Глава 21. Сокол и Дракон: Часть Вторая.

      Королевская Гавань, 297 г. п.З.       Иллирио.       Принцесса пришла в такое возбуждение от предстоящей поездки, что чем ближе они были к Лорату, тем труднее было удержать её от того, чтобы стоять на палубе и смотреть на берег. Дейенерис сделала огромные успехи с тех пор, как он нанял септу Лемор для занятий с ней, и та наконец начала проявлять не только свой ум, но и характер. Именно это вызвало улыбку на его лице, когда она ворвалась в его солярий и потребовала взять её с собой в Вестерос.       Ему было нелегко отказать ей, но она отнеслась к этому с пониманием, когда он объяснил причины, и когда сказал, что вместо этого возьмёт её в Лорат — провести время с братом, — это более чем возместило ей отказ. Сам он пробыл в Лорате недолго: лишь коротко побеседовал с Визерисом и нашёл, что тот, как и принцесса, вступил на куда лучший путь, а затем переговорил с Джоном Коннингтоном и сиром Ричардом Лонмаутом, после чего попрощался с принцессой и принцем. Они оба, и Джон, и Ричард, просили его передать письма королю, а принцесса пришла к нему тем утром, когда ему предстояло отплыть, с просьбой. Просьбой, которая вызвала улыбку на его лице тогда и вызывала её по сей день.       — Желаю вам счастливого пути, магистр, и благодарю за то, что позволили мне побыть с братом, — мягко произнесла Дейенерис.       — Благодарю вас за добрые слова, принцесса, и уверен, что даже боги не посмеют лишить меня удачи, раз уж вы их произнесли, — ответил он, вызвав улыбку на её лице.       — Я хотела бы просить вас об услуге, магистр, — нервно проговорила Дейенерис.       — Просите о чём угодно, принцесса.       — Для моего племянника — не могли бы вы передать ему вот это и сказать, что это от меня? — спросила она, протянув небольшую шкатулку.       — Я уверен, что король Дейерон примет этот подарок и вложенную в него мысль весьма благосклонно, принцесса, весьма благосклонно, и был бы счастлив выступить вашим посланником в этом деле, — сказал он, вызвав на её лице сияющую улыбку.       Он посмотрел на стол, где стояла маленькая шкатулка, взял её и положил в карман. До сих пор он видел мальчика, которого нарёк своим королём, лишь однажды — и это было как взгляд сквозь окно в прошлое. Несмотря на различие во внешнем облике, для Иллирио Дейерон был воплощением Рейегара, и он наконец был готов встретиться с мальчиком лично. Поднявшись, он вышел из своих покоев в большом особняке и, кивнув охранникам, двинулся к Красному Замку — вновь встретиться с Недом Старком.       Дорога заняла совсем немного времени, и когда ему помогли выйти из кареты, он с изумлением, почти с потрясением увидел двух волков, двигавшихся в его сторону. Взмахом руки он велел охранникам не двигаться, а затем наблюдал, как Дейерон — или сир Джон Сноу, как он себя называл, — вместе с сиром Эртуром Дейном, Сандором Клиганом и несколькими из тех, кого он звал братьями и сёстрами по выбору, приближается к нему.       — Простите, магистр, волки обычно не бегают так вольно, — сказал сир Джон, и Иллирио понял, что это маленькая ложь и что встреча была куда более подготовленной, чем могло казаться на первый взгляд.       — Не за что прощать, сир?.. — произнёс он, стараясь сыграть роль человека, осведомлённого куда меньше, чем на самом деле.       — Сир Джон Сноу, магистр Иллирио.       — О, виновник торжества! Мои поздравления с предстоящей свадьбой, сир Джон, — с жаром произнёс он.       — Благодарю вас, магистр. Вы прибыли навестить короля?       — Вашего дядю, если быть точным, сир Джон, — сказал он, когда остальные дети догнали волков и повернулись в их сторону.       — Тогда, быть может, я смогу вас проводить?       — Был бы весьма рад, сир Джон, весьма рад, — ответил он с широкой и искренней улыбкой.       Он наблюдал, как сир Джон говорит с братьями, сестрой и остальными детьми, а затем прощается с ними на время. После этого они с сиром Эртуром и Сандором вместе с сиром Джоном и волками двинулись через двор Красного Замка. Волки шли рядом, не подпуская любопытных ушей слишком близко.       — Я давно хотел поговорить с вами, магистр Иллирио, давно хотел поблагодарить вас за всё, что вы сделали для моего Дома, — сказал сир Джон, и Иллирио с удовольствием уловил двойной смысл этих слов.       — Не нужно меня благодарить, сир Джон. Ваш Дом, по моему убеждению, заслуживает того, чтобы подняться высоко, и наш союз послужил мне не хуже, чем вам.       — Быть может, в будущем мы сможем сделать этот союз ещё более тесным, магистр, найти способ воздать вам за вашу помощь? — с любопытством спросил сир Джон.       Взгляд мальчика был испытующим, и со временем Иллирио назвал бы его грозным. Ему очень нравилось, как тот формулировал мысли — это свидетельствовало об уме, на который он и надеялся. Пока они шли, он раздумывал, насколько откровенно может говорить о своих желаниях. Правда, большую часть того, что он делал, он делал по тем причинам, о которых говорил Неду Старку, — но лгал бы тот, кто сказал, что он не желает никакой награды за своё покровительство. Впрочем, он искал не монет и не богатства, и потому задавался вопросом: посчитает ли его король достойным той должности, которой он добивался? Глядя на мальчика рядом с собой, он по какой-то причине почувствовал желание говорить прямее, и потому, притворившись, что запыхался, — и улыбнувшись, когда они не только остановились, но и сир Джон с обеспокоенным видом шагнул к нему, — он приготовился к разговору.       — Простите, сир Джон, я не так вынослив, как прежде.       — Не за что прощать, магистр.       — Вы говорили о будущем, сир Джон, о том, чтобы наш союз стал теснее — вы имели эти слова в виду? — спросил он почти шёпотом.       — За всё, что вы сделали — да, имел, — твёрдо ответил сир Джон.       — Тогда, быть может, место в совете было бы не слишком большой просьбой? — прошептал он.       — Вы имеете в виду какое-то конкретное, магистр? — спросил сир Джон, придвинувшись ближе и всем своим видом изображая, что помогает ему отдышаться.       — Нынешний мастер над монетой — не тот человек, которого вы оставили бы на этом месте, будь всё в вашей воле, не так ли? — спросил он; сир Джон покачал головой, а затем в его глазах мелькнуло понимание.       — Нет. Я могу назвать куда более подходящего человека для этой роли, магистр, если тот сам того пожелал бы.       — Тогда наш союз может только крепнуть, сир Джон. Ваш Дом и мой лишь выиграют от этого, — сказал он и был доволен улыбкой и кивком сира Джона.       Когда представление завершилось, они пошли увереннее и большую часть пути говорили о вещах менее опасных. Ему было приятно слышать, как сир Джон говорит о своей невесте, и он замечал, как лицо того светлеет при этих словах. Это так живо напомнило ему о том, чего он желал для своей сестры много лет назад, что когда они наконец добрались до тренировочного двора и он увидел Неда Старка, стоявшего — подумать только — рядом с самим королём, Иллирио понял, что мальчик нравится ему ничуть не меньше, чем нравился его отец.       — Быть может, мы ещё встретимся, сир Джон, и я расскажу вам об Эссосе и о своих подопечных? — спросил он, и жадный огонёк, вспыхнувший в глазах мальчика, показал, что тот понял, о ком идёт речь.       — Я был бы очень рад, магистр. Надеюсь, они в добром здравии?       — Вполне. И хотя оба хотели составить мне компанию, я счёл за лучшее, чтобы они остались на более безопасной земле. Путешествия бывают так опасны.       — Мудрое решение, магистр.       — Кстати, это мне напомнило. Я привёз вам свадебный подарок, сир Джон. Тот, на котором настояла моя подопечная: она сама выбрала его, когда узнала о свадьбе, на которую я еду.       — Она выбрала? — почти без дыхания спросил сир Джон, когда Иллирио достал шкатулку и протянул её.       — Надеюсь, он придётся по душе и будет принят в том духе, в каком дан, — произнёс он, вручая шкатулку, и увидел блеск слёз в глазах, которые держались лишь усилием воли сира Джона.       — Именно так, магистр. Прошу вас, передайте мою глубокую благодарность вашей подопечной и скажите ей, что её подарок я буду хранить как сокровище.       — Передам, сир Джон. Прощаюсь с вами до времени и с нетерпением жду самой свадьбы.       — Благодарю вас, магистр, от души.       Он наблюдал, как мальчик борется с желанием открыть подарок прямо сейчас или отойти, чтобы сделать это в другом месте, и в итоге выбирает второе — мудрый выбор, как казалось Иллирио, поскольку король и его дядя уже смотрели сверху вниз и на него, и на Горного волка. Кивнув охранникам, он поднялся по ступеням и поздоровался с Недом Старком, который представил его королю. Роберт, если верить всему, что рассказывал Варис, был недостоин своего трона, и чем дольше Иллирио смотрел на него, тем больше убеждался в этом. В королевском взгляде сквозило презрение — из-за телосложения Иллирио, а вероятно, и из-за его происхождения, — хотя сам Роберт был ненамного меньше и, по всей видимости, имел куда меньше оснований для своей дородности, чем он.       Когда он вернулся в особняк тем же вечером, его ждали еда и уют, и он наслаждался и тем и другим, когда появился его старый друг.       — Вы довольны увиденным, старый друг? — спросил Варис, садясь напротив и потянувшись за виноградом со стола.       — Более чем доволен, старый друг. Он — сын своего отца, и я чувствую себя ещё более убеждённым, что он — единственный и верный выбор для трона.       — Как и я, Иллирио, как и я.       Королевская Гавань, 297 г. п.З.       Санса.       Город оказался совсем не таким, каким она его представляла. Да, он был величественен, и некоторые здания захватывали дух. Такие места, как Красный Замок и Великая Септа, когда-то она мечтала увидеть. Но ей никогда не приходило в голову, что среди всего этого великолепия сам город окажется куда большим разочарованием. Не говоря уже о куда менее приятном запахе. Это застало её врасплох, и стоило почувствовать его однажды, как она с трудом удерживалась от рвотных позывов всякий раз, открывая окно.       Поэтому когда ей рассказали о саде при Красном Замке, ей очень захотелось туда попасть — однако оказалось, что у неё почти нет на это времени. Впрочем, занятость её не расстраивала, ведь помогать будущей золовке с приготовлениями к свадьбе было для неё сбывшейся мечтой. Это не только питало её воодушевление и трогало за душу, но и позволяло временами предаваться мечтам о собственной свадьбе. А такое случалось с ней всё чаще.       Быть может, именно поэтому Элейна и предложила ей сделать перерыв в приготовлениях и наконец просто отдохнуть. Золовка не пожелала слушать, когда Санса сказала, что ей очень нравится то, чем она занята, — и почти выпроводила её из комнаты. Будь она помоложе, пожалуй, забеспокоилась бы: не хотят ли её там видеть, усомнилась бы в том, что её просят уйти ради её же блага. Та девочка, которой она когда-то была, почувствовала бы себя обиженной и расстроенной и стала бы хуже думать об Элейне и остальных. Но сейчас, идя с Джейн и охраной по Красному Замку, она не чувствовала ни малейшей обиды и нисколько не сомневалась: Элейна отослала её потому, что хотела, чтобы она увидела больше из того, ради чего приехала.       — Куда пойдём, Санса? — спросила Джейн; подруга была чуть более встревожена и взволнована, чем она, — что Санса постаралась бы исправить, объяснив причину их недолгого изгнания.       — Джон говорил мне о каком-то саде, Джейн. Месте, где, по его словам, должно приятнее пахнуть, чем в остальном городе.       — Неужели такое место существует? — с надеждой спросила Джейн; подруга, как и она, нисколько не прониклась запахами, которыми город успел их одарить.       — Думаю, да. Куда же он говорил... — она остановилась, вспоминая. — Кажется, вот в ту сторону.       Пока они шли, они болтали и сплетничали, как и полагается двум молодым девушкам. Джейн говорила о рыцарях — и в особенности об Уэймаре Ройсе — и Санса радовалась за подругу, ведь, похоже, её чувства по-прежнему встречали ответ. Несмотря на то что Санса ставила Джейн не ниже, чем Элейну или Изиллу, она не была дурочкой и давно уже не была такой наивной, как прежде. Во многом это была заслуга упомянутых дам. Поэтому она понимала, как обстоят дела в действительности. Джейн, будучи дочерью стюарда, была не столь завидной партией, как она сама или Изилла, а значит, её возможности в выборе мужа — или в том, кто захочет её выбрать, — были куда более ограниченными.       Первому сыну или наследнику крупного дома не бывать в жизни Джейн, и потому Санса была рада, что симпатии подруги не лежали в том направлении. Последнее, чего она желала, — чтобы Джейн была ранена, а сблизившись с Уэймаром, та куда меньше рисковала пострадать. Правда, никто не может знать заранее, что у кого на сердце, и даже если тебе желанна определённая партия, это не всегда в твоих силах осуществить. Политика, нужды семьи, нужды семьи того, с кем ищешь союза, — всё это нужно принимать во внимание. Уэймар — третий сын, лучший друг Джона, а значит, вряд ли окажется негодяем или человеком, ищущим от Джейн лишь одного; и он отвечал ей взаимностью — всё это сулило подруге куда лучшее будущее, и Санса искренне радовалась этому.       — Это же... — услышала она возглас Джейн и отогнала мысли, готовые было нахлынуть, — мысли о собственной партии и о том, какое счастье та ей приносит. — Это она, Санса, смотри — принцесса!       Она посмотрела туда и увидела, что да — в нескольких шагах от них стояла принцесса Мирцелла. Девочка стояла на коленях и, кажется, что-то сажала в землю, и когда Санса огляделась, то поняла, что они нашли сад — и глубоко вдохнула.       — Ты чувствуешь, Джейн? — спросила она и смотрела, как подруга повторяет её движение; улыбка на лице Джейн говорила сама за себя. — Пойдём, надо поприветствовать принцессу, — сказала она улыбаясь.       Они подошли к тому месту, где стояла на коленях принцесса Мирцелла, и когда приблизились, Санса увидела, что та и правда что-то сажает в землю. Вокруг красовалось множество цветов, а их запах был поистине восхитителен. Трудно было поверить, что ты по-прежнему в городе — такой дивный стоял аромат, и пока Санса осматривалась, она невольно наслаждалась и окружающей красотой тоже.       — Принцесса, — произнесла она с реверансом, когда Мирцелла заметила её и Джейн; подруга поклонилась следом.       — Леди Санса, леди Джейн, — сказала Мирцелла, слегка нахмурившись при виде их; причина этой хмурости прояснилась для Сансы лишь позже, когда принцесса извинилась за то, в каком виде они её застали, и принялась стирать грязь с платья.       Они говорили долго, и обе с Джейн быстро дали принцессе понять, что та не должна ни за что извиняться и что сами они с удовольствием оказались бы в таком же состоянии ради того, чтобы поддерживать подобный сад в порядке. Это явно порадовало девочку, и когда та предложила провести им экскурсию, обе согласились не колеблясь. Всё шло прекрасно, она находила это вынужденное отдохновение от свадебных приготовлений очень приятным — пока всё вдруг не изменилось.       Появление кронпринца сильно повлияло на настроение Мирцеллы. Та счастливая, живая девочка, которой была ещё мгновение назад, в одночасье стала напуганной и тревожной. Санса была поражена тем, как стремительно та захотела оказаться где угодно, только не в саду, который минуту назад приносил ей столько радости. Только что она с воодушевлением рассказывала им о саде — что здесь посадила то, а там это, — и вот уже прощалась с ними, оставляя их наедине с кронпринцем.       — Леди Санса, быть может, я смогу провести вам настоящую экскурсию по этому прекрасному саду, — сказал Джоффри улыбаясь, и хотя она вовсе не желала этого, он был кронпринцем, и она посчитала, что выбора у неё нет.       — Это большая честь для меня, принц, — произнесла она, притворяясь довольной.       — Можете отослать вашу даму, леди Санса, она нам не нужна, — сказал Джоффри, и несмотря на сомнение в глазах Джейн и собственное беспокойство — зачем ему это? — она сделала, как велено, и Джейн поспешно удалилась.       В отличие от прогулки с Мирцеллой, эта с каждым шагом нравилась ей всё меньше. Джоффри был высокомерен, самодоволен, и то, как он умалял достижения сестры в этом саду, раздражало её чрезвычайно. Джон всегда заступался за неё и за Арью, гордился любым их маленьким успехом и нередко во всеуслышание провозглашал, что она столь же искусна с иглой в руках, сколь Арья — на тренировочном дворе. Санса знала, что это радовало Арью ничуть не меньше, чем её саму. Поэтому слышать, как Джоффри порочит сад Мирцеллы — а она уже начинала считать его таковым, — было совсем не то, что расположило бы её к нему.       Не располагало и то, как крепко он держал её за руку, и то, как говорил о её женихе — что она тратит себя на недостойного человека. Как ей удавалось держать язык за зубами, она не знала, но когда они добрались до того, что она надеялась было концом прогулки, она была рада, что справилась с этим. К её досаде, Джоффри явно отнюдь не считал прогулку оконченной и был недоволен, когда она попыталась сослаться на усталость. Лицо его потемнело, и она впервые почувствовала лёгкий страх. Но звук знакомого голоса быстро развеял его.       — Санса, вот ты где, — воскликнул Домерик. — Я тебя повсюду ищу.       — Вы меня искали, сир Домерик? — с радостью спросила она.       — Именно так...       — Леди Санса в моём обществе и останется в нём, пока я сам не решу иначе, — сказал Джоффри, крепко сжав её руку.       — Принц или нет, это моя невеста, с которой вы прогуливаетесь, но пусть сама леди решит, — ответил Домерик, и Санса почувствовала на себе взгляд Джоффри, когда сделала шаг в сторону.       — Благодарю вас, принц, за галантность. Прогулка была очень приятной, но у нас с женихом много дел, — произнесла она, отходя от него, — только для того, чтобы Джоффри почти потянул её обратно.       — Немедленно отпустите мою даму, иначе до конца дня меня прозовут Принцеубийцей, — сказал Домерик, шагнув вперёд, и Санса замерла, видя, как рыцарь в белом плаще потянулся к мечу. — Я видел вас в бою, сир Борос, и готов помериться умениями с вами в любой день. Повторять не стану: отпустите мою даму, принц, или мы выясним, насколько плохо служит вам ваша Королевская Гвардия.       — Забирай эту сучку, — сказал Джоффри, толкнув её вперёд. — Вы с ней друг друга стоите и тех холодных краёв, откуда явились.       — Это так, принц. Хотя на вашем месте я бы задумался, чего заслуживаете вы сами, и беспокоился бы, как бы не узнать это однажды, — сказал Домерик, пока она добиралась до него; он внимательно осмотрел её, убеждаясь, что она не пострадала.       Она не стала оглядываться на принца и его Королевскую Гвардию — ей не было дела до того, что они думают или чувствуют. Позже она испугалась, что Домерика могут обвинить в том, чего он не делал, и поэтому поговорила с Джоном и с отцом — и узнала, что Домерик тоже это сделал. Брат пошёл к королю жаловаться на поведение принца с ней ещё до того, как отец успел сделать то же самое, и она любила его за это ещё сильнее.       И всё же в последующие несколько дней, каждый раз встречая взгляд принца, она видела на его лице выражение, которое ей совсем не нравилось. Даже когда он сидел рядом с Розой Хайгардена, его взгляд всё равно то и дело оборачивался в её сторону. Именно Элейна рассказала ей, что король хотел обручить её с Джоффри и что её помолвка с Домериком положила этим планам конец. Санса улыбнулась при этих словах: сам того не ведая, Домерик стал её настоящим рыцарем. Он защитил её от жизни рядом с принцем, который вёл себя как худший из мужчин, уберёг от жизни, полной несчастий и, быть может, чего-то ещё худшего. И поскольку он к тому же заполнял её сердце целиком, улыбки, которые она дарила ему в Королевской Гавани, были ещё более искренними и тёплыми, чем прежде.       Лорат, 297 г. п.З.       Дейенерис Таргариен.       Время на корабле было одновременно и захватывающим, и мучительным. Ей нравилось плыть по морю, и осознание того, куда она направляется, лишь усиливало это ощущение. Однако чем дольше тянулась дорога, тем сильнее она начинала злиться, и не раз бывала довольно резкой с септой Лемор. То, что та лишь смеялась в ответ, и то, что она каждый раз извинялась перед ней, — только это и мешало ей чувствовать себя виноватой за то, что вела себя как капризная девчонка.       