Флинта», — и были в этом далеко не одни. Он сам кричал и подпевал, когда оба запели «Железные Копья», и был удивлён, когда они исполнили «Сожжение Кораблей». Но последняя песня надолго осталась с ним. «Алисанна» всегда была любимой песней его покойной жены, и он никогда не слышал, чтобы её пели так хорошо. Если во время «Храброго Данни Флинта» лишь отдельные слёзы навёртывались на глаза, то во время «Алисанны» они полились куда свободнее — его собственные вот-вот грозили присоединиться.       Белая Гавань / Винтерфелл, 295 г.       Джон Сноу.       Элейна попросила его спеть «Алисанну», и он спел — зная, что это любимая песня её, Изиллы и Мии. Такой реакции он не ожидал: прежде ему не доводилось петь её для столь большой аудитории. Была и ещё одна причина, по которой он хотел спеть именно её. Не только потому, что нареченная любила эту песню и что речь в ней шла о его предке, — он чувствовал, что лорд Виман знает правду о нём, и пение было способом проверить, верно ли это.       Впрочем, что он стал бы делать, если бы так и оказалось, он толком не знал, — и потому, когда пир завершился и он попрощался с Элейной, поцеловав её на ночь, вышел вместе с Эртуром и Сандором в город. Он спросил и узнал, что в Волчьем Логове есть богороща, — и после того, как сказал, что слишком давно не молился у северного чардрева, ему позволили отправиться туда, несмотря на поздний час. Пока шли по улицам, разговор был тихим и ни к чему не обязывающим — общие слова, ничего по существу. И лишь когда их проводили к чардреву и оставили одних молиться, он заговорил о том, что занимало его мысли.       — Лорд Виман знает, — сказал он, глядя на Эртура.       — Я подозревал это, хотя твой дядя никогда прямо не говорил об этом. Я знаю, что лорд Джон хотел посвятить других в тайну — лорды Узкого Моря знают о тебе и действуют в Эссосе, как сам рассказывал тебе Джон Коннингтон. Магистр в Пентосе, Иллирио, снабжает золотом и верные дома, которые Роберт разорил, и сам Север. Белая Гавань немало выиграла от торговли с ним, и Север крепнет, — сказал Эртур.       — Это видно — я не думал, что у них столько кораблей. Но дядя должен был сообщить мне, Эртур, — нам обоим, — что лорд Виман знает, — сказал он, чувствуя раздражение на дядю за это умолчание.       — Такое не пишут с вороном или в письме, Джон. А когда вы с дядей виделись в последний раз, разговор шёл о совсем другом, не так ли? Думаю, это упущение можно простить, — сказал Эртур, глядя на него.       — Ты думаешь, это просто упущение — в спешке, когда правда вышла наружу? — спросил он с надеждой.       — Уверен в этом. Твой дядя на твоей стороне. И разве не было вещей, о которых я сам забыл сказать, когда в спешке объяснял тебе правду о тебе? — сказал Эртур, положив руку ему на плечо.       — Было… спасибо, дядя.       — Ты поговоришь с ним? — спросил Сандор, и Джон взглянул на него и кивнул.       — Завтра, — сказал он и увидел, что оба согласны.       Поговорив с Эртуром, он преклонил колено и помолился у чардрева. Быть может, он и не приходил сюда ради этого, однако не солгал, когда сказал, что давно не молился на Севере. Окончив молитву, они направились обратно в Новый Замок, и когда он добрался до своей комнаты и лёг в постель, то почувствовал, как сильно жаждет сна, — и возблагодарил богов, когда тот пришёл быстро. На следующее утро он оделся торопливо и поспешил на завтрак, обнаружив, что они с оруженосцем оказались в числе последних, кто ещё не ел.       — Наконец-то! Высыпаешься, значит, Джон? — сказала Элейна со смехом, когда он вошёл в зал.       — Ему нужно больше, чем большинству, Лейни, — сказала Изилла под смех остальных.       — По-моему, ему стоит вернуться в постель — толку явно никакого, — сказала Мия, и Джон закатил глаза, глядя на них.       — Вы ранили меня, все вы ранили меня так жестоко, что не будь я голоден и не нуждайся в пропитании, я бы пополз обратно в постель и спал бы, спал до тех пор, пока моё лицо не стало бы вам по нраву. Увы, нынче живот важнее лица, и вам придётся немного подольше терпеть моё уродство, — сказал он, занимая своё место.       — Что ж, раз так, — сказала Элейна под новый смех — и тут же вскрикнула, когда он шагнул к ней и попытался схватить её.       Весь завтрак прошёл в шутках и смехе — даже леди Уилла не осталась в стороне; Джон давал не меньше, чем получал, а когда явился Уэймар, запоздавший ещё сильнее, всё началось заново. Лорд Виман тоже успел прийти, только Джон этого не заметил — так весело им было, — и лишь краем глаза увидев его, стал больше есть, чем острить. Им предстояло провести в Белой Гавани ещё одну ночь; Джон попросил сира Вилиса раздобыть крытую повозку и получил ответ, что тот всё устроит, но не раньше следующего дня.       Лишний день здесь был ему на руку — он хотел поговорить с лордом Виманом при первой же возможности и сделал бы это сразу после завтрака, если бы Микель не предложил вместо этого потренироваться. Так что когда все закончили есть, они разошлись по комнатам за доспехами, и Джон снова был рад помощи Джайлса. Юный паж не перенёс морского путешествия и слёг, как только они прибыли. Теперь, правда, выглядел чуть лучше, и Джон не сомневался, что тот не прочь вернуться к урокам.       — Спасибо, Джайлс. Вижу, на твёрдой земле тебе лучше, — сказал он, и мальчик кивнул. — Готов к уроку?       — Да, сир Джон. Здесь так холодно, что нужно всё время двигаться, — сказал Джайлс, и Джон усмехнулся.       — Плащ, который я тебе купил, и запасные вещи, что прислал отец, — всё при тебе? — спросил он.       — Да, сир. Надевать их на тренировки? — растерянно спросил мальчик.       — Нет, на тренировках — нет. Но всё остальное время — надеваешь, Джайлс, с самого утра. На время занятий разрешу переодеться, но с самого подъёма — носишь всё дополнительное бельё. Понял?       — Да, сир.       — Молодец. А теперь пойдём и положим этих зазнаек мордой в грязь, — сказал он, и мальчик засмеялся.       Джон думал было оставить Джайлса в Рунном Камне или даже с отцом в Чаячьем городе, но мальчик хотел увидеть Север и сказал, что место оруженосца — рядом с рыцарем. То же самое Джон сам не раз говорил Эртуру на протяжении многих лет, и потому отказать ему не смог. К тому же мальчик ему нравился — смышлёный, усердный, в ратном деле делавший успехи, пусть порой и ленившийся на других уроках.       Они направились на тренировочный двор. Джон понимал, что его доспехи притягивают взгляды — быть может, кичливые, слишком броские, — но он получил их по праву, и когда надевал их, казалось, будто они стали частью его самого. По дороге он прошёл мимо лорда Вимана, заметив, что тот стоит и разговаривает с какими-то людьми, на которых Домерик смотрел с нескрываемым раздражением. Джон решил разузнать, кто они такие, и поговорить с другом, как только закончится тренировка. Но Домерик сам направился к нему, едва тот спустился по ступеням.       — Отец прислал людей, чтобы забрать меня домой, Джон, — сказал Домерик, и раздражение в его голосе было очевидным.       — Он не может тебя заставить, правда? — спросил Джон, и Дом покачал головой.       — Придётся ехать с ними в Дредфорт. Без сомнения, он хочет поделиться мудростью и напомнить о моих обязанностях как наследника, — сказал Домерик почти с усмешкой.       — Твоё время в Долине — сколько ещё он согласился тебя там держать? — спросил Джон.       — Ожидалось ещё год-два, но я получил рыцарство раньше, и теперь, когда у меня есть шпоры...       — Используй меня, — сказал он, и Домерик покачал головой. — Используй свою близость ко мне, к бастарду лорда Старка и к его сестре.       — Джон... я...       — Если уж кому-то, то я рад, что это ты, Дом. Я знаю, разница в возрасте есть, но я видел, как вы оба держитесь рядом, и если уж кому...       — Благодарю тебя, Джон, — сказал Домерик, улыбнувшись.       — Дай отцу знать о нашей близости и о том, что через неё я говорил с тобой о своей сестре.       — Так и сделаю.       — Когда правда выйдет наружу, он тебя за это поблагодарит, — сказал Джон, и Домерик кивнул.       Вскоре вместо разговоров начались поединки. Джон бился с каждым из Братства по очереди; они сражались и меняли противников и союзников на ходу. То Джон с Домом против Микеля и Уэймара, то Уэймар с ним против двух других. Сходились один на один или порой трое против одного, и с нависавшего над двором балкона доносились аплодисменты.       В конце концов они закончили, и Джон взглянул на Эртура — тот кивнул, и они встали друг напротив друга под ещё больший ажиотаж. К счастью для Джона, это был не настоящий поединок в полную силу, и он продержался дольше обычного. Пока усталость и неоспоримое превосходство Эртура над ним и над кем угодно не взяли своё.       — Сдаюсь, сир Эртур, — сказал Джон, лёжа на земле с клинком у горла.       — Разумеется, сир Джон, — ответил Эртур под громкие крики и смех.       Осушив кружку-другую воды, Джон увидел, что Домерик разговаривает с людьми, которых он теперь знал как посланцев его отца. Он подошёл к Элейне, перебросился с ней словом, а затем попросил лорда Вимана о беседе, когда переоденется. Лорд поздравил его с поединками и согласился. Кивнув Дому и остальным, Джон направился к себе, и Джайлс помог ему снять доспехи. Он сказал, что они займутся уроками, как только он отдышится, но Джайлс засмеялся, покачав головой, и заметил, что тот и сейчас выглядит достаточно бодро.       * Три недели спустя. *       Разговор с лордом Виманом лишь укрепил его желание скорее добраться до Винтерфелла, и он был рад, когда на следующий день они смогли выступить. Сир Вилис и леди Уилла поехали с ними — сир Вилис решил воспользоваться случаем и навестить дочь и своего сюзерена. То, что это давало Уилле возможность больше времени провести с Элейной, Изиллой и Мией, девушка ценила особо. Крытая повозка тоже оказалась весьма кстати. Элейна, может быть, и хотела бы скакать рядом с ним весь путь до Винтерфелла, но Изилла — нет, да и погода не слишком тому способствовала.       Даже Джайлс перебрался в крытую повозку к дамам — северная погода была оруженосцу совершенно не по нраву. Джону пришлось почти пригрозить оставить его позади, прежде чем тот сдался, а потом он попросил друзей не задирать паренька слишком сильно. Домерик свернул к Дредфорту задолго до того, как показались стены Винтерфелла. Его друг торопился добраться до отцовского замка и вернуться в Винтерфелл прежде, чем они отправятся обратно в Белую Гавань, и Джон сказал ему, что без него не уедут. Это вызвало у Домерика долгий смех, поначалу озадачивший Джона.       — Дом?       — Просто представил, как Братство скачет к Дредфорту и требует моего немедленного освобождения, — сказал Дом, всё ещё смеясь.       — Если понадобится, — сказал он с усмешкой, получив хлопок по спине.       — Будем надеяться, что нет.       День, когда они прибыли в Винтерфелл, выдался куда мягче большинства дорожных дней. Элейна ехала рядом с ним, и даже Джайлс чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы скакать в седле. Изилла и Уилла остались в повозке, Мия ехала рядом с Микелем, и Джон поймал себя на мысли: что о них подумают, когда они въедут через Южные ворота? Он удивился, увидев дядю и тётю, выстроившихся с детьми, — и тут же вспомнил, что приехал не один. Элейна была дочерью Десницы короля, Изилла и Уэймар — детьми лорда Ройса, Микель — сыном знатного лорда из Долины. Домерик, пусть и уехавший, был наследником одного из сильнейших знаменосцев его дяди, как и Вилис, — и всё же Джон не мог не думать, что встреча устроена не меньше ради него, чем ради всех, кто скакал с ним рядом.       Он спешился и помог Элейне сделать то же самое; Микель помог Мие, хотя та нуждалась в помощи ещё меньше. Уэймар тотчас направился к крытой повозке и вместе с сиром Вилисом помог Изилле и Уилле сойти. Джон обернулся и улыбнулся Джайлсу, который уже принял поводья Караксеса, после чего взял Элейну под руку и пошёл к дяде. Он заметил, как дядя смотрит на Мию, — узнавание на его лице, — и понял, что это станет ещё одним поводом для разговора.       — Лорд Старк, леди Старк, позвольте представить вам леди Элейну Аррен, мою невесту, — сказал он и увидел, как широкая улыбка озарила лицо дяди. Они, конечно, встречались прежде — но не в качестве его невесты, и он надеялся, что эта улыбка выражала истинную радость дяди за него.       — Леди Элейна, мы счастливы приветствовать вас в Винтерфелле и в нашей семье, — сказал дядя, поцеловав ей руку.       — Благодарю вас, лорд Старк, — истинно, — за оба приветствия, — сказала Элейна, лучась улыбкой.       — Джон, клянусь богами, парень, чем тебя кормят в Рунном Камне? Посмотри на себя — ты почти одного роста со мной! — сказал дядя, обнимая его.       — Кормили на славу, лорд Старк. Хотя больше всего мне сейчас хочется одного из пирогов Гейджа.       — Тогда я позабочусь, чтобы сегодня вечером у тебя был целый пирог — только твой.       — Мои друзья, лорд Старк. Сир Уэймар и леди Изилла Ройс.       — Сир Уэймар, миледи, ваш отец — человек добрый и верный, и я горд называть его другом, — сказал дядя.       — Как и он вас, мой лорд, — сказала Изилла, и Джон повернулся, чтобы представить Микеля и Мию.       — Сир Микель Редфорт и Мия Стоун, мой лорд, — сказал он, заметив узнавание на лице дяди при имени Мии.       — Сир Микель. Мия, — произнёс дядя, ещё раз пристально взглянув на неё.       — Сир Эртур и Сандор Клиган, и мой оруженосец — лорд Джайлс Графтон.       — Сир Эртур, Сандор, — сказал дядя с кивком, пока Джайлс смотрел на него с робостью. — Надеюсь, он не слишком суровый учитель, лорд Джайлс?       — Нисколько, мой лорд, — сказал Джайлс, и Джон взъерошил ему волосы, вызвав смех.       Пока дядя говорил с сиром Вилисом и леди Уиллой — оба любезно уступили ему первое место и позволили принять больше приветствий, чем предполагало его положение, — Джон пошёл здороваться с остальными родными. Леди Кейтилин встретила его радушно, и всё же в том, как она произнесла его имя, было что-то скованное, чего он не мог объяснить. Робб и Санса были полны радости, но Арья и Бран превзошли их обоих: младший брат был в восторге от того, что Джон теперь рыцарь, и от того, что сир Эртур Дейн здесь, в Винтерфелле. Оказалось, что со вторым братом придётся подождать — Рикон спал у себя в комнате, слёгший с небольшой простудой несколько дней назад.       