Глава 19. Мальчик, который кричал «Волк».

      Винтерфелл, 295 г. от З.Э.       Эймон.       Он снова чувствовал себя ребёнком — мальчишкой, отправляющимся в великое приключение. Это ощущение не покидало его всю дорогу до Винтерфелла, и единственным огорчением было то, что он не мог видеть земли, через которые они ехали. Бенджен и его спутники, впрочем, делали всё возможное, чтобы описать их ему, а его собственные воспоминания о Севере заполняли пробелы. Лишь позже, когда он поговорил с племянником и попросил Дейерона описать сам Винтерфелл, великая крепость вновь обрела образ в его воображении.       Обнаружить, что Дейерон уже здесь и готов встретить его лично, оказалось чудесной неожиданностью — он опасался, что придётся ждать его приезда и тем самым сократить время, которое они смогут провести вместе. И это оказалось далеко не единственным сюрпризом, который преподнесло ему прибытие и разговор с племянником. Дейерон немедленно уединился с ним, чтобы поделиться невероятными вестями из Эссоса.       — Их нашли, дядя, обоих, — возбуждённо сказал Дейерон, когда они сидели в покоях, отведённых ему на время пребывания.       — Кого нашли, племянник?       — Визериса и Дейенерис, дядя. Они в безопасности от клинков узурпатора и находятся у людей, которым можно доверять.       — Правда, племянник? Обоих? — с жаром спросил он.       — Обоих, дядя. У меня есть письмо, подписанное магистром Иллирио лично. Визерис отправится с лордом Коннингтоном, чтобы познакомиться с Компанией Морского Змея и её командирами, а Дейенерис останется у магистра в его особняке.       — Она будет там в безопасности? — спросил он с лёгким беспокойством, хотя куда меньшим, чем то, что терзало его долгие годы.       — Будет, дядя. Иллирио — один из самых могущественных магистров Пентоса, если не самый могущественный. Его особняк защищён не хуже иной крепости, и Дейенерис там не только будет под охраной, но и получит те удобства, которых так долго была лишена, а также септу, которая поможет обучить её обычаям Вестероса, — сказал Дейерон, и в его голосе звучала неприкрытая радость.       — Я не смел надеяться, — тихо произнёс Эймон.       — Со временем они смогут вернуться сюда и навестить вас, или, если удастся устроить, вы могли бы сами отправиться к ним? — предложил Дейерон, но Эймон покачал головой.       — Боюсь, такого путешествия мне уже не осилить, племянник. Быть может, ты навестишь их от моего имени или позаботишься о том, чтобы доставлять им любые письма, которые я пожелаю написать?       — Я намерен сделать и то и другое, дядя. При первой возможности я отправлюсь повидать дядю и тётушку, а с лордом Варисом мы договоримся, чтобы любое письмо, которое ты пожелаешь послать, достигало их в целости, — сказал Дейерон, и Эймон кивнул.       — Отлично. А теперь расскажи мне об этой своей девушке, — произнёс он с улыбкой, которая лишь шире становилась, пока Дейерон говорил о своей нареченной.       Слишком давно в их доме не заключали браков по любви. По мнению некоторых, такие союзы никогда не заканчивались добром, — впрочем, те, что заключались без любви, тоже добром не кончались. Слушая племянника, рассказывавшего о своей нареченной, он чувствовал: этот союз принадлежит к числу тех немногих, которые смогут и должны завершиться счастливо. Разговор о браках вскоре перешёл к тому, что ждёт Визериса и Дейенерис, и намерен ли Дейерон искать пары для обоих. Племянник, казалось, не желал об этом думать.       — Это не моё дело, дядя, — сказал Дейерон, и хотя Эймон не мог видеть его лица, он чувствовал нахмуренные брови.       — Ты — глава нашего дома, племянник. Чьё же это дело, если не твоё?       — Я не хочу торговать семьёй ради милостей.       — И всё же таков мир, в котором мы живём. Я не говорю, что ты обязан это делать, — лишь что ты обязан это обдумать. Поговори с лордом Старком или лордом Арреном, с лордом Коннингтоном или лордом Варисом — они скажут тебе то же самое. Держу пари, сир Эртур тоже, племянник. Если это поможет тебе занять трон и легче восстановить законное место нашего дома, то по меньшей мере это стоит рассмотреть, — сказал он, надеясь, что Дейерон воспримет его слова как совет, которым они и были.       — Хорошо, я обдумаю. А теперь пойдём — пора к вечерней трапезе, и я могу представить тебя Элейне, если хочешь.       — Очень хочу, племянник.       Знакомство оказалось коротким, и лишь несколько дней спустя он смог провести по-настоящему много времени с нареченной Дейерона. Эймон сидел в одиночестве в богороще, когда девушка и Сандор Клиган оказались рядом. Он любил тихое спокойствие этой поляны, безмолвие и уединение, которые она давала; и хотя они с племянником, равно как и он со Старками, бывали здесь не раз, он с не меньшим удовольствием приходил сюда один.       — Мейстер, могу я составить вам компанию? — раздался голос девушки, и он повернулся в ту сторону, откуда, как ему казалось, она шла.       — Это леди Элейна, если не ошибаюсь? — спросил он, хотя и без того знал ответ.       — Да, мейстер, — тихо ответила она, и он жестом предложил ей сесть рядом. Несколько мгновений они молчали, а затем она заговорила: — Здешняя тишина кажется мне самой желанной.       — Мне тоже, дитя. Я куда больше люблю тишину, чем суету и толчею деятельного замка. Она помогает думать, — сказал он с лёгким смехом.       — Я давно хотела поговорить с вами, мейстер. С тех пор как Дейерон рассказал мне о вас и о вашей жизни на Стене.       — Племянник часто говорит обо мне? — спросил он в шутку.       — О вас и о других членах его семьи.       — Нас куда меньше, чем должно быть, — грустно сказал он, и она взяла его руку в свою, чему он был рад.       — Я хотела, чтобы вы знали: то, что я чувствую к Дейерону, — настоящее, мейстер. Мне всё равно, кто он и каким ему суждено стать, то есть не совсем всё равно, — начала было Элейна, и Эймон усмехнулся, жестом приглашая её продолжать. — Я хочу сказать: даже если бы он не был тем, кто он есть, даже если бы он был тем, кем его считают все, — он всё равно был бы тем, за кого я хочу выйти замуж.       — Думаю, он чувствует к вам то же самое, леди Элейна.       — Просто Элейна, — тихо сказала она.       — Мне отрадно знать, что в своей жизни он нашёл это, и что вы отвечаете ему тем же. Вам обоим предстоит сделать то, что должно быть сделано, и исправить несправедливости этого королевства, и я очень рад, что скоро смогу называть вас роднёй, — произнёс он, сжав её руку.       Они ещё немного поговорили — Элейна рассказывала о своих матери и отце, о брате, а он делился историями о собственной семье. Когда Дейерон пришёл проводить его обратно в замок, оба уже продрогли и проголодались, и он с радостью принял тепло — и крепости, и ужина, который съел в тот вечер. Как и огня, который Дейерон собственноручно развёл для него в комнате.       Слишком скоро настало время уезжать обратно на Стену, и он поговорил с лордом Старком, поблагодарив его и его супругу не только за оказанный приём, но и за всё, что они сделали для его племянника. Он вручил Дейерону два написанных им письма — для двух других племянников, — и был потрясён, когда Элейна подала ему плащ, вышитый ею самой. Эймон с радостью принял его тепло, когда племянник завязал плащ у него на плечах.       — Было так приятно познакомиться с вами, леди Элейна, и хотя я не смогу присутствовать на вашей с сиром Джоном свадьбе, я хочу, чтобы вы оба знали: я желаю вам всего самого лучшего и искренне рад за вас обоих, — произнёс он, чувствуя, как девушка, а затем и племянник обнимают его.       — Благодарю вас за добрые пожелания, мейстер Эйемон, и надеюсь, мы ещё встретимся, — сказала Элейна, и в её голосе звучала неподдельная искренность.       — Скоро увижу тебя, дядя, и прослежу, чтобы любые письма от нашей семьи доходили до тебя как можно быстрее, — шепнул ему Дейерон на ухо, и Эймон с теплом воспринял мысль об известиях от родных.       — Береги себя, Дейерон, обещай мне, что будешь беречь себя, — шепнул он в ответ.       — Обещаю.       Обратный путь на Стену разительно отличался от пути оттуда. Радостное возбуждение сменилось сожалением, и он так очень желал, чтобы ехал куда-нибудь в другое место. Эймон вознёс молитву богам — и Старым, и Новым: просил их хранить его родных, молил даровать ему возможность встретиться с Визерисом и Дейенерис и дожить до того дня, когда племянник взойдёт на трон, а его семья будет восстановлена. Больше же всего прочего он молил о том, чтобы все трое были убережены от вреда, и что если уж суждено пасть какому-то дракону — пусть это будет он.       Лорат, 295 г. от З.Э.       Джон Коннингтон.       За эти годы он наслышался о Визерисе — говорили, что тот вылитый отец, что в нём проявляются признаки недуга, поразившего Эйериса, что безумие Таргариенов живёт в нём. Историй о Принце-Нищем ходило немало, и пока они плыли к базе Компании, он задавался вопросом: быть может, именно это и было причиной, по которой он не обратился к нему? Вот почему он не стал искать брата и сестру Рейегара?       Он не был уверен и понимал, что не стоит тянуть эту нить. Если бы он тогда отправился к ним, кто знает, где оказался бы сейчас он сам — и они. А принимая во внимание, что сын Рейегара жив... кто знает, какие мысли он бы вложил в голову Визерису прежде, чем они узнали об этом? Мальчишка и без того был достаточно высокомерен и избалован, чтобы ещё стать орудием его мести, справедливости и искупления. Что он не пошёл к ним — было куда лучше, и пусть те страдали от отсутствия защитника, он не чувствовал за это вины — теперь.       Зато он чувствовал ответственность. Чувствовал цель. Иллирио сказал ему, что Визерис считает себя законным королём, а значит, Джону нужно было выбить эту мысль из его головы. Мальчишка полагал себя хитрецом и думал, что его слова никто не замечает, — но он произносил их в особняке Иллирио, а у слуг есть уши. Его подслушали, когда он говорил сестре, что заберёт людей Компании у своего бастарда-племянника и с ними возьмёт трон. Это была мечта мальчишки — глупого мальчишки, — и мечту эту он уберёт из него. Он уже начал это делать, если быть честным с самим собой.       — Лорд Коннингтон, — сказал Визерис, присоединившись к нему за завтраком.       — Просто Джон, принц мой, — ответил он и заметил лёгкую дрожь верхней губы принца.       — Мой племянник, Джон... вы можете сказать мне, где он?       — В Вестеросе, — ответил он, не добавив ничего.       — И он действительно сын моего брата?       — Так же верно, как вы с сестрой — дети вашей матери, — отозвался Джон и снова заметил дрожь губы принца.       В ходе плавания он всё чаще называл их детьми Рейлы — куда чаще, чем детьми Эйериса. Пусть лучше Визерис стремится быть похожим на мать, нежели на отца, а когда он объяснил ему почему, принц имел благоразумие выглядеть пристыженным — после того как гнев утих. Сказать мальчику, который по-прежнему думал об отце только лучшее, то, что следовало сказать, было нелегко, но это было необходимо. Джон помнил, как той ночью из-за дверей доносились всхлипывания — мальчик звал мать и проклинал отца за то, что тот сделал с ней.       — У него достаточно людей, чтобы взять трон, Джон? — жадно спросил Визерис; это оставалось единственным неизменным в вопросах принца — этот голодный блеск в глазах при разговоре о возвращении трона был всегда.       — Со временем у него будет достаточно. Но время решает не меньше, чем люди, принц мой. Время наравне с людьми определит исход грядущей войны, — сказал он, и Визерис пристально взглянул на него.       — Нехватка времени и погубила восстание? — спросил Визерис с любопытством.       — Восстание погубило многое, принц мой. Силы, выступавшие против нас, сражались за одно дело, мы — за многое, — вздохнул Джон.       — Я не понимаю.       — Ваш отец не пользовался любовью, принц мой, как я уже говорил вам, — произнёс он, дождавшись кивка. — Ваш брат, напротив, — не было в королевстве человека, который не любил бы вашего брата.       — Кроме Старка и Баратеона, — бросил Визерис.       — У них были свои причины — правые и неправые. Знаю, некоторые говорят, что именно исчезновение вашего брата с леди Лианной послужило поводом к войне, и хотя это правда — это была искра, — сено было подожжено задолго до того. Истинной искрой стало то, что ваш отец сделал со Старками: без этого королевство не поднялось бы. Даже если бы слухи о похищении вашим братом леди Лианны оказались правдой.       — Я всегда знал, что это неправда, — твёрдо сказал Визерис.       — Неправда. А вот о вашем отце... когда мы прибудем на базу Компании, поговорите с теми, кто знал его. Поговорите с сиром Ричардом Лонмаутом — бывшим оруженосцем вашего брата. Что бы из моих слов вы ещё ни отказывались принять, принц мой, поговорите с ними и посмотрите, изменится ли ваше мнение, — сказал он, и Визерис кивнул.       — Вы жалеете о восстании, Джон? — спросил принц несколько мгновений спустя.       — Я жалею о том, чего оно стоило, принц мой. Жалею о том, чего оно стоило, — грустно ответил он.       Через два дня они прибыли, и у причала их встретили люди Компании. Визерис смотрел на них почти с восторгом. Хотя этот восторг ничего не стоил рядом с тем, как он смотрел на казармы и тренирующихся солдат, — казалось, прежде он был равнодушен. Этот взгляд на миг воскресил в памяти Джона образ его отца, и он тряхнул головой, пока перед ним снова не остался только его серебряный принц. Устроив принца, он объяснил ему, что хотя тот будет обеспечен большими удобствами, чем рядовые солдаты и даже командиры, ему придётся куда больше заботиться о себе самому, — это, судя по всему, принцу крайне не понравилось.       — Я — ко... Принц! — воскликнул Визерис.       — В солдатских казармах, — ответил Джон. — Здесь вы по-прежнему принц, но это не особняк и не дворец. Здесь все тянут лямку вместе — и вы тоже, принц мой, — сказал он и смотрел, как мальчишка уходит, надувшись, а двое стражей следуют за ним с приказом не отходить ни на шаг и не выпускать его из виду.       Усевшись, он принял вино, которое налил ему Ричард, и был рад, что старый друг решил составить ему компанию.       — Он слишком избалован, Джон, — сказал Ричард, пока они пили.       — Он принц.       — Считающий себя королём? — спросил Ричард.       — Эту мысль нам и надо выбить из его головы. В нём есть упорство, Ричард. Если направить его в нужное русло, он может стать большим подспорьем — для нас и для нашего короля.       — Принцесса?       — Воскресшая мать, — улыбнулся Джон. — В ней сила королевы Рейлы, хотя я опасаюсь: проведи она ещё немного времени с принцем наедине — и он сломил бы её так же, как отец сломил мать, — сказал он с отвращением.       — А теперь?       — А теперь ей предстоит учиться быть тем драконом, которым ей суждено стать. Иллирио верит, что это в ней есть — и поговорив с ней пусть кратко, я верю в это тоже.       Следующая неделя или около того шла так, как он и ожидал. На поверхности Визерис был покладист — если не считать одной-двух вспышек, когда до него доходило, что ему и впрямь придётся быть куда более самостоятельным, чем прежде. То, что ему по-прежнему жилось намного легче, чем самому Джону и сиру Ричарду, поначалу было принцу невдомёк, хотя со временем, казалось, до него стало доходить. Куда дольше до него доходило другое: этих людей нельзя переманить на свою сторону.       Джон дал ему полную свободу пытаться поднять их против Дейерона и заставить признать его притязания. Он слышал рассказы об обещаниях богатств, земель, титулов — и ни о каком желаемом эффекте. Порой он видел принца в унынии, но выждал почти луну, прежде чем подойти к нему и обрисовать путь, который тот открыл для себя.       — Что мне с этим делать? — спросил Визерис, поймав учебный меч.       — Тренироваться, разумеется, — ответил Джон, кивнул и сделал выпад своим мечом.       — Я умею обращаться с мечом, — пренебрежительно бросил Визерис.       — Тогда докажи.       Он отнюдь не умел, и далеко. Обращение его с клинком было жалким, и когда Джон выбил оружие из его рук, велел поднять и повторил это снова, раздражение и досада принца стали очевидны.       — Несколько лун назад ваш племянник зарубил почти тринадцать человек. Его посвятили в рыцари за это, а когда я сошёлся с ним один на один, он победил меня, не вспотев. Вы никогда не сможете быть королём, принц мой. Это не та роль, для которой вы рождены.       Он смотрел на Визериса — тот смотрел в ответ и, казалось, готов был заговорить, однако промолчал. Взгляд мальчишки опустился на меч, лежащий на земле.       — Но вы принц крови. Дядя короля и один из последних мужских наследников Дома Дракона. Вы не можете быть королём — но это не значит, что вам нечего сыграть. Разве не было великих принцев в доме Таргариенов? — спросил он и увидел, как Визерис кивнул. — Семья — это всё, принц мой, кровь — это всё. Встанете ли вы на сторону своей крови или пойдёте против неё?       Тишина. Ни звука, ни движения от Визериса; принц долго не смотрел на него. Джон затаил дыхание — и улыбнулся, когда Визерис подошёл к мечу и поднял его, впервые держа рукоять как следует.       — Моему племяннику потребуются люди, способные сражаться и водить армии, не так ли? — спросил Визерис, и Джон кивнул.       — Потребуются.       — Тогда нам предстоит большая работа — выковать из меня такого человека. Начнём?       — Как вы велите, принц мой, — с радостью ответил Джон, и, глядя на решимость в глазах Визериса, он с нетерпением ждал того, каким тот окажется, когда наступит время рассчитаться с теми, кто осмелился будить дракона.       Пентос, 295 г. от З.Э.       Дени.       Она хихикала — это случалось с ней всё чаще на некоторых уроках, и танцы в этом отношении были хуже всего. То, что в партнёры ей давали лишь слуг или Безупречных, было тому, пожалуй, виной. Когда слуги — это девушки, без юношей, а когда Безупречные — то Безупречные. Ей объяснили, что её добродетель должна быть выше всяких подозрений, а потому оставаться наедине или слишком близко с юношей — неприемлемо по меркам Вестероса.       Даже самые простые вестеросийские обычаи давались ей поначалу с трудом, и это показало ей, насколько скудным было её образование. То, что принято там, так разительно отличалось от того, как всё устроено в Эссосе, — от мелочей вроде еды и манеры говорить до пиров и танцев. Здесь существовали приличия и протокол, совершенно ей незнакомые, и каждый раз, когда она ошибалась, она чувствовала себя глупой маленькой девчонкой. И всё же она с нетерпением ждала каждого урока и каждого мгновения, когда узнавала что-то новое, — пусть порой и хихикала.       — Принцесса, — укоризненно сказала септа Лемора.       — Простите, септа, — ответила она и кивнула Красной блохе; они снова начали двигаться, а хихиканье вскоре вернулось.       — На сегодня с танцами всё. Идём, нам нужно поговорить о домах Вестероса.       — Спасибо, Красная блоха, — сказала она, отходя от Безупречного; лицо того хранило привычную безучастность, пока он шёл к двери, а Дени изо всех сил старалась снова не засмеяться.       Дело было не в том, что ей не нравилось танцевать с Безупречными или что они, к её удивлению, оказывались неплохими танцорами, — просто их лица не менялись никогда. Когда она хихикала, когда наступала им на ноги или заглядывала в глаза, пытаясь вызвать улыбку, — ничто не могло изменить их выражения, и это смешило её. Даже после того как Иллирио объяснил ей, почему так происходит, рассказал об их обучении — и это ужаснуло её, — она всё равно хихикала, танцуя с ними. Она не раз с великим старанием говорила им, что смеётся не над ними.       Усевшись, она принялась записывать всё, что знала о великих и знатных домах Вестероса: их девизы, историю и союзы, а также на чьей стороне каждый из них стоял в восстании. За последние несколько лун, под руководством септы Лемор, она узнала о них больше, чем за все предшествующие годы. Кое-что удивило её весьма сильно: она всегда верила словам Визериса о том, почему её семью свергли. Именно его версия восстания долгие годы казалась ей непреложной правдой — и лишь теперь правда открылась ей в первые же дни уроков с септой.       Поначалу она отказывалась верить. Не хотела даже допускать, что отец был таким, каким его описывала Лемора, и не принимала — ни для себя, ни перед другими — того, что он совершал подобные ужасы. А затем её охватил страх: вдруг и она поддастся безумию Таргариенов, которым, по словам септы, был одержим её отец? Страх оказался так силён, что несколько дней она не могла ни спать, ни есть, и лишь сам Иллирио сумел вывести её из этого состояния. Истории, которые он рассказывал ей о брате, матери и других членах семьи — в том числе о племяннике, — заставили её понять: она или Визерис вовсе не обречены на безумие, и это даже маловероятно.       — Он и правда сжигал людей? — спросила она, шмыгая носом.       — Боюсь, что так, принцесса. Насколько мне известно, ваш отец так и не стал прежним после заточения в Сумеречном Доле, хотя, полагаю, признаки проявлялись задолго до этого.       — Как у Виза? — спросила она с тревогой, и магистр покачал головой.       — Ваш брат был измучен, принцесса. Я не нашёл в нём признаков безумия. Тревога, давление, постоянное бегство от тех, кто желал зла вам обоим, и невозможность по-настоящему защитить горячо любимую сестру — вот что порождало настроения вашего брата, по крайней мере я так полагаю.       — Вы думаете, он любит меня? — спросила она, поняв неверно.       — Как он может не любить вас — вы его сестра. Говорю по опыту: это любовь, не знающая границ, — грустно произнёс Иллирио.       — Вы тоже должны были жениться на своей сестре? — спросила она и удивилась, когда Иллирио покачал головой.       — Нет. Единственным мужчиной, которого я когда-либо считал достойным её руки, был ваш брат. Я говорю о любви между братом и сестрой — той же любви, что видел во взгляде вашего брата, когда он смотрел на вас перед отъездом.       — Так что же, мне суждено выйти замуж за племянника? — спросила она с любопытством, теперь немного лучше понимая, что пытался сказать Иллирио.       — Полагаю, Его Милость уже помолвлен. Я уверен, что вы найдёте мужа, который придётся вам по душе, и что, как и я, ваш брат с племянником будут искать для вас лишь достойного.       Эти мысли всё больше утешали её, и всё же, узнавая о великих домах, их союзах и о том, как в действительности работает политика, она всё чаще думала, что её могут отдать замуж в угоду интересам своего дома. Когда она спросила Лемору, септа ответила, что в Вестеросе браки нередко устраиваются именно так, — и Дени однажды слышала, как Визерис говорил о том же. Это заставляло её время от времени задумываться об определённых домах, воображать, где бы ей хотелось обосноваться, и прикидывать, союз с каким домом принесёт её семье больше всего выгоды.       Старки, Баратеоны и Ланнистеры отпадали сразу: с двумя последними она никогда не породнится, а поддержкой первых уже заручился Дейерон. Когда она настояла на большем, Иллирио рассказал ей, что её племянник помолвлен с Арренами, — а значит, Долина тоже вычёркивалась. Оставались Дорн, Речные Земли, Королевские Земли, лорды Узкого Моря и Простор. Будь у неё выбор, она предпочла бы выйти замуж за кого-нибудь из Простора — ей казалось, что жизнь там пришлась бы ей по душе. Но вопреки тому, что говорил магистр о брате и племяннике, она сомневалась, что ей дадут право выбора. Девушкам его дают редко.       — Принцесса, — сказала Лемора, и Дени оторвала взгляд от книги, которую едва читала, и кивнула, ответив на следующие два заданных ей вопроса. — Очень хорошо, на сегодня всё. Желаете провести время в садах или составите мне компанию на рынке?       — На рынок, — быстро ответила она.       Пожалуй, посещение рынка было лучшим событием недели. Возможность делать покупки без тревоги о монетах и страха перед кинжалами узурпатора была ей бесконечно дорога. Правда, приходилось прятать волосы, а капюшон она не любила, но всякий раз она чувствовала себя обычной девушкой, а не принцессой — словно вышла не с учительницей, а с матерью. Поэтому она быстро переоделась, и они с Леморой и охраной провели остаток дня, просто прогуливаясь мимо лавок и торговцев. Купить она почти ничего не нашла, но удовольствие получила немалое.       Ещё большее удовольствие доставило ей письмо, ожидавшее её по возвращении. Визерис писал, что ему нравится время, проведённое с Отрядом, и что он учится сражаться и командовать людьми. Читая, что он мечтает стоять рядом с племянником, когда тот вернёт себе трон, она и удивлялась, и тревожилась, — и всё же была рада, что брат смирился с мыслью о том, что королём должен быть Дейерон, а не он. Слова в конце письма навернули ей на глаза слёзы — счастливые: читать их было всё равно что слышать голос того брата, которого она когда-то знала и так сильно любила. Слова магистра зазвучали ещё правдивее, а желание увидеть брата стало ещё острее.       