Помимо того, сколько времени заняло путешествие до Лората, было ещё кое-что, питавшее её раздражение и досаду. Она понимала — и даже соглашалась с магистром, — что ей и Визерису небезопасно присутствовать на свадьбе племянника. Но понимание не унимало тоску по тому, чего лишилась. Увидеть больше родных людей, стать частью его торжества, быть рядом, когда он возьмёт в жёны женщину, которую, судя по всему, что они говорили друг другу, любит всем сердцем, — она бы этого очень хотела. Не суждено было. И хотя встреча с Визерисом была вовсе не утешительным призом и не чем-то меньшим, чем она желала, всё же это было окрашено горечью от того, что магистр отправляется туда, куда ей нельзя следовать.       Раз уж на самой свадьбе ей не бывать, она долго и упорно думала, как иначе показать племяннику, что рада за него. Они обменивались письмами, говорили о будущем и о месте в нём её и Визериса, и даже от двоюродного прадеда со Стены приходили письма. Те неизменно заставляли её и улыбаться, и плакать в равной мере. Но на этот раз письма казалось мало, и она принялась искать что-то другое — и нашла у маленького лотка с безделушками возле мансы магистра. По совету Лемор она спросила хозяина, может ли он изготовить вещь по особому образцу, и обрадовалась, когда тот ответил утвердительно. Она нарисовала, чего хочет, и когда наконец забрала готовое, оно оказалось даже лучше, чем она смела надеяться. Мысль о том, что племянник, должно быть, уже получил подарок и теперь носит его, грела душу.       «Клянусь вам, принцесса, я вручу это вашему племяннику лично.»       «Благодарю вас, магистр Иллирио, истинно благодарю.»       Передать Иллирио подарок было последним, что она сделала до прибытия в Лорат. Дени не хотела расставаться с ним и почувствовала его потерю, когда он ушёл. Впрочем, то, что она держала его при себе до последнего, позволило предвкушению скорой встречи захлестнуть её с головой. И не только потому, что сам город был новым местом для исследования, — но и потому, кто был в этом городе. К тому же и письма, и сам магистр не раз говорили: брат, которого она когда-то знала, вернулся в Визериса вновь.       — Накиньте капюшон, принцесса, — пока не доберёмся до казарм, — сказал Иллирио, когда она, он, Лемор и их охрана направились к сходням.       — Мне придётся прятаться здесь? — спросила она с тревогой.       — Ни в коем случае, принцесса. Лишь пока вы рядом со мной, — ответил Иллирио.       — Не понимаю, — сказала она, поднимая капюшон, чтобы скрыть голову и волосы.       — Думаю, магистр уверен в вашей безопасности среди людей Компании, принцесса. Даже если кто-то увидит вас с ними и весть дойдёт до Оленя — ничего страшного не случится. Здесь вам никто не причинит вреда, вы сами скоро убедитесь. — сказала Лемор, и Дени взглянула сначала на неё, а затем на магистра; она уже хотела спросить, почему тогда всё же нужен капюшон, но Лемор продолжила: — Однако если станет известно, что вы в обществе магистра Иллирио, риск при возвращении в Пентос возрастёт для вас обоих.       Дени взглянула на магистра — он был согласен со словами Лемор — и вскоре тот добавил своих, расставив всё по местам.       — Здесь и в Пентосе нет человека, который осмелился бы причинить вам вред, моя принцесса. Потребовалась бы целая армия, чтобы хотя бы попытаться. Но в море мы — один корабль. Пираты нам не страшны, однако при слаженном нападении…       — Нас не хватит защитить, — произнесла она — и заслужила гордую улыбку Лемор.       — Именно. Но «Щедрый урожай» никогда прежде не подвергался нападению, и лишь ваше присутствие на борту может сделать нас желанной мишенью. Лучше, чтобы никто, кроме наших людей, не знал о вас, не правда ли? — сказал Иллирио, и Дени кивнула, поплотнее натянув капюшон так, чтобы он закрывал волосы.       Из-за этого путь до доков стал несколько тяжелее — в спешке она закуталась слишком плотно. Даже в карете она так и не открылась. Лишь когда они оказались в казармах Компании морского конька, вдали от чужих глаз, она решилась откинуть капюшон. Там она почувствовала себя в достаточной безопасности, а выйдя из кареты и оглядевшись — ещё больше.       Мужчин было не сосчитать, все при оружии, большинство занималось учениями. Оглядываясь, она увидела его: он почти бежал к ней, и она, не успев как следует рассмотреть его, уже бежала навстречу. Он подхватил её на руки — крепче, чем она помнила у брата, — смех вырвался сам собой, когда он закружил её, и она была на грани счастливых слёз, когда услышала его слова.       — Боги мои, сестрёнка почти стала взрослой женщиной. Истинный дракон, без сомнения. Я скучал по тебе, Дени, так скучал, — произнёс Визерис, и последние слова прозвучали как музыка — было слышно, как они даются ему с трудом.       — И я скучала по тебе, Вис, очень, — сказала она, когда он поставил её на ноги, и они принялись разглядывать друг друга.       Он выглядел совсем иначе. Волосы короче, стриженые, — это напомнило ей портрет Завоевателя, который она однажды видела. Но разительнее всего было изменение в телосложении. А ещё — взгляд, которого она не видела в его глазах уже долгие годы. Брат прошёл суровую выучку, немало трудился на тренировочных дворах, она бы поспорила на это, — и это пошло ему на пользу.       — Ты выглядишь счастливее, брат. Ты счастлив здесь? — спросила она с лёгкой тревогой.       — Куда счастливее теперь, когда сестрёнка приехала в гости, — сказал он, и улыбка его была самой настоящей из всех, что она у него видела. — Я в порядке, Дени, счастлив. У меня есть цель, роль, я больше не чувствую этого груза на плечах, и…       — Вис?       — Мы в безопасности, Дени, ты и я… ты не представляешь, как само это знание открыло моё сердце, — сказал он, обнимая её и целуя в щёку. — Но довольно обо мне. Расскажи мне, сестрёнка, обо всех своих приключениях — не упускай ничего, ибо мои обычные истории — это только рассказы воинов, а я давно мечтаю услышать что-то о другой жизни.       В тот вечер она ужинала с братом, Иллирио, Лемор, Джоном Коннингтоном и сиром Ричардом Лонмаутом. То смеялась, то качала головой, то смотрела на брата новыми глазами. Именно таким она всегда хотела его видеть. Слышать, как мужчины говорят о его удали на ратном дворе, рассказывают истории, в которых сквозит и искренняя привязанность к нему, и правда. Впервые с самого раннего детства она гордилась тем, каким человеком стал её брат. Она сказала ему об этом и увидела, насколько сильно её слова задели его.       Той ночью именно Визерис проводил её в комнату. Дени попрощалась с Иллирио, который отплывал с утренним приливом, а Лемор ещё раньше ушла к себе. Пока они шли, маленькая часть её боялась, что в брате поднимет голову его другое лицо. Он это заметил и поспешил её успокоить.       — Прости меня за все разы, когда я подводил тебя, Дени. Знай: дракона всегда будил я сам, не ты, — сказал он, и в голосе его звучало что-то похожее на стыд. — Больше он никогда не поднимется — не когда речь о тебе. Даю тебе слово. Мы семья, истинные драконы — ты, я, Дейерон и наш двоюродный прадед Эймон на Стене. И дракон мой проснётся вновь лишь в одном случае — если кто-то посмеет угрожать нашей семье или причинить ей вред.       — Я не боюсь тебя, Вис, — сказала она, и он тихо засмеялся, нежно коснувшись губами её щеки.       — Конечно, не боишься. Боги, посмотри на тебя, как ты выросла. Мама была бы так горда тобой, Дени. Говорю без лжи — она была бы так горда тобой.       Слёзы пришли сами собой, а вместе с ними — тепло объятий брата. В худшие свои времена, когда она будила дракона, самым жестоким из того, что он делал, были не удары рукой. Нет — это были слова, которыми он бил её. Он называл её убийцей их матери, обвинял в её смерти и в жизни, которую им пришлось прожить без неё. Даже потом, прося прощения за то, что поднял на неё руку, — за это он никогда не просил. Услышать то, что он только что сказал, было почти невыносимо.       — Я люблю тебя, сестрёнка, всем, что я есть, люблю тебя, — произнёс он, и она пробормотала в ответ то же самое и позволила ему почти на руках донести её до постели.       Засыпая, когда ещё не успел высохнуть поцелуй, оставленный им на её лбу, она погружалась в сон счастливой — зная, что останется здесь надолго. Они проведут настоящее время вместе, и будет всё как прежде, много лет назад, в доме с красной дверью и яблоней за окном.       Королевская Гавань, 297 г.п.З.О.       Мизинец.       Видеть, как король суетится вокруг Эддарда Старка, было для него непросто. И не только потому, что этот человек был ему глубоко неприятен, — Кэт рядом с ним давала ему мельком разглядеть ту жизнь, которая должна была быть их жизнью. Он сделал для царствования Роберта Баратеона куда больше, чем Старк, — именно его должны были бы чествовать, и Кэт должна была быть его. Эти чувства так или иначе переносились на сына-бастарда Старка всякий раз, когда Петир бросал на того взгляд.       И бастард тоже женился куда выше, чем следовало, и ему тоже доставалось слишком много королевского времени и благосклонности. Петир не был уверен, кому из них двоих король больше благоволил — бастарду-волку или тихому. Не пройди столько времени с тех пор, как Роберт по собственной воле виделся с братом, — он поставил бы на то, что именно общества бастарда король искал бы чаще. Накануне король выказал разочарование, когда сир Джон отказался от охоты, сославшись на что-то.       Для него самого это открыло возможность, которой он так давно жаждал, и он принялся её искать. Однако к своей досаде обнаружил, что пришлось слишком долго ждать, чтобы встреча выглядела случайной. Кэт по-прежнему оставалась единственной женщиной, которая волновала его сердце. Она питала его грёзы, и её образ дарил ему наслаждение, когда он вынужден был унижать себя, ложась с её куда менее достойной сестрой. Увидеть её снова впервые за пятнадцать лет лишь подтвердило правоту того, что он чувствовал. Это очень его обнадёжило — он опасался, что просто нагромоздил это в воображении куда больше, чем в сердце. Стоя в коридоре и глядя на дверь вдали, он снова ощутил себя зелёным юнцом. Сердце колотилось, ладони взмокли, и если бы не мятный листок, который он жевал, — уверен был бы, что рот пересохнет, едва он её увидит.       — Кэт, — сказал он слишком оживлённо, — какая приятная неожиданность, — поспешно добавил он, когда та посмотрела на него с удивлением.       — Петир, как я рада тебя видеть, — ответила его возлюбленная мгновение спустя, и в словах её не было лжи — он это слышал. — Прости, что раньше у меня почти не было возможности поговорить с тобой. Свадьба и дети занимали почти всё моё время.       — Не за что извиняться, Кэт. У тебя есть время сейчас? Не составишь ли мне компанию за обедом? — спросил он, ненавидя отчаяние в собственном голосе.       Он замер в мучительном ожидании, пока она обдумывала просьбу. Страх стремительно поднялся в нём — вдруг откажет или найдёт причину, по которой не может, — а потом он почувствовал такое облегчение, что едва не выдохнул вслух, когда она согласилась.       — Нам есть о чём поговорить, я с удовольствием пообедаю с тобой, Петир, — сказала она, и улыбка её, как всегда, отдалась толчком прямо в сердце, а прикосновение руки — толчком кое-где ещё, когда она позволила ему взять её под руку.       * Позднее тем же днём. *       Это была катастрофа, сущая катастрофа. То ли потому, что обычно его чары действовали на женщин куда более простодушных, а то и на мужчин, не знавших его, — то ли по иной причине, но слова его не произвели должного впечатления. Начало было многообещающим: он заложил почву, высказав тревогу о Ланнистерах и их жажде ещё большей власти. Кэт слушала, выказала беспокойство за короля — именно этого он и добивался. Затем Петир перешёл к разговору о детях, которые должны были быть их, и к собственному удивлению почувствовал нечто похожее на гордость, слушая об их успехах и о том, как мать говорит о них. Но именно это, а также его слова о бастарде завели всё на скверный путь.       Кэт не поддержала его идею о расторжении помолвки — даже когда он изложил её куда проще, чем обычно, и уверил, что Санса станет королевой, если та его послушает. Вместо этого Сансе, похоже, уготована та же судьба, что и её матери, — замужество с кем-то куда ниже неё. Что касается бастарда-волка — он попытался пустить в ход те же страхи, которые так хорошо сработали с Лизой, но обнаружил — хотя мог бы и догадаться, — что Кэт не так глупа, как сестра. Одного этого уже хватило бы, чтобы всё пошло прахом, но было кое-что ещё, и Петир слишком долго не мог понять что. Кэт пришлось сказать ему прямо.       «Джон — такая же часть моей семьи, как мои собственные дети, Петир. Я помогала воспитывать мальчика лишь несколько лет, но в сердце моём он занимает то же место, что Робб, Санса, Арья, Бран или Рикон. Его свадьбе с леди Элейной я радуюсь так же, как порадуюсь свадьбам Робба или Сансы с их нареченными.»       «Я не знал, что вы так близки, Кэт.»       «Мы очень близки. И то, что ты говоришь о нём, — этому я никогда не поверю. Я знаю, что в сердце Джона, Петир, и там нет желания взять то, что ему не принадлежит, — в этом у меня нет ни тени сомнения.»       «Прости меня, Кэт, я…»       «Мне нужно идти, дети ждут. Хорошо было поговорить с тобой, Петир, — сказала Кэт, поднимаясь.*»       «И тебе, — произнёс он, стараясь не звучать так разбито, как себя чувствовал.*»       Даже теперь, спустя несколько дней, он помнил, как переменился их приятный разговор. Сомнения и страхи, которые он хотел заронить в её душу насчёт бастарда-волка, судя по всему, были заронены там — но уже в его собственный адрес. Ему ненавистны были взгляды, которые она бросала на него, когда смотрела. Выражение её лица напоминало о мучительном дне многие годы назад — и отнюдь не о куда более приятной ночи, проведённой с ней после него.       