Глава 24. Красные нити.

      Узкое Море, 298 год от З.Э.       Джон Сноу.       Она не могла принять ничего от бессонницы из-за ребёнка, и потому каждую ночь просто выплакивалась досуха, прежде чем наконец уступить усталости. Слова утешения он произносил снова и снова, однако Джон не был уверен, что она их по-настоящему слышит. Он лежал рядом с ней в постели, перебирая пальцами её волосы или касаясь округлившегося живота, и лишь когда она сжимала его руку, стоило ему пошевелиться, он понимал, что его присутствие хоть как-то замечено.       Сердце Джона разрывалось за неё — собственная скорбь по человеку, сделавшему для него так много, лишь удваивалась от того, что именно он был отцом его жены. Весть разбила вдребезги то, что складывалось почти идиллической жизнью для них обоих. Мысли о будущем, которое ждёт их, о том, каким вырастет их ребёнок, — всё это было сметено поцелуем Неведомого, забравшего Джона Аррена из этого мира. В последний раз, когда они виделись, тот был крепок и здоров. Пусть и немолодой, мало кто мог бы потягаться с тестем в бодрости и силе духа. Джон Аррен был счастлив — весть о том, что вскоре станет дедом, была для него великой отрадой. А потом, почти в мгновение ока, его не стало.       Не будь эта весть получена из такого источника, он бы отверг её. Но о смерти сообщал не только свиток с гербом дома Баратеонов, доставленный вороном, — спустя несколько дней это подтвердил и Варис. Его мастер над шептунами нашёл само время болезни и гибели Джона Аррена подозрительным, однако Джон едва мог думать об этом ни тогда, ни сейчас, если быть с собой честным. По правде говоря, все эти дни его занимало одно — жена. Элейна восприняла новость так же тяжело, как он и ожидал, и пока что ему почти не удавалось её утешить.       Взглянув на неё, он с облегчением увидел, что она наконец закрыла глаза, и, выждав, пока не убедился по её дыханию, что она спит, понял: работа не ждёт и есть разговоры, которые необходимо провести. Поднявшись с постели как можно тише и осторожнее, он посмотрел на Зиму и Мороза — те тут же направились к его скорбящей жене и ребёнку, которого она носила под сердцем. Кивнув Призраку, Джон беззвучно скользнул к двери — его шаги всё равно звучали громче, чем поступь белого волка. Бросив последний взгляд на постель, он вышел из каюты. Прохладный ночной воздух тут же охватил его; он глубоко вдохнул и повернулся к Джайлсу, велев тому встать на страже у двери.       — Если она проснётся, немедленно пришли за мной, — сказал он озабоченному молодому пареньку.       — На меня можно положиться, сир Джон.       Он одарил юного оруженосца самой искренней улыбкой, на какую был способен, и кивнул Эртуру и Сандору — все трое двинулись к носу корабля. В небе над ними светила полная луна, слегка освещая палубу. Но Джон был рад и тьме: с тех пор, как пришла весть о смерти Джона Аррена, слишком многие норовили читать его по лицу и настроению. Он не желал, чтобы о нём беспокоились, — был кто-то куда важнее него, кто заслуживал всех их тревог.       — Она отдыхает, — сказал он прежде, чем успели прозвучать вопросы. — Как скоро мы прибудем?       — День-другой. Самое позднее — послезавтра, ручаюсь, — ответил Эртур.       — Возможно, тебе придётся переговорить с Варисом от моего имени, Эртур. Или тебе, Сандор. Задать вопросы, которые не могу задать я.       — Будет сделано, Джон, — твёрдо сказал Эртур, пока Джон подошёл к борту и взглянул на воду внизу.       — Разве я неправ, думая именно так? Разве я ошибаюсь, видя в этом больше, чем обычную кончину пожилого человека? — спросил он — море, небо над головойили никого в особенности.       — Он был крепким и здоровым — таким не всякий молодой похвастается, Джон.       — Да, Эртур прав, Джон. Тут что-то воняет, мать его.       — Воняет? — озадаченно переспросил он, оборачиваясь к Сандору.       — Когда варишь мясо — добытое на охоте или пролежавшее в суме — ты варишь его, если оно воняет?       — Нет, — твёрдо сказал он.       — Вот тебе и проверка на запах, — сказал Сандор, и Джон кивнул, поняв наконец, что имеет в виду его телохранитель.       