Когда она спросила магистра, могут ли они навестить брата или же позвать его к ним, она обрадовалась его согласию, хотя он так и не уточнил, что именно имел в виду. Она согласна была на любой вариант, хотя мысль о поездке в Лорат особенно её привлекала. Не прошло и луны, как он согласился отвезти её к Визерису — чтобы она сама убедилась в безопасности брата. Казалось бы, и этого было достаточно для счастья, однако у магистра нашлись и другие добрые вести.       — Письма, принцесса. От вашего племянника и от вашего двоюродного деда Эймона, — сказал магистр, держа их в руке.       — Правда?       — Истинно так, принцесса. — Иллирио протянул ей письма, и она, поблагодарив его, бросилась к себе в комнату — вскрыть и прочитать оба.       Винтерфелл, 295 г. п.з.       Элейна.       Джон знал каждый укромный уголок в замке и за его стенами, и лишь Арья, казалось, знала их лучше него. Наверное, поэтому сестра не раз заставала их целующимися — и они оба прыскали со смеху, видя брезгливую гримасу на её лице. Иногда, правда, их не находили, и тогда поцелуи затягивались куда дольше — и это были её любимые мгновения. Судя по тому, как Джон краснел и терялся, — его тоже.       — О чём ты думаешь? — спросил он, когда она сидела у него на коленях.       — О поцелуях.       — Неужели я пренебрегал тобой? — хрипловато произнёс он, склоняясь к ней и осторожно прикусывая ухо.       — Я думала о том, как мне нравится, когда твоя сестра нам не мешает, — сказала она, смеясь, пока он оглядывался по сторонам в поисках Арьи.       — Моя сестра будет очень недовольна такими мыслями, — пошутил он.       — Твоя сестра будет очень довольна, что снова нас не застала.       — Это верно, — пробормотал он, и губы его нашли её губы.       Сколько они так просидели молча, просто радуясь тому, что они вдвоём, — она не знала. Когда он наконец попросил её встать и поднялся сам, она едва не отказалась — но всё же встала. Пора было завтракать, а впереди предстоял долгий день. Джон задумал прогулку верхом по Волчьему Лесу — это должно было стать одним из последних их занятий перед отъездом в Долину, которого она ждала и не ждала в равной мере.       Время на Севере, и в Винтерфелле особенно, она провела чудесно. Тётя Джона часто говорила с ней о свадьбе и давала советы, которые дала бы ей мать — будь та жива. Его дяди, все до единого, были с ней чрезвычайно любезны и приняли её в свою семью без всяких оговорок. С братьями и сёстрами Джона ей тоже было хорошо с каждым. Бран теперь ещё твёрже вознамерился стать рыцарем, и Джон пообещал позаботиться о его службе оруженосцем и посвящении в рыцари, когда придёт время.       Робб был рад возвращению брата в Винтерфелл — равно как и небольшому соперничеству, завязавшемуся между северными юношами и Братством. Сама же Элейна за это время стала ещё ближе к обеим сёстрам Джона. Арья при каждой возможности ходила за братом по пятам, и однажды Элейна даже видела, как Джон фехтовал с этой дикой девчонкой, тогда как Санса держалась так же, как во время визита в Долину. Ей будет грустно расставаться со всеми ними, но она скучала по Роберту, лорду Джону, леди Яре и прежде всего по отцу.       — Элейна? — спросил Джон, заметив её нахмуренный лоб.       — Всё в порядке, Джон.       — Лейни?       — Я думала об отъезде и о том, что я при этом чувствую.       — Ты и ждёшь его, и хочешь, чтобы в нём не было нужды.       — Откуда ты...       — Я знаю тебя, Лейни. И я чувствую то же самое, — сказал он, обнимая её, затемвзял её за руку и повёл в Большой Чертог.       Как обычно, сир Эртур шёл не дальше пяти шагов позади. Войдя в Большой Чертог, они обнаружили, что остальные уже встали и едят. Даже Уэймар успел позавтракать прежде них — это вызвало удивлённые взгляды и усмешки среди их друзей, а также у лорда и леди Старк.       — Мы уж думали, вы не появитесь. Арья была готова послать за вами поисковый отряд, — пошутил Робб, удостоившись сердитого взгляда от упомянутой девочки.       — Чем ближе отъезд, тем больше мне хочется обойти все уголки замка, брат. Элейна была так добра, что составила мне компанию, — ответил он под смешки и покачивание головой со стороны Арьи.       — Прогулка была наверняка весьма приятной. Может, и нам с тобой почаще прогуливаться, Мия? — сказал Микель под громкий смех.       — Ешь свою кашу, Редфорт, — сказал Джон, покачав головой с широкой улыбкой, и подмигнул ей.       Позавтракав, они направились в конюшни, и Джон подготовил её лошадь прежде, чем заняться своей. Не прошло и часа, как весь отряд был в сёдлах, и не успела она опомниться, как они уже выехали через Охотничьи Ворота и скакали по тропе самого Волчьего Леса. Лорд Старк с ними не поехал, однако позаботился о надёжной охране: всего в отряде насчитывалось около сотни человек.       Санса была не лучшей наездницей, поэтому Домерик держался рядом с ней как можно ближе — на случай, если конь понесёт или случится иная беда. Она вообще согласилась поехать лишь из желания быть подле него, так что всё вышло именно так, как она, должно быть, и надеялась. Впереди Мия и Микель ехали бок о бок, Уэймар — рядом с Роббом, Вынафрид и Джейни Пуль, а также несколькими северными юношами, воспитывавшимися в Винтерфелле. Арья сидела перед Джоном, его руки крепко обнимали её, рядом ехала Изилла.       Вой спугнул лошадей, и она увидела, как охрана перестроилась, когда раздался второй. Сандор и Эртур быстро выдвинулись вперёд и встали по обе стороны от неё и Джона, тогда как стражники Старков и Долины сделали то же самое подле самих Старков, их воспитанников и тех, кто приехал вместе с ними. Успокоил всех Джон — он сказал, что беспокоиться не о чем и что волчий вой не был ни предупреждением, ни сигналом к нападению. Как он это понял, она не была вполне уверена, но говорил он уверенно, и она почувствовала, как тревога начинает отступать.       Однако спокойствие оказалось недолгим: когда из-за деревьев вышел волк, она была не единственной, кто вскрикнул, и кони снова начали беситься. Бросив взгляд на Сансу, она увидела, что Домерик держит её лошадь под уздцы, и упустила момент, когда Сандор снял Арью с седла Джона, а сам Джон спешился и двинулся навстречу зверю. Так что предупреждающий крик подала не она — именно он и привлёк её внимание.       — ДЖОН! — испуганно выкрикнула Арья.       — Спокойно, опустите оружие. Волк нам не угрожает, — произнёс Джон, продолжая идти вперёд, а Элейна едва могла дышать — не то что говорить.       