Лиза тоже заметила холодок между ними — и слишком уж радовалась этому. Зато она была куда более сговорчива, и он сыграл на её страхах за болезненного сына, добавив к этому то, во что желал заставить её верить. То, что теперь к этому можно было прибавить отказ родной сестры Лизы признавать опасность, которую Джон Сноу представлял для Сладкого Робина, было лишь вишенкой на торте, и он чувствовал: Лиза почти там, где ему нужно.       Если бы можно было сказать то же об остальных. Ренли Баратеона нисколько не заботило, что брат видит в волке более истинного брата, нежели в олене, а Станнис не уделяло ему времени. Потому он обратил взор к обители уязвлённой гордости. Со Львицей и её бешеным львёнком было куда проще двигать фигуры по доске — и всё же даже здесь удачи не было. Джоффри лишь всё дальше отталкивал Сансу Старк, а бастард-волк действовал куда расторопнее самого Петира: пока тот нашёптывал слова в ухо королеве, сир Джон говорил их куда яростнее — прямо королю. Джоффри не нашёл у отца защиты от угроз сира Домерика, а король был рад сохранить всю историю при себе и не делать ничего большего, чем того хотел Петир.       — Он должен умереть! — произнёс он слишком громко, и Лиза повернулась к нему.       — Кто, Петир? — спросила она жадно.       — Сноу. Он должен умереть. Мне нужно видеть его мёртвым — он несёт слишком большую угрозу для Сладкого Робина и его будущего, — солгал он. На болезненного мальчика ему было наплевать — это за собственное будущее он боялся.       — Как? — спросила Лиза.       — На свадьбе. Яд. И если сделать всё правильно…       Больше он тогда ничего не сказал — план пустил корни в голове, и он намеревался увидеть, как бастард падёт, не успев разделить ложе с невестой. В следующие день-два он почти ходил с улыбкой, обдумывая хаос, который это посеет в королевстве. Львов обвинят, принц лишится сана, а может, и головы. Волки и Львы вцепятся друг другу в глотки, а остальное королевство не будет знать, куда метнуться. О, Петир понимал: Долина захочет отомстить за Горного волка, и Тайвин, без сомнения, потянется к Розам. Роберт окажется разрывающимся между братом по выбору и женой с детьми, а он тем временем будет сидеть в стороне, наслаждаясь хаосом, прежде чем нанести истинный удар.       Стоя у окна и глядя на тренировочный двор — наблюдая, как сир Джон схватился с сиром Лорасом Тиреллом и без труда одержал верх, — он не услышал, как за ним появились другие. И уж никак не ожидал увидеть то, что увидел, обернувшись: только боги ведали, как удержал кишечник от опустошения и не разрядил мочевой пузырь прямо там. Вблизи они казались куда крупнее, куда смертоноснее, и взгляды, которыми они смотрели на него, наполняли таким страхом, какого он не знал с детских лет в Риверране. Тогда его едва не довёл до конца другой волк. Глядя в глаза двум, что рычали на него и скалили зубы, он боялся, что именно эти двое его и прикончат.       — Зима, Мороз, ко мне, — позвала леди Элейна, и оба волка отошли от него к ней и тем, кто был с ней. Петир с облегчением проводил их взглядом — и потому пропустил взгляд, направленный в его сторону. Взгляд от человека, уже прекратившего спарринг, — того, кого Петир желал видеть мёртвым. Взгляд сира Джона, увидь его Петир, очень напомнил бы ему самих волков.       Королевская Гавань, 297 г.п.З.О.       Свадьба.       Джон Сноу.       Всё, что он делал в эти последние дни, кануло и забылось, пока он стоял перед зеркалом. Встречи с людьми, желавшими видеть его коронованным, разговоры о будущих планах и о том, когда лучше всего сделать ход. Время с сёстрами и братьями, весёлое, каким и было, и даже часть времени с Элейной — всё это с трудом поддавалось воспоминанию. Вместо этого — наряд, что он надел, и нервные движения пальцев, застёгивавших пуговицы. Мысли о предстоящем дне заполняли голову, не оставляя места ни для чего иного.       Его должны были обвенчать с Элейной, соединить их по-настоящему, и жизнь, которую он прожил до сих пор, с этого момента изменится разительно. Глядя на своё отражение в зеркале, он думал: так же ли чувствовал себя его отец в день, когда венчался с матерью?       Он нервничал?       Был ли взволнован?       Желал ли, чтобы день поскорее закончился — и вместе с тем тянулся вечно?       Был ли Рейегар Таргариен так же уверен, как он сейчас, — что это именно то, чего он хочет более всего на свете?       Был ли отец так же счастлив? Он верил, что да. Он надеялся на это.       Потянувшись к столу, он взял цепочку и подержал в руке. Подарок от семьи. Глядя на неё, он едва не расплакался — и плакал, когда открыл шкатулку, принесённую магистром. Тётя заказала это для него и желала, чтобы украшение было при нём, и пока он держал его в руках и надевал на шею, улыбка пришла сама собой. Три головы: волк, сокол и дракон — не совсем герб их дома, но для него работало не хуже. Убедившись, что скрыл цепочку под рубашкой, он направился к двери и приготовился к поездке в Великую септу.       — Выглядишь как дурак, — сказал Сандор, и Джон засмеялся от души — такие слова были нужны ему в этот день.       — Тебе повезло, что я не велел наряжаться и тебе, Сандор, — произнёс он в ответ на сердитое ворчание, и смех снова вырвался у него.       — Это я оставляю Дейну, — сказал Сандор, указывая на Эртура, одетого не хуже самого Джона.       — Ты готов, Джон? — тихо спросил Эртур.       — К этому дню я был готов уже много лет, Эртур, — сказал он и краем глаза поймал усмешку на лице Сандора.       Миновав двух мужчин, он опустился на колени и потрепал волков. Получить разрешение держать Зиму и Мороза при себе в Красном Замке оказалось не так уж и сложно. Его дядя и будущий тесть вступились бы за него, откажи ему в этом, — однако он умел играть на слабостях Роберта, и тот, увидев, насколько уверенно Джон управляет обоими зверями, с радостью согласился. Другие были настроены иначе — и всё же волки не покидали его бока всё время, пока он жил здесь, разве что уходили к Элейне, — и сегодня тоже никуда не денутся.       — Нам пора идти, полагаю, нас ждёт свадьба, — сказал он, в ответ услышав от Сандора лишь фырканье; затем он, Эртур, Сандор и волки вышли из его покоев и направились к ожидавшим лошадям.       Дорога к Великой Септе красноречиво показала, как рады люди этой свадьбе. Варис натравил своих птичек и прочих осведомлённых на то, чтобы раструбить повсюду историю об их с Элейной помолвке, и Джон был уверен: именно он заказал те песни. Флорианом и Жонквил они не были, однако в песнях хотя бы делили народную любовь — и разве по правде не шёл он той же дорогой, что Жонквил? Ведь он тоже был рыцарем и дураком, когда дело касалось Элейны Аррен.       