Тот был прав — это не прошло проверку на запах, и всё же Джон хоть убей не мог придумать, кому понадобилась смерть Джона Аррена. Нет, не совсем так — был один человек. Просто Джон не понимал, как это можно было провернуть и не попасться.       — Как действуют яды? — спросил он после недолгого молчания, и увидел, как Эртур нахмурился.       — Ты думаешь, его отравили? Кто? Зачем?       — Не знаю, Эртур, не наверняка. Просто думаю: можно ли отравить человека так, чтобы это осталось незамеченным?       — Для нас с тобой, пожалуй. Но не для Великого мейстера, Джон.       — Если только он сам не приложил к этому руку, — сказал Сандор, и оба повернулись к нему.       Только он собрался задать ещё вопросы, как прибежал Джайлс — и Джон по одному лишь виду паренька понял, что случилось. Коротко кивнув Эртуру и Сандору, он быстро пересёк палубу и вскоре уже бежал вниз по трапу в каюту. Элейна сидела на постели — Зима положила ей голову на колени, Мороз смотрел на неё с тревогой. Джон опустился рядом, оба волка отошли к Призраку, давая им место и уединение.       — Ты голодна? — тихо спросил он, и она покачала головой. — Нужно поесть, моя любовь. Суп? Хоть что-нибудь? — снова покачала головой. — Пожалуйста, ради меня. Ради ребёнка.       Он взял её руку в свои, и она сжала её в ответ. Помолчав, она наконец кивнула, и он окликнул Джайлса, отправив оруженосца за едой для них обоих. Сам он не был голоден, но решил, что лучше всё же попытаться поесть вместе с ней — может, это поможет ей съесть хоть немного.       — Когда мы прибудем?       — Послезавтра, — ответил он и почувствовал, как она вздрогнула.       — Я не знаю, смогу ли… Я не могу… Джон… Я не могу… — рыдала она.       Он обнял её и дал ей выплакаться у него на груди. Говорил мягко: ей нужно делать лишь то, на что хватит сил. Никто не заставит её против воли идти туда, куда она не готова. Когда он упомянул её брата, то ощутил, как в ней что-то укрепляется. Но вскоре слёзы снова хлынули потоком. Он едва не возблагодарил богов вслух, когда появился Джайлс с едой, и про себя поблагодарил их, когда Элейна всё же села с ним за стол — хотя он почти кормил её сам, лишь бы она что-то съела.       Едва она закончила есть, пришло время снова укладываться, и Джон помог ей раздеться. Он лёг рядом и говорил что-то тихое, поглаживая округлившийся живот. Очень скоро она задремала, и он остался наедине со своими мыслями. Что-то в смерти Джона Аррена не давало ему покоя — и всё же часть его задавалась вопросом: не его ли собственное горе и чувство утраты ведут разум туда, куда тот не хочет идти? Решив переговорить с Варисом как можно скорее после прибытия в Королевскую Гавань, Джон закрыл глаза и попытался заставить себя уснуть.       Следующий день был почти точным зеркальным отражением предыдущего, и лишь когда Джайлс сообщил, что в виду показалась Королевская Гавань, привычный распорядок нарушился. Элейна словно нашла в себе силы — откуда, он не понимал, — и, к его немалому удивлению, оделась, поела и была готова сойти на берег раньше него. Взяв её за руку и кивнув Эртуру с Сандором, он повёл её по сходням к ожидавшей страже.       До Красного Замка ехали в карете; всю дорогу она молчала, но порой сжимала его руку — словно убеждалась, что он здесь, рядом. Когда карета остановилась, он услышал, как у неё перехватило дыхание, и снова заговорил с ней тихо — на этот раз в награду получив лёгкий поцелуй в щёку. Торжественной встречи не было, и он был этому рад. Лишь несколько гвардейцев дома Арренов да оруженосец лорда Джона — недавно посвящённый в рыцари сир Хью. Оглянувшись в поисках Лизы, Роберта, мейстера Колемона или Джаспара, управляющего лорда Джона, он с раздражением обнаружил, что никого из них нет.       — Примите мои соболезнования, миледи, сир Джон. Лорд Джон был достойным человеком, — сказал сир Хью, и было очевидно, что Элейна сейчас не в состоянии ему ответить.       — От имени моей жены и себя самого благодарю вас, сир Хью. Прошу простить нас, но нам хотелось бы устроиться прежде, чем представиться Его Милости.       — Разумеется, сир Джон. Если смогу быть чем-то полезен — обращайтесь.       — Благодарю вас, сир Хью. За вашу службу лорду Джону и за любезное предложение.       Слова были выверены и привычны, а вопросов к сиру Хью у него было немало — просто сейчас был не тот момент. Ведя жену вглубь замка, они направились к Башне Десницы, и он с удивлением отметил, как мало здесь гвардейцев дома Арренов. Впрочем, достигнув покоев, которые занимал лорд Джон, он понял причину этого отсутствия — как поняла и Элейна, хотя каждый воспринял это по-своему.       — Где мой брат, Джон? — встревоженно спросила Элейна.       — Не знаю, моя любовь, но выясню как можно скорее, — ответил он, кое-как удерживая раздражение и гнев. — Нам следует засвидетельствовать почтение Его Милости, а потом отдать дань уважения твоему отцу.       — Я… — запнулась Элейна. — Я готова, — сказала она, и хотя было видно, что она старается, он был уверен: на самом деле — совсем нет.       Он будет рядом, что бы ей ни понадобилось — она это получит. Ни подозрения, ни сомнения насчёт гибели лорда Джона, которые росли в нём всё сильнее, не изменят этого. Лишь убедившись, что с ней всё в порядке, он займётся поиском правды. И если выяснится, что смерть не была естественной, тому, кто в этом повинен, лучше найти укромное место подальше отсюда — подальше от его гнева.       Королевская Гавань, 298 год от З.Э.       Джейме Ланнистер.       Гибель Джона Аррена застала всех врасплох. Только что он был крепок, как любой здоровый муж, — и вдруг его не стало, почти в одночасье. Ни его мейстер, ни Пицель не смогли сделать ничего, кроме как облегчить последние дни. Джейме был тогда рад Барристану: в голове у него это не складывалось, и он тревожился — что это означает для них, для короля, для их планов? Разговор с соратником по оружию немного развеял тревогу.       — Мог ли кто-то узнать правду? Знал, что замышлял лорд Джон? — спросил он, когда они сидели вдвоём в Башне Белого Меча.       — Не могу себе представить, как, и не понимаю, почему, если бы узнали, всё разрешилось бы именно так, Джейме. Знай кто-то правду, её огласили бы публично, и мы уже были бы в состоянии войны.       — Возможно, этот кто-то опасался, что Роберт им не поверит, и потому действовал тайно. Нужно предупредить короля.       — Уверен, король в надёжных руках и под защитой. Зная Эртура, его мысли работают так же, как наши с тобой, — сказал Барристан, и Джейме с облегчением выдохнул: это было справедливо, и Эртур теперь наверняка удвоит бдительность. — По возвращении из Долины он был здоров и бодр, Барристан. Эта болезнь слишком быстрая, чтобы быть естественной.       — Возможно. Но я не могу придумать никого, кто хотел бы его смерти, кроме Роберта Баратеона или твоего отца — знай они правду. Роберт не сумел бы сдержать ярость, а твой отец…       — Яд — не его оружие, и, как ты говоришь, мы уже были бы в состоянии войны.       — Нужно следить за всем как можно пристальнее, Джейме. Видеть всё, что можно увидеть, и быть готовыми доложить Его Милости, когда он прибудет, — сказал Барристан с твёрдостью.       — Он прибудет?       — В этом я не сомневаюсь.       И он сделал, как велел Барристан, — наблюдал, как Роберт Баратеон ревёт и хнычет, точно новорождённый. Даже в хмелю его горе было очевидно. Все сомнения Джейме в его причастности к гибели Джона Аррена быстро рассеялись. Чего нельзя было сказать о других и их поступках. Он слышал, как Пицель говорил о болезни желудка, свойственной мужчинам определённого возраста, и что именно она, скорее всего, стала причиной смерти.       Мейстер Колемон согласился с оценкой Великого мейстера, а когда его спросили о том, что лорд Джон прежде не проявлял никаких признаков подобного недуга, сослался на то, что Пицель осведомлён об этой болезни лучше него. Останься всё на этом, Джейме, пожалуй, принял бы смерть как естественную. Не знай он правды о Джоне Сноу и планах лорда Джона — просто решил бы, что возраст наконец взял своё у Десницы короля. Кабы не поведение Лизы Талли, он бы не стал прислушиваться к нарастающему ощущению, что за этим стоит нечто куда более зловещее, чем кажется на первый взгляд.       