Глава 18. Семейные тайны.

      Винтерфелл, 295 г. п. З.       Джон Сноу.       Он сидел и смотрел на статую, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она не передавала и доли того, что рассказывали ему о ней дядям, — и Эртур сказал то же самое, когда Джон спросил его ещё до приезда. Элейна спала, и он воспользовался возможностью прийти сюда одному, зная, что должен сделать это прежде, чем привести её к своей матери. Дядя предложил составить ему компанию, но Джон ответил, что нужно побыть здесь одному, — и тот отпустил его, дозволив оставаться столько, сколько понадобится.       Когда он увидел её — увидел лицо женщины, которую ему так и не довелось узнать, — слёзы хлынули сами собой. Он отошёл от статуи и едва не упал на колени, рыдая навзрыд, как дитя. В детстве он бывал здесь не раз: Эртур всегда настаивал на том, чтобы он чтил память деда, дяди и тёти — той, которую он считал тётей. Теперь, зная правду, Джон был уверен: Эртур просто хотел дать ему возможность быть рядом с ней хоть как-то. За это следовало благодарить его, и Джон непременно скажет об этом при первой же возможности.       Сколько он просидел в темноте, глядя на неё, — он не ведал. Маленький синий цветок, который он вложил ей в руку, уже начинал вянуть, и Джон поклялся себе, что оставит здесь нечто куда более долговечное, прежде чем уедет на юг. Он рассказал ей о своей жизни — обо всём, что успел сделать и что собирался сделать, — поклявшись, что счастлив, что его хорошо воспитали и что скоро приведёт сюда женщину, которую любит. Поднявшись на ноги, он подошёл к статуе и, поскольку дотянуться до лица без того, чтобы карабкаться наверх — а этого он не стал бы делать, — не мог, вместо этого нежно поцеловал каждую из протянутых к нему рук.       — Я люблю тебя, матушка, я всегда любил тебя. Я хотел бы, чтобы ты была здесь — чтобы я мог сказать тебе это, чтобы вы с отцом были рядом и я знал вас обоих. Я так горжусь тем, что я твой сын, так горжусь тем, что ты — моя мать, и надеюсь, что вы будете гордиться мной так же, как я горжусь вами, — сказал он, и голос его разнёсся в тишине крипты.       Вытерев глаза, он направился к двери и обнаружил, что его ждут Эртур и Сандор. Кивнув им — надеясь, что этот кивок даст понять: он расстроен, но не сломлен, — Джон прошёл к себе в комнату и лёг спать. Поутру, проснувшись, он оделся и вышел на двор для утреннего поединка, с улыбкой обнаружив, что Элейна уже на ногах и решила составить ему компанию перед завтраком.       — Хорошо спала? — спросил он, целуя её в щёку.       — Да. Почему ты не предупредил меня о тепле, Джон? — спросила она, плотнее запахнув плащ.       — Я хотел, чтобы это было сюрпризом. И не последним — пока ты здесь, я намерен ещё припасти их для тебя, — сказал он лукаво.       — И ты не дашь мне ни намёка? — спросила она, приподняв бровь.       — Хм-м-м, — протянул он, словно раздумывая, но затем покачал головой и показал ей язык. Смех Элейны прозвучал приятной нотой в тишине раннего утра.       — Тогда мне придётся придумать, как рассчитаться с тобой, сир Джон, — сказала она, и выражение её лица, как ему показалось, стало хитрым.       Они с Эртуром фехтовали, пока она наблюдала, и когда всё закончилось, Джон с удивлением услышал аплодисменты. Он обернулся и увидел, что Элейна поднялась не одна: пока он пил воду, его невеста оживлённо разговаривала с младшей сестрой. Арья двигалась, повторяя — во всяком случае, отчасти — приёмы, которые они с Эртуром показали во время поединка.       — Вот это дикий волчонок, — сказал Эртур со смехом.       За завтраком сестрёнка засыпала его вопросами: научит ли он её фехтовать, можно ли ей взять вот тот кусок бекона и неужели он собирается съесть последнюю сосиску. За стол собрались почти все, кроме Уэймара — тот не был любителем раннего подъёма, — и смех за их столом привлёк внимание дяди и тёти. Но когда Джон взглянул на главный стол, где те сидели вместе с сиром Вилисом, ему показалось, что взгляд тёти был обращён к нему ещё прежде.       — Санса, ты не покажешь Элейне, Изилле и Мие стеклянные сады чуть позже? — спросил он сестру. Та охотно кивнула, тогда как Элейна посмотрела на него с недоумением. — Мне кое-что нужно сделать, я встречу вас там после, — добавил он, довольный, заметив лёгкую улыбку на лице Элейны.       — Ты же научишь меня фехтовать? — спросила Арья. Джон засмеялся и потянулся к ней, но та увернулась и расхохоталась.       — Позже, сестрёнка, — ответил он, и удивление на её лице быстро сменилось широкой улыбкой. Такая же улыбка вскоре появилась и у его брата Брана, когда Джон велел Джайлсу показать им обоим несколько приёмов, которым тот его учил, — оруженосец с радостью согласился.       Он дождался, пока остальные разойдутся и Уэймар придёт завтракать, делая вид, будто ждал именно друга, — тогда как на самом деле ему нужен был повод поговорить с дядей и тётей. Сказав Уэймару, где будут остальные, он подошёл к главному столу, перемолвился словом с сиром Вилисом и дядей, а затем обратился к тёте. Слова его звучали безобидно, но он надеялся, что смысл был ясен.       — Я попросил Сансу показать леди Элейне и остальным стеклянные сады, моя леди. Так что, если вас беспокоит, где они, — беспокоиться не о чём. С вашего позволения я проведу время в богороще, — сказал он, глядя ей в глаза, и был рад видеть, что она поняла его истинный смысл.       — Конечно, сир Джон, спасибо, что предупредил, — сказала тётя с мягкой улыбкой, и он повернулся и вышел из Большого Чертога.       Он шёл в богорощу вместе с Сандором и Эртуром, когда им навстречу попалось дитя. Сандор двинулся преградить девочке путь, но Эртур велел её пропустить. Записку, которую она протянула Джону, мог послать лишь один человек, и, отдавая ребёнку монеты, он понял, что перед ним одна из так называемых малых пташек Вариса. Сжав записку в руке, он не читал её, пока они не оказались в самой богороще, а когда наконец прочёл — слова ошеломили его. Он передал её Эртуру, чтобы тот огласил написанное вслух: сам он не был уверен, что сможет произнести эти слова.       — Их нашли. Обоих, — сказал Эртур радостно, и Джон кивнул.       — Кого нашли? — спросил Сандор.       — Мою тётю и дядю — Визериса и Дейенерис. Они в безопасности, оба в безопасности, — сказал он с облегчением, пока они шли вглубь богорощи.       