Когда появился второй, она услышала предупреждающий крик Эртура и звук натягиваемой тетивы.       — ОПУСТИТЬ ОРУЖИЕ! — ещё громче крикнул Джон, и она увидела, как стражник подчинился.       Волк слева был чёрен как ночь с ярко-зелёными глазами, тот, что справа, — серый, с жёлтыми. Оба были огромны и почти вровень с Джоном, когда он встал между ними, — и всё же, подходя ближе, они не рычали и не скалились. Вскоре она и все без исключения с изумлением наблюдали, как оба волка принялись лизать лицо Джона, отчего он громко засмеялся, поглаживая их по шерсти.       — Боги мои, — произнёс Эртур, и до неё донеслись чьи-то слова о том, что это не просто волки — это лютоволки.       — Как такое возможно? — проговорил кто-то из стражи, и она посмотрела на Эртура с Сандором — те переглянулись — и тут услышала Айаса: сокол пролетал над ними.       «Неужели?»       «Это то же самое, что с Айасом?»       «Разве такое возможно с волками? С лютоволками?»       Наблюдая, как Джон валяется на траве и играет с двумя волками словно со щенками, она чувствовала: это так. Когда он поднялся на ноги и погладил обоих по шее, она с облегчением восприняла его кивок — прежде чем он вернулся к своему коню и снова сел в седло.       Дорн, 295 г. п.з.       Оберин.       Обратный путь в Дорн он провёл, погружённый в думы: правда не только открылась ему, но и обросла новыми подробностями, лишив его сна. Даже Эллария не могла удержать его мысли от привычного пути, и всё же она давала ему единственное истинное утешение — до тех пор, пока они снова не ступили на дорнийский берег. Увидев перед собой Арианну, он невольно представил её в короне на троне — и это лишь добавляло смятения его тревожным думам.       Доран потребует этого — это единственная цена, которую он согласится принять за поддержку Дорна, и Оберин был уверен: Джон её не заплатит. Тот дал это понять не только словами, но и поступками. Даже Эллария и его дочери замечали, насколько влюблёнными казались молодой человек и его невеста. Когда он попытался отмахнуться от этого как от юношеского увлечения, в ответ получил лишь смех. Слова Элларии до сих пор звучали среди его спутанных мыслей.       — Если я когда-либо видела влюблённых — то вот они, любовь моя. Этот взгляд в глазах девушки и тот, что сир Джон возвращает ей с таким же благоговением, — я знаю этот взгляд. Я видела его в зеркале и на лице мужчины, которого люблю.       На пиру той ночью в честь их возвращения в Дорн он был тих и замкнут, и Арианна не раз спрашивала, всё ли с ним в порядке. Оберин солгал племяннице, что всё хорошо, и сделал всё возможное, чтобы это хотя бы выглядело правдой. В Солнечном Копье они задержались лишь на один день, после чего верхом отправились в Водные Сады — и он, и Эллария рвались увидеть своих младших дочерей. Он был благодарен тому, что эта мысль вытесняла все остальные — даже когда они прибыли и Доран посмотрел на него с нетерпением.       Он провёл с младшими дочерьми столько времени, сколько, по его мнению, Доран позволит, прежде чем тот позовёт его. Когда он наконец направился в солярий брата, тревога немного отпустила. Мысли по-прежнему путались, но одна была ясной. Он сказал Эртуру, что когда придёт время схватки, он выступит рядом с ним и его королём. Что когда настанет час расплаты для Тайвина Ланнистера и Роберта Баратеона, его копьё будет в их распоряжении — и он говорил это всерьёз. Что бы ни решил Доран, это останется правдой, и Оберин прекрасно знал, что в Дорне найдутся и другие, кто чувствует то же самое. Им причиталась справедливость, их копья жаждали мести, и этот зов не умолкнет оттого, что Доран того пожелает. Ибо заглушить его способна лишь кровь.       — Ты хорошо выглядишь, брат, хотя я ждал тебя раньше, — сказал Доран, пока Оберин занимал своё кресло и бросал взгляд на Арео Хотаха, стоявшего за спиной брата.       — Мне было о чём подумать и что проверить.       — И как, удалось?       — Да. Сир Джон Сноу — не бастард Эддарда Старка, — сказал он, глядя на Дорана, чьи глаза сузились.       — Значит, Брандона Старка. Я так и подозревал. В отличие от брата, тот был известен своими связями с женщинами, — произнёс Доран с ухмылкой, словно в очередной раз доказав собственную проницательность. Долго эта ухмылка не продержалась.       — Он в родстве с обоими, брат, но он и не сын Брандона — он сын Лианны Старк, — произнёс он, зная, что большего объяснять не нужно, и ожидая неминуемой вспышки от Дорана. Она не заставила себя ждать.       — Он завёл от неё ребёнка... вложил в её чрево бастарда и опозорил нашу сестру ещё сильнее, чем прежде. Скажи мне, что этот мальчишка... этот позор Дорна уже не дышит.       — Он дышит — и ни ты, ни я ему не навредим, — твёрдо сказал он, и Доран посмотрел на него с изумлением.       — Навредить? Я не желаю ему вреда — я желаю его смерти, — гневно произнёс Доран.       — НЕТ! — почти крикнул он, и Арео едва заметно сдвинул копьё. — Мы не Львы и не Олени, мы не убиваем детей. Называй мальчика как угодно и думай о нём что угодно, но мы не судим дитя за грехи отца. Я не стану в этом участвовать — а если ты так поступишь, то лишишься моего копья навсегда, — сказал он, и Доран уставился на него в потрясённом молчании.       Прошло немало времени, прежде чем брат заговорил. Доран налил себе вина, Оберин тоже взял бокал, и лишь выпив, они продолжили разговор.       — Рейегар женился на этой девушке, Доран. По их богам и по нашим. Его брак с Элией должен был быть расторгнут, — сказал он и поднял руку, когда Доран приготовился говорить. — Я верю тому, что рассказал мне Эртур: это имеет смысл. Мы оба знаем, что тот брак не был браком по любви — и о болезни Эйгона. Похоже, наша сестра и её муж знали больше, чем даже мы.       — Каким образом?       — Элия не могла иметь больше детей, брат. Со временем Эйерис вынудил бы Рейегара отослать её...       — И они думали, что Дорн с этим смирился бы? — громко перебил Доран.       — Нет. Но что бы мы могли сделать? Если бы всё было так, как рассказал Эртур, у нас не было бы никакого законного права поступить иначе, кроме как принять это, — и позор, который ощутила бы наша сестра, был бы куда большим, чем тот, что чувствуем сейчас мы. Быть отосланной — одно; добровольно уйти из несчастного брака, обеспечив права своих детей на наследство, — совсем другое. По всей видимости, именно это и замышляли Элия с Рейегаром.       — А Лианна Старк?       — По всем свидетельствам — брак по любви. Похоже, даже в самых продуманных замыслах боги находят место для своих шуток. Элия и Рейегар договорились, что он должен найти другую невесту. Но глупец влюбился, и все их тщательно выстроенные планы рухнули именно из-за этого.       — А Эйгон, Рейенис?       — Эйгон должен был стать королём — если доживёт до коронации. Если бы он был женат и имел наследника, его линия была бы обеспечена.       — А если нет?       — Тогда новый наследник должен был жениться на Рейенис, когда оба достигнут возраста, — сказал Оберин и увидел, как в голове брата заработали шестерёнки, прежде чем тот заговорил. — Он не женится на Арианне, брат, — ни на ней, ни на одной из моих дочерей. Даже Роза Хайгардена не отвратит его от любимой, — сказал Оберин, и хотя говорил он с теплотой, выражение лица Дорана тёплым отнюдь не было.       — Тогда он будет сражаться без дорнийских копий.       — Моё у него есть, — сказал Оберин, и Доран посмотрел на него с недоверием.       — Оберин.       — Нет. Я сдерживал себя столько, сколько мог. Долина выступит с ним, как и Север, без сомнения. Отряд Морского Змея уже равен или вскоре сравняется с любым отдельным королевством — а значит, у него уже трое союзников, не считая тех, кто примкнёт к Знамени Дракона. Лорды Узкого Моря, верные дома. За кого будут сражаться Речные Земли — за Роберта Баратеона или за Джона Аррена и Эддарда Старка? — спросил Оберин, и Доран промолчал. — Дорнийские копья тоже должны стоять рядом с ним — что бы ты о нём ни думал, он разделяет кровь с нашей племянницей и племянником. Думай сначала о них, а уже потом обо всём остальном — и найди способ извлечь из этого выгоду для Дорна. Но так или иначе, когда они выступят в поход, Красный Змей будет в их рядах. За Элию. За Рейенис. За Эйгона, — сказал он, поднялся и вышел из комнаты.       Он не знал, какой выбор сделает Доран, и надеялся, что правильный. Его собственный был сделан давным-давно — в тот самый миг, когда он услышал о том, что произошло в Королевской Гавани. С того дня его путь был определён — и вёл он прямо в Логово Льва, к самому Старому Льву.       Винтерфелл, 295 г. п.з.       Эртур.       Наблюдать, как мальчик гладит двух волков словно обычных щенков, — одно. Совсем другое — когда эти волки на самом деле не просто волки, а лютоволки и почти вровень с конём. И всё же он не чувствовал ни страха, ни тревоги за Джона. Ни он, ни Сандор ни разу не потянулись к мечу — если не считать самого первого мгновения, когда лютоволки только появились. Сейчас, наблюдая, как Джон, его братья и сестра, Элейна и остальные гладят двух огромных зверей, он едва верил собственным глазам.       — Как, блядь, у него это получается? — грубо спросил Сандор.       — Полагаю, это как с Айасом, — ответил он, и Сандор кивнул.       — Нам пора возвращаться. Думаешь, он захочет взять их с собой? — спросил Сандор, и Эртур лишь усмехнулся, окликнув Джона.       — Джон, нам следует возвращаться в Винтерфелл. Там сможешь гладить волков сколько угодно, — сказал он с усмешкой.       — Да, ты прав. Арья, тебя ждёт конь, — сказал Джон, и Арья нехотя позволила помочь себе забраться на его коня. Сам Джон сел позади неё.       Джон кивнул ему в знак готовности, и они двинулись обратно в Винтерфелл. Эртур старался не поддаваться восхищению от зрелища двух лютоволков, идущих по бокам коня Джона. Когда они достигли ворот замка, внимание привлекли не сами они, а волки. Джону пришлось кричать страже, что бояться нечего, а Арья объявила, что это волки её брата, и если им причинят вред, отец будет очень недоволен.       Первая её фраза, произнесённая почти с гордостью, и вторая — с предупреждением — снова вызвали у него улыбку. Из всех детей Старков она была больше всех похожа на Лианну — в некоторых отношениях даже больше, чем сам Джон, — и видеть это подтверждение вновь было приятно. Едва они оказались на большом дворе, как навстречу им вышли Нед, Кейтилин и сир Родрик с дюжиной стражников, вооружённых пиками и луками, а волки тут же зарычали.       — Лорд Старк, прикажите страже опустить оружие. Волков нечего бояться — клянусь, — сказал Джон, и волки успокоились на его словах: к тому времени, как Нед отдал приказ страже, они уже смирно стояли рядом.       — Я бы также посоветовал велеть им отступить, лорд Старк, — сказал Эртур, спешиваясь вместе с Джоном и Сандором.       — Это лютоволки, сир Эртур, — произнёс Нед с недоверием в голосе.       — Да, лютоволки. И они никому не причинят вреда, если их не злить, — даю слово, — сказал Джон, нежно поглаживая обоих волков по голове; вскоре к нему присоединились Арья, Санса, Элейна и все остальные.       Неду потребовалось немало времени, чтобы хоть немного успокоиться в присутствии лютоволков. Когда Джон попросил разрешения временно разместить их в Сломанной башне, Эртур был уверен, что ему откажут. Однако дядя лишь кивнул и молча наблюдал, как Джон вместе с остальными уходит с волками готовить для них место. Бросив Сандору взгляд — следуй за ними, — Эртур подошёл к Неду и леди Кейтилин, чтобы рассказать, что произошло и каким образом два лютоволка оказались в их отряде на обратном пути.       — Они не причинили никому вреда? И не пытались напасть? — спросил Нед.       — Нисколько. Джон услышал их раньше нас всех и подошёл к ним прежде, чем кто-либо успел среагировать. Ты видел, как он держится с ними здесь, Нед. Там всё было так же, и когда он позвал остальных погладить их, я не почувствовал ни малейшей тревоги.       — Это дикие звери, сир Эртур, — обеспокоенно сказала Кейтилин.       — Не в его руках. Клянусь, леди Кейтилин: почувствуй я хотя бы тень беспокойства — не позволил бы им и близко подходить к Джону или кому-либо другому. Эти волки никогда не причинят вреда тем, кто ему дорог. В это я верю безоговорочно.       В последующие дни он наблюдал, как Джон всё больше времени проводит с двумя лютоволками — и как сначала Нед, а потом и сама леди Кейтилин по его просьбе гладили каждого из них. Все сомнения и опасения вскоре рассеялись. Ни один из детей их не разделял. Старки особенно явно чувствовали себя рядом с волками как дома — что, в общем-то, не должно было его удивлять. Но даже остальные, и прежде всего Элейна, не выказывали перед ними ни малейшего страха. Поэтому он ничуть не удивился, узнав, что волки вернутся вместе с ними в Долину. Слова Джона давали понять: не простая случайность привела этих зверей к нему.       — Эти волки — дары Старых Богов, Эртур. Со временем они одарят мою семью ещё большим, — сказал Джон, и Эртур решил довериться в этом деле приверженцу Старых Богов.       Винтерфелл, 295 год п.З.Э.       Джон.       Ещё в пути через Волчий Лес он ощущал их на краю сознания — два голоса, словно взывавших к нему, — и потому, когда волки объявились сами, он не почувствовал ни тревоги, ни беспокойства. И всё же в них было что-то не то — будто они должны быть рядом с ним, но предназначены не ему. Джон был уверен: когда придёт время уезжать, волки должны вернуться вместе с ним в Долину — и сами они того желают, — но время, отпущенное им подле него, будет лишь временным.       Устроив их в Винтерфелле и поговорив с тётей и дядей, заверив, что бояться нечего, он поел и лёг спать.       Едва он смежил веки, начались сны: он видел себя бредущим вместе с белым волком по незнакомым землям.       Айас сидел у него на плече, а когда он поднял взгляд к небу, ему почудился летящий дракон. Серебряная чешуя сверкала, а то, что поначалу казалось языками пламени, оказалось бронзовыми отметинами на спине и брюхе.       Затем он увидел Арью, играющую с серым волком.       Санса, Робб, Бран делали то же самое, а маленький мальчик, которого он принял за Рикона, играл с чёрным.       Джон стоял рядом с белым волком и смотрел на них; ему казалось, что вдали он различает двух волков из Волчьего Леса, внимательно наблюдающих за происходящим.       Снова и снова в его голове звучало одно-единственное слово, и если бы кто-то спросил, чьими устами оно произнесено, он указал бы на этих двух волков.       «Стая.»       Проснувшись, он увидел, что снаружи ещё темно, и всё же оделся и вышел из замка — прямо к Сломанной башне, где разместил двух волков.       Сандор шёл следом и фыркнул, когда Джон опустился на пол между волками и заговорил с ними.       Его щитоносец деликатно отступил в сторону, пока Джон говорил волкам, что понимает их и что позаботится об их потомстве, проследив, чтобы его родня сделала то же самое.       Он засмеялся, когда один за другим они лизнули его в лицо.       Последние дни в Винтерфелле он старался вместить как можно больше.       Фехтовал с Арьей и Браном, навещал маленького Рикона.       Играл на арфе и пел вместе с Домериком для Сансы и её подруг, а однажды, по просьбе сестры и Элейны, даже посидел с ними на уроке вышивания.       Он подолгу разговаривал с Роббом и даже преломил с ним несколько копий.       Брат показал, что при должной подготовке мог бы стать отличным участником турниров, — хотя на Севере ему никогда не суждено было им стать.       Не было места, которого он не показал бы Элейне, — от Зимнего городка до Волчьего Леса и курганов Первых Людей.       Было видно, как она наслаждается всем этим, и всё же по мере приближения дня отъезда в ней всё яснее проступало желание уехать.       Когда они доберутся до Рунного Камня, до её именин останется луна или около того, а пропустить это она не желала ни в коем случае.       И Джон, при всём удовольствии от пребывания на Севере и в самом Винтерфелле, всё сильнее стремился вернуться в Долину.       Он скучал по горам, и пусть знал, что, скорее всего, увидит семью лишь на свадьбе, — он теперь такой же человек Долины, как и Севера, и чувствовал, как она зовёт его.       Накануне отъезда устроили пир, и он танцевал с обеими сёстрами — Арья шла танцевать куда неохотнее Сансы, что никого не удивило.       Он наблюдал, как Санса и Домерик тихо переговаривались, а тётя с дядей не сводили с них зорких глаз; когда же настало время расходиться, он проводил Элейну до её покоев и поцеловал на прощание.       Затем он спустился в крипту и попрощался с матерью.       Маленький вышитый платок, который сделала для него Элейна, он обернул вокруг протянутой руки статуи, прощаясь с ней — до поры.       — Я вернусь, мама. Когда-нибудь я встану здесь со своим собственным дитём рядом и познакомлю тебя с ним, рассказав ему о тебе всё. Больше всего на свете я желал бы знать тебя — встретить тебя и отца. Надеюсь, я делаю тебя гордой. Я люблю тебя, мама, всем, что есть во мне, — люблю и всегда буду любить, — сказал он, закрыл глаза и вознёс молитву Старым Богам, прося, чтобы слова его были услышаны.       Выходя из крипты, он почувствовал дрожь холодного ветра и побрёл обратно — в свою комнату, к своей постели.       Ранним утром следующего дня он поднялся пораньше и разделил трапезу со всей семьёй.       Затем пришло время прощаться.       Джон обнял тётю и негромко переговорил с дядей — всё, что нужно было сказать, он произнёс несколько дней назад, и ни слова не осталось несказанным.       Перейдя к братьям, он обнял Робба, затем Брана и поцеловал Рикона в лоб, после чего встал перед сёстрами.       Арья крепко обняла его и взяла с него обещание писать, а Санса наконец дала волю слезам — он знал, что лишь отчасти из-за него.       — Когда мы снова увидимся, это, быть может, случится на свадьбе Элейны и меня. Я буду очень рад видеть там свою младшую сестру, — прошептал он на ухо Сансе.       — Как и я — быть там, Джон, — ответила она, когда он поцеловал её в щёку.       — Ждите подарка, когда доберётесь. Для всей моей семьи, — сказал он, и Санса улыбнулась, а Арья посмотрела на него с таким видом, будто едва удерживалась от вопроса — нельзя ли получить подарок прямо сейчас.       Он свистнул — и оба волка пристроились рядом, пока он шёл к лошадям.       Изилла и Мия ехали в крытой повозке вместе с леди Уиллой и Джайлсом — его оруженосец так и не привык к северному холоду и, пожалуй, больше всех стремился вернуться в Долину.       Джон бросил последний взгляд на Винтерфелл и на братьев с сёстрами, прежде чем они тронулись в путь.       Когда он вернётся — он не знал, и кем он будет при возвращении — тоже лежало в руках Старых Богов.       Если такова его судьба — он станет королём, первым в роду с кровью Старков и Таргариенов, и, глядя на двух волков и на Элейну, он чувствовал: он готов сделать то, что должно.