Пока он обдумывал всё это и ждал прибытия короля, сестра почти упивалась несчастьем Роберта. Серсея была счастлива — счастливее, чем он видел её когда-либо, и это его беспокоило. Джон Аррен не причинил ей никакого вреда, о котором Джейме знал бы, и единственное преступление, в котором она могла бы его обвинить, — то, что он занял должность, по её убеждению принадлежавшую их отцу. Поэтому слушать, как она почти с восторгом рассуждает о том, что сейчас чувствует Элейна Аррен, и о том, как Лиза Талли, должно быть, мечтает устроить пир, теперь, когда ей больше не придётся делить постель со старым мужем, — долго он не выдерживал.       — Что тебе за дело до смерти старика? Джон Аррен не был другом нашего дома, — сердито сказала Серсея, когда он велел ей умолкнуть.       — Джон Аррен — причина того, что ты королева, Серсея, — ответил он, подняв руку, когда она попыталась перебить его. — Верно, отец добивался короны, которую ты носишь, но не заблуждайся: если бы не Джон Аррен, Роберт Баратеон никогда бы не взял тебя в жёны. Именно его слова скрепили этот союз — его куда больше, чем отца, именно он убедил Роберта в разумности такого выбора.       — И я должна быть ему благодарна за то, что он приговорил меня к жизни с этим человеком? — раздражённо спросила Серсея.       — Нет. Но можешь хотя бы уважать его достаточно, чтобы не плясать на его могиле.       — Порой я тебя совсем не понимаю, братец мой, — сказала она, удаляясь, и, хотя он промолчал, правда была в том, что это чувство было вполне взаимным.       Бегство Лизы Талли среди ночи — вместе с сыном и большей частью домочадцев, без сомнения обратно в Долину, — потрясло всех, в том числе и его. Она не проявила и признаков настоящей скорби по мужу, но само по себе это ещё ни о чём не говорило. Другое дело — то, как она исчезла, даже не дождавшись, пока король воздаст мужу подобающие почести, и не забрав его останков, чтобы увезти в Долину. Этого Джейме понять не мог.       Роберт же был вне себя от ярости — таким Джейме его ещё не видел. Немного успокоить его удалось лишь известие о том, что сир Джон и леди Элейна отправили ворона с вестью об отплытии из Долины. Варис же прибыл в Королевскую Гавань раньше и короля, и королевы. Джейме хотел разыскать его, но понимал, что пока этого делать нельзя. Вместо этого, как и условился с Барристаном, он держал уши открытыми, прислушиваясь к тихим разговорам, то и дело вспыхивавшим в Красном Замке. Искал их, не выдавая этого, — и обнаруживал, что почти никто не вспоминает Джона Аррена. Разве что скорбели — не о самом человеке, а о потере, которую понесли его дочь и зять.       — Варис хочет говорить с нами обоими. В час совы, в подземных ходах, — шепнул Барристан, когда они менялись дежурствами, и Джейме кивнул.       Ожидание, казалось, тянулось вечность. Он поел, умылся, оделся — и оказался предоставлен сам себе. В конце концов час настал, и он вышел из Башни Белого Меча, прошёл через Красный Замок и спустился по лестнице в подземные ходы. Понадобилось немало времени, чтобы уловить голоса; он пришёл последним — Барристан и Варис уже были погружены в беседу. Дав знать о своём появлении, Джейме подошёл ближе к обоим мужчинам, надеясь найти ответы на вопросы, не дававшие ему покоя.       — Король в безопасности, сир Джейме, — прежде чем вы спросите, — произнёс Варис почти устало, и Джейме подумал, что Барристан, должно быть, говорил об этом куда дольше, чем евнух того желал. — Что вы можете мне сказать о гибели лорда Джона? — спросил Варис.       — Столько же, сколько Барристан, полагаю. Только что был в порядке — и вдруг совсем нет. Казался крепким и здоровым, Варис, откуда взялась эта болезнь — понять не могу.       — Я говорил то же самое, — подтвердил Барристан.       — Весьма странно. Я хотел осмотреть тело, но Молчаливые Сёстры уже успели сделать своё дело, — сказал Варис, удивив их обоих с Барристаном.       — Я думал, Роберт…       — Я тоже, сир Барристан. Что и заставляет задаться вопросом: кто принял это решение? — задумчиво произнёс Варис. — Когда мы говорили в Долине и уточняли наши планы, никто из нас не видел в лорде Джоне ничего тревожного. Лорд Ройс был ему истинным другом, и если кому лорд Джон не стал бы скрывать болезнь, так именно ему.       — Он не рассказал? — спросил Джейме.       — Нет, и это меня тревожит. Как и поступок леди Лизы.       — Вы же не думаете…       — Жена исчезает среди ночи, прежде чем мужа успели должным образом похоронить? Скажите мне, что это не странно, сир Барристан, — сказал Варис.       — Возможно, она боится за свою жизнь. За жизнь сына, — предположил он.       — Возможно. Или боится чего-то другого — но пока мы этого не знаем, — в голосе Вариса звучало почти расстройство, и Джейме был уверен, что печалит его не столько сама смерть лорда Джона — хотя терять его он тоже не желал, — сколько отсутствие информации.       — Его Милость? — спросил Барристан.       — Сир Эртур и Сандор неусыпно бдят, сир Барристан. Сам он, Братство, что окружает нашего короля, и волки — сомневаюсь, что в Семи Королевствах найдётся человек под более надёжной защитой.       — А наши планы? — спросил он.       — Претерпят некоторые изменения, несомненно, но останутся в силе.       — Даже без лорда Джона? — переспросил Барристан, качая головой.       — Даже без кого-либо из нас, сир Барристан. Пока жив король — планы остаются прежними.       Вскоре они разошлись, каждый с многим, о чём поразмыслить. Варис направил своих птичек на дело, они с Барристаном продолжили наблюдение, и все трое теперь с нетерпением ждали прибытия короля. Джейме не было рядом, когда оно наконец состоялось, — он стоял на часах у покоев сестры и не мог присутствовать на встрече. Зато он был там, когда король вошёл в Тронный зал, чтобы поприветствовать Роберта Баратеона, — и был рад видеть его невредимым, рад решимости в его глазах, когда тот взглянул в его сторону. И вдвойне рад был видеть Эртура и Сандора рядом с ним.       Утёс Кастерли, 298 год от З.Э.       Тайвин Ланнистер.       Он прочёл свиток и едва не улыбнулся. Едва. Человек, занявший должность, которая по праву принадлежала ему, — мёртв. Джон Аррен был самодовольным и глупым стариком, которому следовало не высовываться из Гнезда. Его главная заслуга состояла в том, что он воспитал Роберта Баратеона и Эддарда Старка, — и это привело его к должности, для которой он не годился и которая была явно выше его положения. Тайвин не скорбел о нём нисколько и, по правде говоря, его не занимало, что тот мёртв, — лишь то, что это означало для него и его семьи.       Отложив остальные бумаги, он сел и принялся обдумывать, что именно это означает. По-хорошему, он ожидал не одного ворона, а двух. Первый — с этой вестью. Второй — с предложением занять должность Десницы короля. То, что второй так и не прилетел, пока не слишком его беспокоило. Роберт Баратеон — слабый глупец, который слишком полагается на чувства. Он будет скорбеть о покойном, стараться воздать ему почести, которых тот не заслуживал, — и лишь после этого задумается о государстве.       У Тайвина такой роскоши не было. В отличие от короля, он думал о государстве постоянно. Словно в вечно меняющейся партии кайвассы, он следил за фигурами, двигал одни сам, и всегда, неизменно держал в голове всю доску. Только дурак думает, что в игре престолов можно одержать окончательную победу. Игра не заканчивается никогда, и тот, кто это понял, следит лишь за тем, чтобы не проиграть. Смерть Джона Аррена — ещё один ход в великой игре, и, откинувшись в кресле, Тайвин закрыл глаза и ещё раз окинул доску мысленным взором.       Он обнаружил, что со смертью сокола мало что изменилось. В Королевской Гавани скоро он сам будет принимать решения, а по всему королевству мало кто осмелится бросить ему вызов или пожелает это сделать. Север будет оплакивать павшего лорда — Эддард Старк уподобится Роберту Баратеону и позволит памяти о погибшем вести себя по жизни. Оба потонут в горе, словно плаксивые бабы, и ни тот ни другой не станут настоящими игроками в великой игре. В Штормовых Землях Ренли Баратеон будет кусать подушку, а в Речных Землях Хостер Талли вот-вот испустит дух. Будь Тайвин из тех, кому подобное кажется забавным, он бы наверняка нашёл в этом повод посмеяться: Хостер и Джон Аррен больше не в этом мире, а он дышит по-прежнему.       — Отцы мятежа, — проговорил Тайвин себе под нос.       С уходом Хостера бремя власти ляжет на плечи его слабого сына, а это сделает Речные Земли ещё более ничтожными, чем они есть. Нет, угроза его власти придёт не от старого союза — она придёт от союза более нового. Дорн хранил слишком долгое молчание, и о помыслах принца Дорана Тайвин знал слишком мало. Оленна Тирелл по-прежнему добивалась того, чего добивалась всегда, и всё же там тоже открывались возможности для него. Устранив одну угрозу, он заодно уберёт и другую. Оставались лишь драконы в Эссосе и Долина.       О Визерисе или Дейенерис Таргариен ему почти не доносилось ни слова. Вести о них попросту перестали поступать, и это так его тревожило, что он отправил людей разузнать. Никто из них не принёс ничего существенного. Словно последние двое Таргариенов и вовсе перестали существовать. Их местонахождение было неизвестно, а неизвестность всегда заставляла Тайвина задуматься. И всё же, когда он закрыл глаза и вновь обратился к доске, он не увидел для Драконов ни пути к Железному Трону, ни способа угрожать ему или его близким. Вместо этого перед ним возник волк, громко воющий на горной вершине, и он раскрыл глаза.       — Джон Сноу, — пробормотал он.       По закону и по праву Роберт Аррен должен был стать лордом Долины и Хранителем Запада, но мальчишка был слаб и прятался за материнскими юбками. Не будь его сестры и её мужа, Долина тоже не представляла бы никакого значения. Без Джона Аррена, чтобы направлять её политически, военно и экономически, она со временем утратит всё влияние, что сумела набрать. Даже прославленные Рыцари Долины стали бы стоить меньше под сюзеренитетом Роберта Аррена. И всё же что-то беспокоило Тайвина — какое-то письмо, которое он прочёл и отложил в сторону, теперь неотступно давило на разум.       Встав из кресла, он принялся открывать ящики стола. Поиски заняли немало времени, но когда он наконец нашёл то, что искал, это его поразило. Долина заключила торговое соглашение с торговцем сыром из Пентоса по имени Иллирио Мопатис. Порывшись в ящиках, он добрался наконец до книг и вытащил две — одну о Севере, другую о Долине. Бегло пробежав взглядом по цифрам на страницах, он принялся искать свои заметки к обеим.       Север крепнет — возросшая монета от сделки с Торговцем Сыром пущена в дело.       Замки, вооружение и доспехи, лошади. Армия?       Они тратят деньги на пустые затеи и по-прежнему остаются теми дикарями, какими всегда были.       Будь у них более способный лорд, нежели Эддард Старк, ибо если эти цифры верны…..       Тайвин потянулся к большому кувшину на столе, налил себе кружку воды, выпил одним глотком и посмотрел на книгу о Долине.       Горный волк. Воин Возрождённый — так его называют, бастард Эддарда Старка, которого чествуют пышнее, чем моего собственного.       Способный человек, за ним нужно наблюдать пристальнее.       Что за безумие? Что за нелепость? Кто выдаёт законнорождённую дочь за бастарда? Пусть даже за прославленного и именитого?       Не кроется ли здесь нечто большее, чем мне известно?       Элейна Аррен показывает, чего она стоит, и я проклинаю Серсею за то, что та не привлекла её на нашу сторону и не выдала за моего дурака-внука. Леди, понимающая торговлю — была ли такая, кроме Оленны Тирелл, многие годы?       Роберт Аррен, Элейна Аррен, Джон Сноу — трое вместе могли бы быть грозной силой, и да будет он благодарен Семерым за Лизу Талли.       Он и впрямь улыбнулся — настоящей улыбкой, какой не носил многие годы. Прочитанные слова успокоили его. Пока Лиза Талли жива, Джон Сноу и Элейна Аррен не будут иметь никакой власти в Долине. Более того — им не позволят даже приближаться к новому Хранителю Востока. Какие бы свободы им ни дозволял Джон Аррен, леди-регентша их не позволит, и потому мысленно Тайвин убрал с доски ещё одну пару фигур.       