Вид исполинского чардрева впереди снова перехватил ему дыхание — как всегда. В Долине их было мало, и ни одно не шло в сравнение с этим, так что то, что начиналось как поиск укромного места для разговора с тётей, обратилось в настоящую молитву. Джон опустился на колени и вознёс благодарность Старым Богам за тётю и дядю, а затем попросил их хранить всех, кто ему дорог. Когда он поднялся на ноги, она уже пришла. Тётя смотрела на него более нервно, чем он ожидал, и когда он указал на небольшие чурбаки, которые дядя приспособил под сиденья, она опустилась на один из них, и он сел рядом.       — Дядя говорит, вы знаете правду, тётя? — сказал он, и голос его звучал так же нервно, как выглядела она.       — Да, Джон. Прости… Дейерон, — сказала она, запнувшись на слове.       — Пока — Джон, тётя. Со временем мне придётся стать тем, кем назвала меня мать, но сейчас, пожалуй, лучше оставаться Джоном, — сказал он, и она кивнула. — Мне жаль, что вы так долго не знали правды. Я хотел бы найти этому объяснение, оправдание — и не нахожу, а потому прошу вас простить меня.       — Я понимаю, меня это задевает, — сказала тётя, покачав головой с коротким смешком. — Но я действительно понимаю. Нед говорил, что ты сам узнал только тогда, когда мы приезжали в Долину? — спросила она, и в её голосе он, к своему удивлению, уловил лёгкое сомнение — скорее в адрес дяди, чем его самого.       — Именно так. Мне понадобилось время, чтобы принять это и осмыслить. Думаю, дядя хотел получить моё согласие, прежде чем говорить с вами, и хотел, чтобы я был здесь, когда это произойдёт, — сказал Джон, не вполне уверенный, что прав, но склонявшийся к этому.       — Нед так и сказал, — подтвердила тётя его слова. — Я боюсь, что это означает, Джон, не стану лгать. Боюсь за своих детей, за мужа — и за тебя тоже, — сказала она, и он улыбнулся ей, как всегда радуясь тому, что оказывается в числе тех, кто ей дорог.       — Я тоже, тётя. Я долго и тяжело думал о том, что значило бы не подвергать опасности тех, кто мне дорог. Просто забыть о троне и искать другую жизнь. Будь это в моей власти — не знаю, что бы я выбрал, — сказал он с протяжным вздохом.       — А разве это не в твоей власти? — спросила она с любопытством.       — Мы во власти богов, тётя, — ваших и моих собственных, — ответил он, и она чуть засмеялась. — Дело не в том, что я ищу трон, и не в том, что хочу исполнить волю родителей — хотя не стану лгать, это тоже играет роль. Я слушал лорда Джона, я сам видел, когда бывал в Королевской Гавани: хватка, которой Ланнистеры держат трон, и нежелание Роберта править ставят нас всех под удар. Сам принц — не тот человек, которого кто-либо из нас захотел бы назвать королём; боюсь, что он будет хуже моего деда, или по меньшей мере может оказаться таким, — произнёс он голосом, старшим своих лет.       — Война неизбежна — так говорит твой дядя, и хоть я хочу, чтобы он ошибался, боюсь, что он прав, — сказала тётя, и Джон кивнул.       — Я думаю так же, тётя, — сказал он, и она поднялась на ноги.       — Тогда куда лучше сражаться на правильной стороне, племянник, — сказала она, и когда он встал, она, к его удивлению, обняла его. — Ты потерял слишком много в этом мире, Джон, слишком много. Мне жаль твою мать — жаль, что тебе не довелось её узнать, что ты не знал, каково это — чувствовать материнскую любовь, — слова её были тихими и искренними, и сердце его отозвалось на эту искренность.       — Я знал, каково это, тётя. Вы, может, и не были мне матерью, но я никогда не чувствовал себя меньше, чем вашим сыном. Я благодарю вас за это — искренне, — сказал он, ощутив, как она крепко сжала его в объятиях. Он заметил, как она промокнула глаза, когда оставила его, Эртура и Сандора одних и вышла из богорощи.       Пентос, 295 г. п. З.       Дени.       Последние несколько лет давались нелегко. Визерис начинал меняться — превращаться в кого-то, кого она не узнавала, — и Дени всё больше страшилась разбудить дракона. Их пребывания в домах магистров становились всё короче: то по вине самих магистров, то, в последнее время, из-за поведения Визериса — они неизменно переставали быть желанными гостями. Когда же некий человек явился к ним в Мире и предложил пожить в доме другого магистра, Дени не знала, что и думать.       «Будет ли этот отличаться от прочих?»       «Найдут ли они наконец место, где смогут остаться и осесть?»       «Будут ли они в безопасности?»       Эти вопросы и то, что могли бы означать ответы на них, лишали её сна, и лишь мертвецкая усталость дала ей наконец отдых в дороге до Пентоса. Когда же они прибыли в особняк, она вздохнула, взглянув на человека, который, как она надеялась, должен был стать их спасителем и защитником. Он оказался таким же, как все остальные, — только хуже: ещё жирнее, а значит, ещё жаднее.       Но как же она ошибалась. Иллирио и впрямь был толстяком и, безусловно, обжорой — когда дело доходило до еды, — однако причина, по которой он таким стал, тронула Дени.       «Я потерял жену и любимую сестру, принцесса. Я искал утешения в еде, и хотя мне должно быть стыдно за то, кем я стал, — за едой я думаю о них обеих с особой теплотой.»       Она понимала это чувство — не еду как таковую, но суть. Были вещи, которые она делала и которые напоминали ей о семье, — она улыбнулась, вертя на пальце кольцо матери. Это простое движение рисовало ей образ сереброволосой женщины с фиалковыми глазами — той, кого она никогда не знала, но часто видела во снах. Так что она понимала его и в конце концов научилась смотреть на него за трапезой без отвращения.       Но главной причиной, изменившей её мнение о нём, было то, как с ней обращались с первого дня. Сначала она обнаружила в своей комнате уже сшитые для неё платья — такого качества, какого она никогда прежде не носила. Одни были ещё великоваты, другие требовали подгонки, но они были её, все до единого. Она не была корыстной — не по-настоящему, — но она была молодой девушкой, и прошло так много времени с тех пор, как у неё был гардероб и хоть одна красивая вещь, что она с радостью воспользовалась возможностью надеть их и снова выглядеть красиво.       