Джон Аррен.       Четырежды в жизни ему выпадала такая радость, как сегодня. В день, когда он сочетался браком с матерью Элейны, в день рождения дочери, в день рождения сына — и вот теперь, в день её свадьбы. Глядя на неё, он почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, а слова застряли в горле. Её беспокойство о нём только усугубляло это.       — Отец, вы хорошо себя чувствуете? — с тревогой спросила Элейна.       — Со мной всё хорошо, моя милая, по-настоящему. Просто…       — Отец?       — Ты так похожа на неё, Лейни, так похожа на свою мать — это уносит меня обратно в прошлое. И то, что я вижу то же счастье в твоих глазах, что видел тогда в её…       — Я счастлива, отец, по-настоящему, — сказала Элейна.       — И я счастлив, моя милая. За тебя, за сира Джона, за себя даже. Ибо никогда ещё ни одно из моих деяний не казалось мне столь правильным, как то, что мне предстоит совершить сегодня, — сказал он, и в этот миг почувствовал, как её руки обвили его, а в дверь постучали.       — Лейни, ты такая… такая красивая, — произнёс сын, войдя в комнату. — Правда, отец? Правда она красивая?       — Да, сынок, очень.       Он дал дочери время прийти в себя — его слова и слова Роберта подействовали на неё, — а затем, предложив ей руку, все трое вышли из комнаты. Лиза пыталась не допустить, чтобы Роберт был так близок к сестре, — и не только в этот день, но и прежде. То, что ей это не удалось, он относил на счёт обоих своих детей. Они питали друг к другу такую любовь, что согревала ему сердце, и видеть, что Роберт радуется за Элейну не меньше него самого, было больше, чем он смел надеяться.       — Джон уже…       — Сир Джон уже уехал, Лейни, он, сир Эртур, Сандор и волки выехали некоторое время назад, — перебил Роберт вопрос сестры, и Джон почувствовал, как она расслабилась рядом с ним при словах брата.       Он помог ей сесть в карету и позвал Роберта присоединиться к ним. Дорога не заняла почти никакого времени, и почти без слов они добрались до Великой Септы. Снаружи уже слышались приветственные крики, и хотя прежде он не хотел, чтобы свадьба проходила здесь, теперь, когда этот час настал, ему казалось: лучшего места не найти.       — Спасибо, отец, — сказала Элейна, когда он помог ей выйти из кареты; Джон поцеловал дочь в лоб, после чего Роберт поцеловал её в щёку и прошёл занять своё место в Великой Септе.       — Ты выглядишь такой счастливой, моя милая, это наполняет моё сердце радостью, — сказал он, когда Роберт оставил их вдвоём.       — Я счастлива, отец, по-настоящему, — улыбнулась Элейна, словно желая доказать свои слова.       — Готова? — спросил он, и её кивок был решительным и незамедлительным.       Взяв её под руку, он повёл её по проходу — к ступеням, где ждал сир Джон. Выражение лица будущего зятя было таким же, какое он видел мгновения назад на лице дочери. Оно заставляло его забыть, что перед ним человек, который когда-нибудь станет королём. Позволяло не думать о том, что его дом и дом его бывшего воспитанника отныне соединятся навеки, — и вместо этого сосредоточиться на двух людях, для которых этот день значил больше всего на свете. Для сира Джона, для его дочери — их счастье было не в родовитости их семей и не в том, что это значило для будущего, а в том, что они венчаются с человеком, которого любят. Отступив от Элейны, он думал о её матери и чувствовал: та была бы довольна его выборами и тем, что он не подвёл их дочь.       Кэт.       Несмотря на все её усилия, слёзы, грозившие пролиться ещё тогда, когда она увидела, как Джон занял своё место и нетерпеливо устремил взгляд к дверям в ожидании невесты, — теперь всё же потекли. Элейну вели к Верховному Септону. Счастье на её лице, красота и то, как жених не мог отвести от неё глаз, — всё это вернуло Кэт воспоминания о собственной свадьбе тех далёких лет. Та была иной — стремительной, нервной, и тогда она не была уверена, что обретёт в ней счастье. Но все её страхи оказались напрасны, и с тех пор она каждый день благодарила Семерых за жизнь, которую они с Недом вели вместе.       Она смотрела, как Джон обвязывает лентой руку Элейны. Видя, что ни в нём, ни в ней нет и тени того волнения, что было у неё с Недом в их собственный день, она молилась Семерым, что суть Одно, чтобы те познали хоть часть того, что было у неё с мужем в браке. Судя по тому, как она смотрела на них, они были хорошо на пути к этому. И всё же лёгкое беспокойство охватило её, когда Верховный Септон начал говорить. Краткая волна тревоги — мысль о неизбежном будущем после этого момента, о войне, которую придётся вести, и о ещё одной счастливой паре, разлучённой этой войной. Когда её рука слегка задрожала, её накрыла более тёплая и твёрдая рука — она обернулась и увидела, что Нед смотрит на неё с беспокойством.       Кэт покачала головой и попыталась прогнать тревоги. Это стало легче, когда муж поцеловал её в щёку и кивком указал на их сына и дочь. Робб и Санса наблюдали за церемонией с ещё более пристальным вниманием, чем даже она сама. Без сомнения, думали о собственных будущих свадьбах — о том, что изменили бы и чего нет, когда наступят их дни. Она перевела взгляд на других детей. Рикон прислонился к её боку, не вполне осознавая важность происходящего, тогда как Бран смотрел больше на прославленных рыцарей, присутствовавших здесь, чем на брата и его будущую жену. Хотя она не раз замечала, что он улыбался Джону. По-настоящему удивительной оказалась Арья — и Кэт отвела взгляд, чтобы не смутить свою младшую дочь, когда увидела, как та украдкой смахнула счастливую слезу.       — Отец, Кузнец, Воин, Мать, Дева, Старица, Неведомый — я его, и он мой, с этого дня до последнего моего дня, — голос Элейны звенел громко и гордо, и искренности в нём было не меньше, чем в словах Джона, когда он произносил свои.       Когда двое обменялись первым поцелуем как муж и жена, Кэт почувствовала, как рука Неда сжала её собственную, и обернулась — муж выглядел столь же счастливым, как и тот, что стоял в нескольких шагах от них. Она знала: для Неда это была не только роль отца, но в какой-то мере и роль дяди Джона, и даже представителя Лианны. В этом он был не одинок — сир Эртур носил выражение, весьма схожее с Недовым, и, что удивительно, то же самое можно было сказать о Сандоре Клигане. Этот человек со шрамами выглядел куда счастливее, чем Кэт замечала когда-либо прежде.       Джон Аррен носил облик гордого отца, а его сын, сидевший рядом, выглядел столь же счастливым, как и все остальные при виде свадьбы сестры. По Великой Септе Кэт видела на многих лицах схожие выражения, хотя далеко не на всех. Король Роберт смотрел с сияющей улыбкой, тогда как рядом с ним лишь двое из его детей делали то же самое. Королева Серсея хмурилась — точь-в-точь как стоявший рядом с ней наследный принц.       