Остаток дня ушёл на работу, которую он откладывал, пока обдумывал дела королевства и дома Ланнистеров. Мысли его обратились к вопросам Запада и своего дома, ибо его дом всегда стоял в помыслах первым и превыше всего. Нужно было присмотреть партии для некоторых из родственников жены и прочих — партии, которые принесут наибольшую выгоду ему и им. Тайвин был не из жадных — он не был падок на золото и власть, нужды в этом не было, когда и того и другого у него с избытком. Нет, он будет раздавать первое и тем самым приумножать второе.       Окончив дела, он приготовился к вечерней трапезе и едва не усмехнулся — снова пропустил обед. Хорошим днём для него был тот, когда он вовсе не думал об аппетите и еде, ибо это означало, что день прошёл в трудах. Киван, Дженна с её болваном-мужем, племянница Джой Хилл и племянники Мартин и Уиллем — вот и всё семейство, что собралось за ужином в тот вечер, и он был рад столь немногочисленной компании. Семья, конечно, была ему важна, но порой, глядя на них, трудно было скрыть, насколько некоторыми из них он разочарован. И ещё труднее — не дать мыслям уйти в сторону, к тому, как лучше всего пустить их в дело, чтобы его наследие стало таким, каким он желал его видеть.       — Хороший день, брат? — спросил Киван, пока Тайвин потягивал вино и ел мясо.       — Очень хороший день, Киван, — ответил он.       Ему и в голову не приходило, сколь скверным окажется следующий. Когда прилетел ворон с вестью, Тайвин пришёл в ярость. Он велел позвать брата и сестру и стоял у окна, глядя на Закатное море, когда те вошли.       — Брат?       — Тайвин? — встревоженно произнесла Дженна.       — Старк. Он называет Эддарда Старка Десницей короля, — сказал он, и когда повернулся к ним, глаза его пылали зеленью.       Этот удар не останется без ответа — в этом он был непреклонен. Усевшись и принявшись строить планы, он вздохнул: великая игра вновь изменилась.       Хайгарден, 298 год.       Оленна Тирелл.       Она перечитывала слова снова и снова, почти не веря написанному и с трудом соображая, как действовать дальше. У Оленны не было никаких особых отношений с Джоном Арреном, никаких искренних чувств к этому человеку, и она не скорбела о нём. Однако смерть всё равно её поразила, и потому ей понадобилось лишнее мгновение, чтобы отвлечься от того, что она значила для других, и сосредоточиться на том, что она значила для неё самой. С учётом его возраста смерть не должна была стать неожиданностью, и всё же она ею стала. Последние донесения называли Джона Аррена человеком доброго здравия — к немалому её неудовольствию — и ни словом не упоминали о болезни прежде, чем он уже отошёл.       Положив свиток на стол, она откинулась в кресле и прежде всего задумалась о том, что это означает для королевства. Его сын и наследник будет править Долиной от его имени, а значит, они станут куда более слабой и менее опасной угрозой для её замыслов. Оленна опасалась, что Джон Аррен, выдав дочь за бастарда Эддарда Старка и принимая во внимание репутацию, которую снискал себе этот молодой человек, быть может, планировал объявить Элейну Аррен своей наследницей. Оттого она с великим облегчением убедилась, что такая возможность более не стоит на повестке. С Робертом Арреном и Лизой Талли легко управляться и обходить их, а значит, единственной истинной угрозой оставались Львы. Тайвин будет назван Десницей короля, и несмотря на их взаимную неприязнь, Старый Лев не был дураком. Поэтому какова бы ни была причина, по которой Джон Аррен отверг помолвку с наследником престола, беспокоиться об этом Оленне больше не нужно.       По правде сказать, она ожидала, что эта партия давно уже была бы заключена, ведь никто иная, кроме Маргери, не годилась в будущие королевы. Эддард Старк и Джон Аррен оба, сами того не ведая, оказали ей услугу своим выбором супругов для своих дочерей. Покуда те незамужем, именно в Долину, а быть может, и на Север будет смотреть Роберт Баратеон. Когда предложение так и не поступило, Оленна поначалу боялась, что причина тому — гордость самого Роберта Баратеона. Со временем, однако, она всё больше убеждалась, что препятствие создавал именно Джон Аррен. Зачем — она не знала, но его смерть изменила дела к лучшему.       