И всё же дело было не только в платьях, не в том, что он дал ей слуг — её собственных, — и не в том, что пообещал наставников, которые обучат её всему, что должна знать принцесса. По-настоящему изменило её отношение к Иллирио другое: то, что он остановил Визериса, когда тот собирался ударить её, и приставил к ней стражу, чтобы такое не повторилось. И то, что он сдержал обещание — не причинять вреда брату, а лишь объяснить ему, как надлежит с ней обращаться. Это окончательно покорило её, и теперь, когда её позвали к брату и Иллирио, она шла к ним с лёгким сердцем.       — Ах, принцесса, вы само очарование, — сказал Иллирио, поднимаясь ей навстречу, когда её ввели в комнату; поцелуй, которым он приложился к её руке, исторг у неё тихий смешок, и она с удивлением отметила, что Визерис не нахмурился.       — Магистр говорит правду, Дени, — сказал Визерис, и она улыбнулась брату, хотя смотрела на него с осторожностью.       — Я позвал вас обоих, потому что есть вещи, которые вы должны знать. Вещи, которые изменят то, как вы смотрите на себя, и могут причинить вам боль, — сказал Иллирио, глядя скорее на Визериса, чем на неё. Брат держался спокойно, однако она видела, что дракон готов проснуться, и это немного тревожило её.       — Что за вещи, магистр? — спросила она, поскольку Визерис молчал.       — Принц Визерис, — сказал Иллирио, и она увидела, как брат напрягся. — Ваша мать, может, и венчала вас короной, и вы считаете себя законным королём, но мир устроен иначе. Право крови превыше всего, и только ваш отец мог назвать другого наследника.       — Мой отец… — начал Визерис, но Иллирио покачал головой, и брат замолчал — это поразило её.       — Мы говорили о вашем отце, и те, кто знали его куда лучше меня, скажут больше. Достаточно того, что ваш отец никогда не лишал вашего брата имени, а значит, его линия стоит прежде вашей, и его кровь имеет право прежде вашей, — сказал Иллирио, и Визерис посмотрел на него с недоумением.       — Мой племянник был убит, магистр, — его и мою племянницу зарезали псы Льва, — сказал Визерис, и она с облегчением увидела, что гнев его — из-за их гибели, а не из-за слов Иллирио.       — И всё же у вашего брата был другой сын, другая жена, — сказал Иллирио, и Дени почувствовала, как пересыхает в горле и учащается сердце; она наклонилась вперёд и отпила сладкого сока, который слуги поставили для них на большой стол.       Другая жена — кто же это? Неужели потому брат бежал с Лианной Старк? Другой сын — жив ли он? Есть ли у неё ещё семья где-то там? В безопасности ли он?       — Мой племянник жив? — спросила она, пока Визерис сверлил её взглядом.       — Да, принцесса, и будьте уверены: он в безопасности и под надёжной охраной, — сказал Иллирио, и она улыбнулась, хотя улыбка быстро исчезла с её лица, когда Визерис вскочил и заявил, что не потерпит ещё одного узурпатора, желающего отнять то, что по праву принадлежит ему.       Дени смотрела, как Иллирио поднялся во весь рост, и уже беспокоилась, что он не сдержит данного ей слова, — но тот смирил брата одними словами, не поднимая руки. При этом он всё больше смотрел на неё, и в его глазах читалось: это лишь игра — или так ей казалось. Именно это — и только это — удерживало её от лишнего беспокойства и не давало страху взять верх.       — Угрожать королю — измена, принц Визерис, а осмелиться помыслить стать Убийцей Родичей — оскорбление богов. Я ожидал большего от принца крови, — гневно сказал Иллирио. — Ваш родич желает видеть вас в безопасности и вернуть вам ваше законное место — место принца семи королевств. Примите это или уходите и ищите способ поднять руку на своего родича, — но уйдёте вы один, принц Визерис, как я уже говорил вам.       Она смотрела, как Визерис рухнул обратно на сиденье, и вдруг до неё дошло, что Иллирио угрожает разлучить их против их воли — а этого она не могла допустить. Однако слова, которые он произнёс миг спустя, заставили её думать иначе.       — Ваш племянник желает вам обоим только лучшего. С этой целью скоро прибудет бывший друг вашего брата — лорд Джон Коннингтон, и вы, принц Визерис, отправитесь с ним, чтобы ознакомиться с планами по возвращению трона вашей семье. Я не сомневаюсь, что со временем племянник разыщет вас обоих; прошу вас хорошенько обдумать, какую роль вы хотите сыграть, а вам, принц Визерис, понять раз и навсегда: королём вы не будете никогда. Примите это, найдите себе новую цель — и вы получите мою полную поддержку, — сказал Иллирио и подошёл к ней.       Дени с удивлением увидела, как он опускается перед ней на колено и берёт её руку в свои; улыбка, которую он ей даровал, была тёплой и искренней — так ей казалось.       — Я знал вашего брата, принцесса. Считал его таким добрым и честным, что не будь судьба так жестока к нам всем — возможно, вы бы знали мою сестру как невестку, — сказал Иллирио, не переставая улыбаться. — Клянусь её памятью: здесь вам нечего бояться. Я хочу видеть, как вы растёте и расцветаете — превращаетесь в грозную принцессу, которой вы, я уверен, однажды станете. Для этого я сделаю всё возможное: чтобы вы и ваш брат были рядом с племянником, а ваша семья вернулась туда, где ей суждено быть. Я прошу вас доверять мне — и надеюсь, что со временем вы будете, — сказал Иллирио, поцеловал её руку, поднялся и вышел из комнаты.       Несколько следующих дней она избегала Визериса. Брат приходил к ней и уговаривал бежать вместе, говорил, что они найдут другой способ взять обратно его трон. Он убеждал её, что этот якобы их племянник — ложь, а даже если правда — мать назвала его королём. Это не давало ей покоя: если племянник — ложь, то брат прав, но если правда — то именно он их король, разве нет?       Когда прибыл человек, о котором говорил Иллирио, — лорд Джон Коннингтон, — она увидела, как Визерис взглянул на него и признал его слова правдивыми. Она слушала, как тот рассказывал, что видел их племянника и верно служил её брату; лорд Джон говорил, что её племянник — сын её брата, и если он лжёт, пусть боги покарают его. Но боги не покарали его — к её великому облегчению. Пока Визерис согласился ехать с ним — переманивать людей на их сторону, людей, что стремились вернуть трон её семье, — Дени расспрашивала его о племяннике. Вскоре она узнала, что тот должен жениться, что он и впрямь в безопасности, что собирает армию и уже нашёл союзников. Слушая, как лорд Джон говорит о племяннике, она ловила себя на том, что дышит чаще: его планы были куда более продуманными, чем громкие слова брата. Когда она заговорила с ним о Визерисе, лорд Джон улыбнулся и сказал, что брат ещё не потерян для них и со временем образумится — этого она желала всей душой.       — Вы и правда в это верите? — спросила она с волнением.       — Да, принцесса. Когда он увидит наших людей, поговорит с командирами и узнает, что служить будут не ему, — возможно, это займёт время, но он образумится, — сказал лорд Джон.       — Вы не причините ему вреда? — произнесла она — скорее как приказ, нежели вопрос, и сама удивилась твёрдости своего голоса.       — Я никогда не помышлял о том, чтобы причинить вред вашей семье, моя принцесса. Клянусь вам в этом, — сказал лорд Джон, и она кивнула, надеясь, что сумела скрыть облегчение.       — Мой племянник… он хороший человек? — спросила она, и улыбка, которую он ей подарил, была красноречивее любых слов. — Его имя, лорд Джон?       — Дейерон, принцесса. Дейерон Таргариен, — сказал он, и на этот раз улыбнулась она — широко и искренне, ощутив, что это именно то, чем должно быть: именно Дейерону суждено завоевать мир вновь.       Визерис уехал на следующий день, и она была рада как его отъезду, так и тому, что он выглядел столь решительным. Хотя она беспокоилась о том, когда снова его увидит — если всё пойдёт так, как предложил лорд Джон, это могло случиться не скоро. Тревога улетучилась, когда её пришёл навестить Иллирио — пожилая женщина рядом с ним поначалу казалась суровой, однако стоило ей улыбнуться, как от этой суровости не осталось и следа.       — Принцесса, позвольте представить вам септу Лемор, — сказал Иллирио, когда женщина шагнула вперёд. — Она поможет вам узнать о Семи Королевствах и о вашем месте в них.       — Рада встрече с вами, моя принцесса. Пойдёмте, нам есть о чём поговорить, — сказала септа Лемор, протягивая руку, и Дени, взяв её, пошла рядом, полная радостного предвкушения.       Дредфорт. 295 г.З.       Домерик.       Отец ясно дал понять своё намерение, прислав таких людей, и Домерик понял: как бы ему ни хотелось ехать вместе с Джоном и друзьями, это невозможно. Уже одни простые стражники были бы достаточным знаком, но увидеть среди них Уолтона Стальные Икры значило лишиться всякого выбора. В тот миг, когда он увидел капитана их стражи, он понял, что это означает, и это его сильно встревожило.       Получить рыцарское звание, снискать славу, а затем вернуться — вот на что отец согласился, и лишь потому, что тётушка Барбри настояла: такова была воля его матери, как и то, что он воспитывался в её доме. До посвящения в рыцари отец говорил, что даст ему ещё два года, а после того как он получил шпоры, письма, хоть и не требовали возвращения прямо, всё явственнее намекали, что это должно произойти в скором времени. По правде говоря, следовало этого ожидать, однако он так увлёкся мыслью о том, что они все вместе поедут в Винтерфелл, что не позволял тревожным думам проникнуть в голову.       И всё же по землям своей семьи он ехал с улыбкой на лице. Друг придумал ему идеальный повод для того, чтобы позволили сперва заехать в Винтерфелл, а потом вернуться в Долину — и Домерик был от души благодарен Джону за это. Сам по себе этот повод давал ему всё больше пищи для раздумий, и улыбка его становилась всё более искренней. Домерик знал, что Санса к нему расположена — более того, была в него немного влюблена. Если бы их сосватали, отец принял бы это с великой радостью — и теперь он понимал, что сам тоже. Хотя между ними и было несколько лет разницы, к тому времени, когда они обручатся и поженятся, это станет куда меньшей преградой, а Санса уже выходила из той беспечной поры девичьих глупостей.       — Редко доводилось мне видеть человека, что улыбается так часто, как вы, сир Домерик, — сказал Наге, ехавший рядом. — А уж тем более когда мы едем на встречу с вашим отцом.       — Да, отец мой по-прежнему суров и внушает страх, Наге, однако я в добром расположении духа, — ответил он, не переставая улыбаться.       — Рад видеть это, сир. Мне этого недоставало с тех пор, как вы уехали на юг.       — Что ж, постараюсь улыбаться, пока снова не уеду, Наге, — сказал он со смехом, к которому присоединились Наге и ещё один-два стражника — Уолтон Стальные Икры промолчал.       Дредфорта они достигли в самых сумерках, и замок выглядел точно таким, каким он его помнил. Домерик обрадовался, увидев в конюшне лошадей — таких могли прислать только из дома его деда, — а при виде двух рыжих сердце его забилось чуть быстрее.       — Мой дед здесь? — спросил он, и Наге покачал головой.       — Ваши дядя и тётушка, сир Домерик, — ответил тот, и улыбка Домерика стала только шире.       Он намеревался заехать в Барроутаун повидать тётушку после того, как устроится в Винтерфелле, — и обнаружить, что она здесь и встреча состоится раньше, было более чем приятной неожиданностью. Домерик едва дождался, пока уберут его коня, и в замок вошёл шагом куда более уверенным и быстрым, чем сам ожидал. Когда он увидел их в Большом Зале, это лишь подтвердилось, хотя к радости примешивалось осознание того, что рано или поздно его вызовут в солярий отца. Дядя Роджер и тётушка Барбри улыбались — он знал, что его улыбка им под стать, — тогда как отец хранил обычное выражение лица. Хотя тот и казался довольным его приездом — бледные глаза изучали его с нескрываемым вниманием.       — Милорд, — произнёс он с поклоном отцу, голосом куда более официальным, чем при приветствии дяди и тётушки. — Дядя Роджер. Тётушка Барбри, — он пожал протянутую руку дяди, а затем оказался в самых желанных объятиях тётки.       — Клянусь Старыми Богами, посмотри, каким ты вырос! Мы отослали мальчика, а вернулся мужчина, — сказала тётушка, отпуская его, и он наклонился, чтобы поцеловать её в щёку.       — Я из хорошего рода, тётушка, — ответил он, и отец чуть заметно кивнул, хотя говорил Домерик о своей матери.       Отец говорил мало, предоставив дяде и тётушке вести беседу — они расспрашивали его о времени в Долине, о приключениях, о том, как он получил шпоры и правда ли, что он участвовал в стычках с Горными Кланами. Барбри не скрывала тревоги, тогда как дядя — и, к удивлению Домерика, отец — взирали с гордостью. Когда зашла речь о друзьях, при упоминании Джона тётушка чуть напряглась, а отец прищурился, глядя на него с любопытством. Домерик был весьма рад видеть этот жадный взгляд.       