Элейна заговорила с Сансой и леди Кейтилин, вскоре к ним присоединились Изилла и Уилла — хотя последняя почти столько же времени уделяла беседе с сестрой. Джон наблюдал, как его невеста, тётя и сестра разговаривали точно старые подруги, и это грело ему сердце — как и то, с каким жаром Арья беседовала с Мией. Его младшая сестра была покорена тем, что Мия водит мулов к Гнезду и почти каждый день ведёт их по опасному перевалу. Оглядев двор, он заметил нескольких юнцов, явно воспитанников с Севера. Робб подтвердил это, когда они шли в замок.       — Сир Домерик разве не приехал с вами, леди Элейна? — услышал он слова тёти, хотя ответа, казалось, больше ждала Санса.       — Приехал, леди Кейтилин, но ему нужно было навестить отца, и мы расстались в дороге. Он приедет сюда из Дредфорта через неделю-другую, — сказала Элейна, и Джон увидел, как Санса улыбнулась.       Он был рад снова увидеть свою старую комнату, рад растянуться на постели и отдохнуть хоть немного. Стук в дверь прозвучал раньше, чем он ожидал, и когда она открылась, он с надеждой посмотрел туда. Но вошёл дядя, а не Элейна. Видеть рядом с ним Эртура было не такой уж неожиданностью, как и то, что Сандор встал у двери, когда оба дяди вошли в комнату.       — Ты хорошо выглядишь, Джон, право слово. Хотя я был весьма недоволен, когда узнал о том, что случилось в Долине. Нельзя так рисковать собой, — сказал дядя, и Джон увидел, как Эртур кивнул в знак согласия.       — У меня не было выбора, дядя. На нас напали, и если бы я не...       — Да, знаю, ты поступил правильно, даже если это меня так обеспокоило. Есть кое-что, что тебе нужно знать, Джон, — о Кэт, — сказал дядя с беспокойством в голосе.       — Она знает правду? — спросил он, и дядя кивнул.       — После помолвки, Джон — твоей с Элейной, — даже с учётом того, что ты сделал, и с учётом моей собственной связи с лордом Джоном, ей было не по себе. Одного этого было бы достаточно, но потом она стала думать о своей сестре и её сыне.       — Роберт? — спросил он растерянно, не понимая, чем может быть опасен брат Элейны.       — Да. Кэт знает тебя, Джон, она думает о тебе как о своём ребёнке, но твоя женитьба на леди Элейне ставит под сомнение наследство Роберта, — сказал дядя.       — Я бы никогда, Элейна бы никогда — даже если бы я был не тем, кто я есть, — сказал он твёрдо, и дядя кивнул.       — Да, я знаю, и Кэт тоже знает, Джон, но с рыцарством, помолвкой, самой леди Лизой... Я почувствовал, что она должна знать правду. Давно уже пора было ей сказать, но с этим всем я...       — Ты поступил правильно, что сказал ей, дядя. Жаль, что не я это сделал, но ты поступил правильно, — сказал он и увидел, как дядя облегчённо выдохнул.       — Она с тобой, Джон. С нами.       — Как и лорд Виман, — сказал он, и дядя кивнул.       — Я как раз собирался поговорить с тобой о нём, и о других тоже, хотя пока что лишь ему одному я сказал.       — Нам придётся рассказать ещё людям, не так ли? — спросил он.       — Придётся. Отдохни — сегодня вечером у нас будет настоящий пир, семейный, — сказал дядя, подойдя к нему и вручив свиток, принесённый вороном. — Думаю, это тебя порадует, племянник.       — Спасибо, дядя, — сказал он, и дядя улыбнулся ему, прежде чем направиться к двери.       — Хорошо, что ты здесь, Джон. Истинно так, — сказал дядя с улыбкой.       Он смотрел, как дядя уходит, потом открыл свиток ворона и прочитал его, широко улыбаясь.       — Джон? — спросил Эртур.       — Мои дяди едут сюда, Эртур. Бенджен и Эймон едут в Винтерфелл.