Леди Оленна и Тиреллы выглядели вполне довольными, хотя Кэт была уверена: по меньшей мере отчасти это объяснялось осознанием того, что Маргери теперь станет королевой, — а отчасти желанием соблюсти приличия. Видеть, как Лиза бросает злобный взгляд на одного или обоих новобрачных, Кэт не знала, как воспринимать. Её сестра во многом была похожа на Петира и говорила о Джоне и Элейне такое, что никак не вязалось с тем, что Кэт сама о них знала. Даже если бы речь и не шла о троне, которого добивался Джон, она бы не поверила, что ни он, ни Элейна способны желать свержения Лизы и её сына.       — О, они целуются, — произнесла Арья с деланым отвращением, и всё же Кэт видела: дочь думала иначе.       Этого оказалось достаточно, чтобы обратить её взгляд туда, где ему и следовало быть, и, глядя на поцелуй, которым они обменивались, она снова почувствовала, что слёзы готовы пролиться. К счастью, они не пролились, и она поднялась, когда счастливые супруги покинули Великую Септу, с нетерпением ожидая вечернего пира. Быть может, если повезёт, ей удастся вытащить своего молчаливого мужа на танец до того, как закончится ночь.       Элейна.       Ей казалось, что мир вокруг остановился. Словно они двое были единственными людьми на свете, и ни звук, ни образ, ни запах больше не достигали её чувств. Слова, которые она произносила, тоже не доходили до неё — всё её внимание было устремлено на слова Джона, она прислушивалась, нет ли в них сомнения или нежелания. Их не было — совсем не было, и когда он произнёс их, когда им было позволено обменяться первым поцелуем как мужу и жене, всё её существо сосредоточилось на этом.       Будет ли он другим?       Будет ли он прежним?       Каково это — целоваться так, на виду у всех?       Станет ли это теперь тем, что они делают часто?       Мысли роились в голове и кружили её, а потом она поняла: дело вовсе не в мыслях. Губы Джона коснулись её губ, его руки обвили её, и на глазах у всех, кого она знала и любила, её целовал муж. Это было не совсем другим — и не совсем прежним. Вскоре, впрочем, она поняла, что ей всё равно, — лишь бы поцелуй никогда не заканчивался, и казалось, так и будет.       В конце концов он всё же закончился, и её взгляд потянулся к Джону — его глаза так же искали её. Она услышала, как он глубоко вздохнул, и сама сделала то же самое мгновение спустя, а потом его улыбка вызвала ответную улыбку на её лице. Когда он предложил ей руку, она приняла её с радостью. Элейна снова не замечала никого вокруг, пока он вёл её из Великой Септы, — и если бы не оглушительные крики, встретившие их снаружи, ничто не вырвало бы её из этого почти сна, в котором она теперь жила.       — Они рады за нас, моя любовь, видишь, как они рады, — произнёс Джон почти без дыхания, а потом она снова лишилась его, когда он развернул её и поцеловал вновь.       Лишь в карете, на полпути к Красному Замку и предстоящему свадебному пиру, ей удалось хоть немного совладать с захлёстывавшими её чувствами. Только тогда Элейна поняла, что Джон уже некоторое время что-то говорит, а она не слышала ни слова. Вместо этого она прижималась к нему, уложив голову ему на плечо, а его рука крепко обнимала её. Мысли о том, что этой ночью они впервые лягут вместе и что когда она уснёт — он не покинет её комнату, занимали её целиком.       — Джон, сегодня ночью… — произнесла она с волнением.       — Мы можем идти так медленно, как нам обоим захочется, Лейни. Делать лишь то, чего мы оба хотим и что нам удобно.       — Ты… ты останешься со мной после? — спросила она, почти дрожа.       — Я никогда больше не оставлю тебя, моя любовь, никогда, — ответил он, и это немного успокоило её.       Зима и Мороз встретили их, когда они выходили из кареты, — два волка заняли место по обе стороны от них, и вместе с Эртуром, Сандором и членами Братства они вошли в Красный Замок и направились в комнату, где им предстояло ждать. Она ощущала отсутствие своих подруг. Джон разговаривал с Уэймаром, Микелем и Домериком, а она мечтала, чтобы Изилла, Мия, Миранда, Джейн и Санса были здесь — и в то же время не мечтала об этом. То, что он не задерживался с ними слишком долго и вскоре снова оказался рядом с ней, она очень ценила.       — Ты чувствуешь то же, что я? — спросил Джон, и она не была уверена, что он имеет в виду, но обрадовалась, когда он разрядил её замешательство: — Что ты одновременно хочешь, чтобы этот день поскорее закончился, и хочешьчтобы он длился вечно.       — Я… да. Я хочу насладиться нашим днём, Джон, но я хочу побыть наедине с моим мужем, — ответила она, смущаясь собственной откровенности, и приветствовала поцелуй и прошептанные слова о том, что он желает того же и ничего более.       Пир промелькнул как в тумане, и она надеялась запомнить его лучше, но не получилось. Она знала, что танцевала с Джоном, с отцом и Робертом. Потом с королём и дядей Джона — и снова с Джоном. Элейна почти не притрагивалась к еде, а когда гости начали требовать обряда укладывания, она в тревоге взглянула на Джона — лишь затем, чтобы увидеть, как он поднимается на ноги и поднимает бокал, отказывая им в этой возможности и вместо того предлагая тост в их честь.       — Боюсь, обряда провожания я не допущу, ваши милости, милорды и дамы. Отец моей жены, мой собственный и волки не слишком бы это одобрили — потому вместо этого позвольте выразить вам мою благодарность. Вы сделали нам с женой честь в этот день, Ваша милость. Благодарю за то, что помогли сделать его таким, какого ни один из нас не забудет, — произнёс Джон, поднося бокал к губам.       Никто не выглядел счастливее и горделивее короля, услышавшего слова Джона, — и тот тоже поднял бокал, как и все остальные присутствующие. Краем глаза она заметила единственного человека, который не улыбался по-настоящему, — а точнее, человека, которого она никогда не видела с настоящей улыбкой, — и не зная, что именно наполнило её сердце ужасом — это или то, куда он смотрел, — она бросилась остановить мужа, сама не вполне понимая зачем.       — Зима, — позвал Джон, когда волчица толкнула его и содержимое бокала выплеснулось на стол. Элейна облегчённо выдохнула и перевела взгляд на нахмурившегося Мизинца. — Похоже, я плохо накормил волков сегодня вечером, Ваша милость, — сказал Джон под громкий смех.       — Позаботьтесь об этом в будущем, сир Джон — я бы не хотел, чтобы волки голодали в моих чертогах, — ответил король, смеясь ещё пуще.       Позже, покидая зал и направляясь в свои покои, она раздумывала, рассказать ли Джону о том, что, как ей казалось, она видела — и не сделала этого лишь потому, что волновалась, а потом из-за того, что произошло, когда они вошли в комнату. Вместо этого мысль вскоре выскользнула из её памяти, и чувства с мыслями захлестнули её с головой, когда они с мужем впервые — и не в последний раз — разделили ложе.