Позже, вымывшись и переодевшись, он был вызван в солярий отца и прекрасно знал, о чём пойдёт речь. Не поговори он с Джоном и не получи его позволения сказать то, что собирался, — ничто из того, что он мог бы привести, не дало бы ему свободы уехать отсюда в обозримом будущем. Воля отца всё равно возобладала бы, какие бы доводы он ни приводил. Но пока он говорил, Домерик был уверен: на этот раз восторжествует его собственная воля.       — Ты добился многого, твоя тётка не ошибалась. Мальчика отправил я в Долину — мужчину вижу перед собой. Мужчину, чей клинок познал кровь и снискал себе славу. Мужчину, что нужен мне рядом, — сказал отец, прихлёбывая иппокрас, бледные глаза его смотрели прямо в его собственные, а голос был едва слышен.       — Да, отец. Я считаю себя мужем взрослым, хотя мне ещё многому предстоит научиться, — сказал он и заметил едва заметный кивок отца.       — Что ж, я постараюсь научить тебя тому, что тебе нужно знать, — сказал отец, и Домерик понял: сейчас или никогда.       — Да, отец, время моего возвращения настало. И всё же я прошу вас повременить немного — в интересах нашего дома и моего собственного будущего, — сказал он, и лишь то, как именно он это сформулировал, не дало гневу, а не любопытству появиться в глазах отца.       — Объяснись, — произнёс отец.       — Как вам известно, я весьма сблизился с бастардом лорда Старка, сиром Джоном, — сказал он, ненавидя себя за то, что вынужден его так называть, но зная: отец ожидает именно этого, и всё должно выглядеть скорее как средство для достижения цели, а не как искренняя дружба.       — Мне известно. Какие-то глупости насчёт какого-то ордена, — произнёс отец, чуть поджав губы, и Домерик понял, что говорить о Братстве с теплотой не стоит.       — Долина, при всём том, что она мне дала, — это не Север, отец, и обычаи там не наши, — сказал он, и будь отец другим человеком, он готов был бы поклясться, что тот улыбнулся. — Но сир Джон весьма привязан к семье, отец, куда более, чем большинство бастардов. — Посмотри он на руки отца, а не на его лицо — увидел бы, как тот сжал бокал крепче. — Что, возможно, объясняет не только то, почему лорд Старк привёз всю семью в Рунный Камень, но и то, почему леди Санса впоследствии вернулась и провела некоторое время наедине со своим единокровным братом.       — В то время, когда вы там были? — спросил отец, и Домерик кивнул. — И вы говорили с леди?       — Не единожды, отец. Сир Джон весьма оберегает свою единокровную сестру, а сама леди Санса боготворит брата, так что те, кого он называл друзьями, были желанными гостями в её обществе. Тот же, кто родом с Севера, является рыцарем и играет на арфе, — и вовсе особенно, — сказал он, ненавидя каждое своё слово.       Он видел, как работает ум отца, хотя любому постороннему казалось бы, что тот просто сидит и потягивает вино. Мысль о союзе между домом Болтонов и домом Старков была той, о которой отец тайно мечтал, — и пришло время нанести завершающий штрих.       — Сир Джон считает меня истинным другом, отец. То, что мы оба с Севера, лишь укрепило это в его уме, и пока леди Санса была там, он охотно желал, чтобы именно я, а не другой рыцарь или кто-то из прочих наследников, проводил время в обществе его единокровной сестры. Как вам известно, он обручён с леди Элейной, и в последнее время в наших беседах речь нередко заходила о помолвках, — произнёс он, и отец чуть подался вперёд в кресле. — Однажды, когда мы сидели вдвоём, он сказал мне: если его сестре суждено выйти замуж, он надеется, что это будет добрый и достойный человек — такой, как я. Думаю, он будет добиваться этого союза, отец, и его слово может решить дело.       Отец больше ничего ему не сказал — ни тогда, ни за ужином, ни в течение двух дней после того разговора. После того как тётушка подарила ему рыжую кобылу из того же рода, что и жеребец его покойного дяди, которого лорд Старк вернул после его гибели, и сообщила, что утром уезжает, — его вызвали в солярий к отцу. В солярий он шёл с твёрдостью духа, однако стоило войти — и она покинула его. Домерик сел перед отцом, чувствуя, как его охватывает нервозность.       — Время в Долине пошло тебе на пользу — и телом ты возмужал, и умом, и я весьма доволен увиденным. Я хотел видеть тебя рядом с собой — мне казалось, настало время узнать тебе о своих будущих обязанностях и долге. Однако, судя по всему, ты уже многому научился. Даю тебе позволение провести ещё один год в Долине. Если тебе удастся добиться прогресса в деле леди Сансы — это позволение будет продлено.       Я был бы весьма рад этому союзу, Домерик, но это не повод и не возможность вести себя как мальчишка. Ты мужчина взрослый, и первейшая твоя обязанность — перед своим домом и его будущим. Продолжай поступать так, как поступаешь, — и я пойму, что ты воистину тот сын, которого я хотел тебя видеть, — сказал отец голосом таким же тихим, как всегда, но со сталью в каждом слове.       — Я сделаю всё возможное, чтобы вы гордились мной, отец, и чтобы наш дом возвысился, — сказал он и понял по взгляду отца, что слова пришлись по душе.       Наутро они выехали, и он был изумлён — как, несомненно, и остальные — тем, что отец обнял его, прежде чем тот сел в седло. Слов любви не прозвучало, гордости — тоже, и всё же он чувствовал, что первое заслужил, а до второго стал немного ближе. Хотя это и не было его целью — и пока он, тётушка и дядя выезжали за ворота, мысли его были обращены к Винтерфеллу и встрече с друзьями. Ровно так же, как и к встрече с девушкой, о которой он думал всё чаще с того самого дня, как видел её в последний раз.       Винтерфелл. 295 г.З.       Элейна.       Винтерфелл оказался удивительным местом — стеклянные сады были сущим восхищением, а тепло в них служило желанной отдушиной от стылого воздуха снаружи. Изилла наслаждалась садами даже больше неё, Мия же была куда выносливее их обеих, хотя подруга и вправду любила цветы. Сами сады стали для Элейны самой приятной неожиданностью — Джон всегда говорил ей, что Север — край людей сугубо практичных. Увидеть место, полное таких прекрасных цветов, а синие — особенно, едва не довело её до слёз.       Элейна знала о зимних розах всё — они с Джоном часто о них говорили, и то, что они значили для её жениха, делало их ещё более дорогими для неё. Поэтому неудивительно, что когда Джон присоединился к ним в стеклянном саду, он застал её за тем, что она тихонько гладила лепесток одной из них. Улыбка, которую он ей подарил, была одной из самых искренних, и всё же она видела, как у него заблестели глаза. Элейна обрадовалась, когда он, Микель и Уэймар принялись шутить и балагурить — было приятно видеть, как он берёт себя в руки, по крайней мере пока.       Замок сам по себе оказался приятным сюрпризом — Санса объяснила ей про трубы, по которым горячая вода текла сквозь стены, согревая его изнутри. За ужином она слушала, как Джон рассказывал о горячих источниках и обещал привести их туда. Санса позже по секрету сообщила ей, что при желании можно там искупаться — и что, несмотря на то что источники под открытым небом, там будет теплее, чем в любой ванне в комнате. Это её изумило и заставило искренне захотеть увидеть источники своими глазами.       Первые пару дней Джон, хотя и был рядом, уделял ей меньше времени, чем ей хотелось бы, — но потом её пребывание в Винтерфелле по-настоящему началось. Что бы ему ни требовалось сделать — было сделано, и теперь он проводил с ней и сёстрами куда больше времени, наконец показывая ей замок и рассказывая о том, что, как ему казалось, ей будет интересно. Дело было не в том, что ей не нравилось общество Сансы, Арьи или подруг — просто она хотела проводить время со своим женихом и чтобы именно он, а не кто-то другой, сопровождал её. Именно так и было теперь, пока они вместе прогуливались в богороще — Эртур держался в нескольких шагах позади, её собственная охрана — ещё дальше.       — Клянусь Семерыми, это поистине удивительно, Джон, — сказала она, глядя на исполинское чардрево.       — Оно стоит сотни лет. Замок был построен вокруг богорощи, и я слышал, что это дерево старше самого Винтерфелла, — сказал Джон, помогая ей сесть на стволы деревьев, приспособленные под сиденья — на один он предварительно положил свой плащ.       — Оставь его на себе, Джон, — сказала она, глядя на плащ и беспокоясь о холоде.       — Моя кровь горячая, — ответил он, и она улыбнулась, когда он взял её руку в свою.       — Я рада, что именно ты показываешь мне это, — тихо сказала она, глядя на дерево — вырезанное лицо казалось ей почти задумчивым.       — Когда приедет Дом, мы поедем верхом, и я покажу тебе Волчий Лес. Мои дяди скоро должны прибыть, я так хочу познакомить тебя с обоими, — в голосе Джона звучало нетерпение, и она кивнула столь же нетерпеливо — ей хотелось познакомиться с его родственниками, и те, с кем она уже познакомилась, ей очень понравились.       Его дядя был человеком серьёзным, но в нём чувствовалось тепло, а леди Кейтилин была настолько не похожа на свою сестру, насколько это вообще возможно. По мнению Элейны, она была похожа на повзрослевшую Сансу: искренне увлекалась дамскими занятиями, истово чтила Семерых — Элейна молилась вместе с ней в септе, — однако, казалось, была начисто лишена чужих предрассудков. Отчасти это, возможно, объяснялось Джоном, хотя Элейна чувствовала, что было бы несправедливо считать это единственной причиной.       — О чём ты так упорно думаешь? — спросил Джон, когда она молчала дольше, чем сама замечала.       — О том, что леди Кейтилин — никакая не Страшная Рыба, — ответила она с улыбкой, которая стала ещё шире, когда Джон расхохотался.       — Совсем не похожа, совсем, — сказал он, всё ещё смеясь. — Когда я впервые прибыл в Долину, я был потрясён, узнав, что леди Лиза — сестра моей тётки. Они так непохожи — и лицом, и нравом — насколько вообще могут быть непохожи два человека. Жаль, что именно мою тётку, а не леди Лизу ты знала с детства. — Голос Джона стал серьёзнее, и она на мгновение улыбнулась, представив, какой иной могла бы быть её жизнь, — только тут же нахмурилась, подумав, что это значило бы для Джона.       — Тогда бы именно ты вырос рядом со Страшной Рыбой, а этого я тебе не пожелаю, Джон. Мне повезло — я видела её редко, ты же был бы вынужден терпеть её каждый день. К тому же сомневаюсь, что твой дядя был бы так доволен своим браком, будь всё иначе, — сказала она, прыснув со смеху.       — Нет, это правда, — сказал Джон и поднялся, помогая встать ей, затем мягко поцеловал её в губы. — Ты писала брату? — спросил он, и она кивнула. Лицо его стало серьёзнее, и он заговорил снова: — Я…       — Джон? — спросила она с тревогой.       — Я бы хотел отвести тебя к матери. Ты пойдёшь со мной? — спросил он нервно, и её поцелуй немного успокоил его.       — Я была бы рада познакомиться с ней, Джон, по-настоящему рада, — сказала она, и он расслабился ещё больше.       — Это должно быть сегодня ночью, поздно. Если ты придёшь ко мне в крипту раньше — это заметят, — сказал он, и она кивнула, прежде чем снова поцеловать его.       Когда несколько мгновений спустя он вдруг расхохотался, она удивилась и слегка обиделась — Элейна никак не могла понять, что показалось ему таким смешным.       — Прости меня, Лейни, — сказал он, перестав смеяться. — Просто подумал: я привёл тебя сюда, чтобы поговорить и показать это место, а если бы кто увидел нас со стороны, решил бы, что я тебя похитил, лишь бы наслаждаться твоими поцелуями. — Она улыбнулась.       — То есть это не так? — спросила она, притворяясь потрясённой.       — Может, самую малость, — ответил он, ещё раз поцеловав её, прежде чем они повернули обратно.       Остаток дня они провели с друзьями и сёстрами и братьями Джона. Юный Бран крепко сдружился с Джайлсом — оруженосец Джона с явным удовольствием примерил на себя роль учителя. Санса, Винафрид, Эддара и Изилла оживлённо говорили о рыцарях и турнирах — Санса явно уже рассказала двум другим девушкам о турнире в Рунном Камне и теперь призывала Изиллу в подтверждение своих слов. Робб, Торрхен Карстарк и Дарин Хорнвуд говорили о мечах и сражениях с Микелем, а она прислушивалась к тому, как Джон попросил Мию рассказать Арье о погонке мулов по тропам Долины и до Гнезда. Разговор о самом Гнезде вскоре навеял на неё лёгкую грусть — но не по замку, а по брату.       Ужин прошёл примерно так же, хотя компании немного перемешались, и она нисколько не удивилась, когда Санса попросила Джона сыграть на арфе. Его ответ удивил её: он не отказал, но попросил подождать до приезда Домерика. Санса приняла это с достоинством — и, пожалуй, даже с некоторым нетерпением, как ей показалось. Было ли это предвкушение от мысли о двух арфистах или просто от того, кем был второй, — она не была уверена, хотя готова была держать пари, что второе. После того как они поели и провели немного времени просто в приятной компании, Джон проводил её до комнаты, и она принялась ждать, когда он придёт за ней. Время тянулось и тянулось, и она уже начала думать, не решил ли он перенести всё на другую ночь, — пока наконец не раздался стук в дверь.       — Прости, я хотел убедиться, что нас не заметят, а Айас охотился, — сказал Джон, когда она открыла дверь и увидела его на пороге.       Она увидела, что он держит в руках свой плащ, и ощутила его тепло, когда Джон закутал её в него. Элейна изо всех сил старалась не думать о символизме этого жеста — о том, что через год или больше он сделает это по-настоящему. Затем он взял её за руку и — с Эртуром и Сандором за спиной — повёл её к крипте. Холод ударил в неё, едва они вошли и дверь закрылась за ними. Элейна никак не могла понять, как внутри может быть холоднее, чем снаружи. Джон крепко держал её за руку и вёл мимо статуи за статуей, пока не остановился перед одной — молодого мужчины, высокого и широкоплечего.       — Мой дядя, Брандон Старк, — тихо произнёс он, прежде чем повести её к следующей — пожилого мужчины с похожими чертами. — Мой дед, Рикард Старк, — сказал Джон, и теперь уже она крепче сжала его руку, пока он вёл её к последней. — Моя мать, Лианна Таргариен, — произнёс он, и голос его дрогнул. Хотя ей хотелось посмотреть на статую, она смотрела на него.       Он стоял, и глаза его блестели от слёз — она поднесла руку к его лицу, чтобы смахнуть ту, что скатилась, а мгновение спустя обняла его, крепко прижав к себе. Она чувствовала, как вздымается его грудь, и знала, что он плачет — говорила тихо, просила его не сдерживаться и говорила, что она здесь, рядом. Прошло несколько мгновений, и она обрадовалась, увидев, что ему не стыдно за свои слёзы и что, кажется, самое тяжёлое миновало. Элейна обернулась, чтобы взглянуть на статую матери своего любимого, — и мгновением позже сама оказалась на грани слёз.       Лианна была прекрасна, и в её чертах Кэт видела Джона — сходство сына с матерью было очевидным. Она слышала, как Эртур говорил, что тот больше похож на отца, и, может быть, так оно и было, но, глядя на статую, она видела в материнских чертах лишь своего сына. Пока она вглядывалась в неё, из последних сил сдерживая собственные чувства, Джон заговорил — негромко — и борьбу со слезами она проиграла быстро.       — Мама, это Элейна — девушка, на которой я женюсь, девушка, которую люблю всем сердцем. Я хотел, чтобы она встретилась с тобой, чтобы ты знала её и знала, что она делает меня счастливее, чем я когда-либо смел мечтать. Если бы боги не были так жестоки, ты бы знала её по-настоящему, мама. Видела бы, как много она для меня значит, и была бы рядом в день нашей свадьбы. Я знаю, ты смотришь на нас с небес, и надеюсь, тебе радостно видеть, что я нашёл то, что нашли ты и отец, — и знаю теперь, как это бывает по-настоящему, — произнёс Джон, голос его звучал тверже, чем она ожидала.       — Принцесса Лианна, меня зовут Элейна, и я так рада оказаться здесь и говорить с тобой. Сказать тебе, что моё сердце верно — и принадлежит твоему сыну, и всегда принадлежало ему. Я люблю его, принцесса, — всем, что есть во мне, люблю его, и лишь ему одному принадлежит моё сердце. Я буду защищать его, советовать ему, унимать его тревоги и избавлять от боли. Я постараюсь быть лучшей женой, какой только могу быть, и надеюсь, этого достаточно, чтобы ты благословила своего сына и меня. Я благодарю тебя, принцесса, от всего сердца благодарю — ведь без Дейерона я была бы потеряна, а с ним я могу по-настоящему воспарить, — произнесла она, и Джон чуть крепче сжал её руку. На этот раз уже она рыдала у него на плече, и он обнял её, чтобы ей стало лучше.       Винтерфелл, 295 г. п.З.       Нед.       Племянник вырастал в достойного юношу, и Нед был искренне рад видеть, как тот счастлив со своей нареченной. Нед солгал бы себе, если бы не признал, что задумывался о природе этого союза: часть его подозревала, что тот скорее политический, чем настоящий, — пусть он и знал иное. Но видеть их воочию, убедиться, что и Джон, и Элейна чувствуют друг к другу не меньше — это сняло с сердца одну из забот.       Как и разговор с Кэт, когда та вернулась после собственной беседы с Джоном. Поначалу жена молчала, и он начал беспокоиться — не вышло ли всё так, как он надеялся. Когда же она наконец заговорила, её молчание оказалось понятным, и Нед полюбил её чуть сильнее, узнав, как тронули её слова Джона.       — Он назвал меня матерью, Нед, почти что назвал меня матерью и поблагодарил за это, — тихо сказала Кэт, когда они лежали в постели. — Я не думала, что он видит меня так. Времени у нас было мало, и всё же он назвал меня так.       — Ты и была ему матерью, Кэт. Ты никогда не относилась к нему хуже, чем к нашим собственным детям, а ранние годы важнее всего. Будь он постарше и обращайся ты с ним иначе — он бы тоже понял разницу. Но в младенчестве, в детстве он бы не знал, почему он другой. Ты никогда не давала ему чувствовать себя иным, Кэт, — сказал он, и она кивнула, глядя на него.       — Он добрый и честный, Нед. Я рада, что сыграла свою роль, но он таков, каков он есть, — как и все наши дети. И я могу лишь благодарить Семерых и Старых Богов за это, — сказала Кэт, и он наклонился поцеловать её — поцелуй, который она охотно вернула.       Были у него и другие заботы — растущая привязанность Сансы к Домерику Болтону была одной из них. Жена называла это увлечением, и он соглашался, пока Домерик не ехал всё дольше, а на лице дочери всё чаще появлялся грустный взгляд. Не будь сейчас у него дел поважнее, большую часть времени он посвятил бы именно этому. Но сейчас его занимала другая девушка, привлёкшая его внимание.       Мия была старше Джона и остальных и почти стала взрослой. Что она дочь Роберта — стало ясно с первого взгляда, и её присутствие здесь удивило его. Хотя, глядя на её близость с сиром Микелем Редфортом, он понимал, что не должно было. Его поразило, что леди Элейна и леди Изилла обращались с ней ничуть не иначе, чем с остальными, и он был рад, что Санса с подругами тоже приняли её как знатную даму, а не как рождённую вне брака. Нед едва не решил не звать её к себе, но в конце концов понял, что должен поговорить с девушкой лично.       — Мия Стоун, милорд, — доложил Алин, и девушку провели внутрь. Волнение её было очевидным, и Нед почувствовал досаду на себя за то, что поставил её в столь неловкое положение.       — Мия, прошу, садись и прости, что оторвал тебя от друзей. Я хотел поговорить с тобой, и заверяю: сказанное мной не причинит тебе вреда. Я беспокоюсь о тебе, а не из-за тебя, — произнёс он, надеясь, что улыбка и слова хоть немного успокоят её, хотя и сомневался.       — Благодарю, милорд, — сказала она дрожащим голосом, садясь и качнув головой в ответ на предложенное угощение.       — Я позвал тебя, потому что знал твоего отца, Мия, — ещё с тех времён, когда сам жил в Долине. Встретить тебя в своём замке было приятной неожиданностью, — сказал он и увидел, как она оживилась и немного расслабилась.       — Вы были дружны с моим отцом, милорд? — спросила она чуть увереннее.       — Добрыми друзьями, Мия. Вот почему я и захотел поговорить с тобой. Хочу знать, как ты живёшь, всё ли у тебя в порядке — счастлива ли ты? — спросил он, и она улыбнулась, и это было всё равно что видеть Роберта снова — того Роберта, которого он когда-то знал.       — Да, милорд. Мне нравится моя работа, у меня есть настоящие друзья, и мы с матушкой живём неплохо, — ответила Мия, и он кивнул.       — И у вас всего достаточно — денег и прочего? — спросил он, чувствуя себя неловко от собственных слов.       — Да, милорд. Как я и сказала, я зарабатываю достаточно, а матушка каждый год получает содержание от отца, — сказала Мия, и Нед засомневался: правда ли это или за этим стоит Джон Аррен — что казалось ему куда более вероятным. Что до Роберта — он едва ли вообще помнил о девушке или её матери.       — Очень рад это слышать, Мия, очень рад. Хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится — что угодно, — приходи ко мне. Я знаю, твой отец желал бы тебе всего лучшего, и я тоже. Поэтому, если тебе когда-нибудь будет нужна помощь — моя дверь всегда открыта.       — Благодарю вас, милорд, от всей души, — сказала Мия, поднимаясь. — С вашего позволения, я вернусь к друзьям.       — Конечно. Было очень приятно познакомиться с тобой, Мия, увидеть, какой женщиной ты выросла. Право же.       Она улыбнулась ему и вышла, и лишь после этого он осознал, что она так и не спросила об отце — кто он и что с ним. Он задумался: знает ли она или ей всё равно, или она давно смирилась с тем, что он никогда не хотел её в своей жизни. Нед надеялся, что смирилась, что она приняла это, и своё происхождение в том числе. То, что она дружила с Джоном и была так близка к сиру Микелю, заставляло его думать: уж не задумал ли племянник устроить её судьбу и привести задуманное в исполнение. Не пообещал ли он рыцарю и девушке союз, который лишь сам и мог осуществить?       Он верил, что так оно и есть, и по мере того как шли дни и прибывали новые гости — Бенджен, мейстер Эйемон, а затем и Домерик Болтон, — он начинал задаваться вопросом, сколько ещё союзов успел пообещать племянник. Видя, как Санса оживляется с приездом Домерика, и замечая, что Джон не раз поглядывает в их сторону, он начинал думать, что слово было дано хотя бы ещё раз. Поэтому он велел позвать Джона и попросил встретиться в солярии — племянник явился почти мгновенно после того, как за ним послали.       — Дядя? — встревоженно произнёс Джон, и Нед упрекнул себя за то, что не объяснил сразу: ничего срочного не случилось.       — Всё хорошо, Джон, прости, что не пояснил лучше, зачем зову тебя, — сказал он, видя облегчение на лице племянника, когда тот занял место. — Твой дядя освоился? — спросил он, и Джон улыбнулся, кивая.       — Да. Ему так отрадно быть здесь и познакомиться с Элейной, а новости из Эссоса сняли камень с его сердца.       — Рад это слышать. Санса, Джон, — вот о чём я хотел поговорить: о Сансе и сире Домерике, — сказал он и увидел, как племянник смотрит на него с недоумением. — Я знаю, что ты договорился о союзе между сиром Микелем и Мией. Хочу знать — сделал ли ты то же самое с Сансой и сиром Домериком? — спросил он, благодарный судьбе, что голос прозвучал не так обвиняюще, как он боялся.       — Я бы никогда не сделал этого, дядя. Это не моё место. Верно, я говорил Микелю, что постараюсь сделать всё, чтобы он был счастлив, и Мия тоже, и если моё положение позволит — он получит мою полную поддержку. Но с Домом я ничего подобного не обсуждал. Лишь сказал, что если он и Санса захотят быть вместе, они имеют моё благословение. А для Дома это много значит, дядя.       — Джон? — произнёс он, качая головой — не понимая.       — Это много значит, потому что он мой друг, дядя, — и знать, что сестра, если суждено ей выйти замуж, выйдет за человека доброго и честного — много значит для Дома. Но не моё одобрение решает, быть ли союзу, и потому я не стал бы проталкивать его силой. Хотя я думаю, что для Сансы едва ли найдётся лучший человек — и тебе стоит рассмотреть это всерьёз, — сказал Джон, глядя на него, и Нед уловил в его взгляде что-то похожее на нетерпение.       — Ты и вправду считаешь его достойным? — спросил он с удивлением, и Джон кивнул.       — Я думаю, что сестра считает его таковым. И пусть она ещё молода и до свадьбы далеко — я думаю, она была бы рада, случись это. Дом не похож на своего отца, дядя, совсем не похож — и если ты спросишь лорда Джона или любого человека в Долине, которому доверяешь, они скажут тебе то же самое. Поговори с Эртуром, спроси, что он думает о нём, — готов поспорить, услышишь достаточно, чтобы успокоиться. И не считая южного союза, о котором сестра, может, и мечтала прежде, — политически тоже едва ли найдёшь вариант лучше, — сказал Джон, и Нед усмехнулся.       — Политический совет от собственного племянника, — произнёс он с добродушием, без тени снисхождения. — Приму к сведению. Но выбирать будем мы с её матерью, Джон, и никто другой, — добавил он чуть тверже.       — Иначе я и не хотел бы, дядя. И Дом тоже — поверь мне: если кому и доверить сестру, то именно ему.       Позже, когда Джон ушёл, Нед долго обдумывал разговор, а за ужином, когда Джон и Домерик играли на арфах и пели, взгляд его обратился к дочери. Санса смотрела поверх брата — на другого юношу, хотя, по мнению Неда, и на слух, и на взгляд именно Джон играл и пел лучше. Союз был бы принят хорошо, а два союза на Севере стали бы весьма кстати. Русе стал бы ближе, и, быть может, наконец-то вражда между их домами отошла бы в прошлое. Было над чем подумать, и когда начались танцы и Домерик с Сансой вышли на середину зала, Нед взглянул на жену и увидел на её лице лёгкую улыбку.