Уверенная теперь, что права в своих рассуждениях, Оленна подозвала одну из слуг и велела ей принести обед и найти внука. Уиллас был во многом похож на неё и Маргери, обладал политическим умом, которым она любила пользоваться. Беседа с ним покажет, не перепутала ли она конец верёвки, — хотя сама она так не считала. Обед прибыл раньше внука, и это её немного раздосадовало. Впрочем, едва она увидела, как он торопливее обычного пересекает комнату, и услышала удары трости о пол, раздражение прошло.       — Джон Аррен мёртв, — сказала она, едва тот устроился в кресле.       — Злой умысел или старость? — спросил Уиллас, и Оленна с трудом удержалась от улыбки: его мысли уже шли тем же путём, что и её собственные.       — Нет причин подозревать злой умысел. Его возраст сам по себе был ему приговором, и, насколько нам известно, никто не имел резонов желать его смерти. Хотя внезапность кончины меня несколько смущает.       — Наши донесения не сообщали о болезни, бабушка, — с сомнением произнёс Уиллас.       — Верно, но в нашем возрасте это приходит быстро, — ответила она на его встревоженный взгляд. — Не смотри на меня так, мой срок ещё далеко.       — Слава Семерым, — сказал Уиллас, что по меньшей мере заслужило у неё улыбку.       Она дала ему время обдумать всё и уже собиралась заговорить, когда это сделал сам Уиллас. Внук в очередной раз доказал, что его ум работает так же, как её собственный.       — Тайвин стало быть станет Десницей. Это должно означать, что предложение поступит скоро, не так ли?       — Должно.       — Нам поехать в Королевскую Гавань? Выразить соболезнования?       Оленна тщательно взвесила его слова и была в раздумьях, как вдруг Уиллас подсказал.       — Король Роберт, скорее всего, устроит турнир в честь лорда Джона. Если так — нас обяжут присутствовать, но если нет, наш приезд может оказаться нежеланным.       — Совершенно верно. Подождём и посмотрим, Уиллас. Держи наготове лодку и корабль. Если придёт весть — отплывём по Мандеру из Староместа. Твоя сестра, где она?       — Маргери отправилась сегодня на соколиную охоту. Гарлан и Леонетта с ней.       — Поговорю с ней по возвращении. Если придётся ехать, она должна быть готова ко всему.       — Значит, в Долине будет лорд Роберт?       — Так, — сказала она и увидела облегчение, написанное на лице Уилласа.       Они с внуком и внучкой не раз подолгу обсуждали расстановку сил в королевстве. Говорили о Старках, Арренах, Мартеллах и Ланнистерах. О Баратеонах и даже о Таргариенах. Пока Лорас был оруженосцем у Ренли Баратеона, Оленна надеялась снискать расположение короля, однако это, судя по всему, не принесло плодов. Теперь же она начинала думать, что верно сделала, устроив этот ход в игре столько лет назад.       — Нужно и Лорасу передать весть — пусть поговорит с Ренли и разузнает, как король смотрит на происходящее.       — Вы уже написали послание? — спросил Уиллас, и Оленна протянула ему свиток. — Прослежу, чтобы Ломис отправил немедленно.       — Твой отец? — спросила она.       — Вернётся завтра.       — Хорошо. Ночь без его глупых вопросов — настоящий подарок, — сказала она и увидела лёгкую усмешку на лице Уилласа, поднявшегося с места.       — Мы близко, бабушка. Так близко.       — Вырастая Крепнем.       — Вырастая Крепнем, бабушка.       Через несколько дней всё переменилось — и не к лучшему. Десницей короля суждено было стать не Тайвину Ланнистеру, и Оленна могла бы себя пинать за то, что не угадала, к кому обратится король. Ей не нужно было даже раздумывать, примет ли Эддард Старк предложение, — он был ближайшим и вернейшим другом Роберта Баратеона, и не было ни малейших сомнений, что тот ему не откажет.       В отличие от Тайвина Ланнистера, Эддард Старк не был игроком и не станет настойчиво продвигать выгодные партии. Её слова найдут у нового Десницы короля глухие уши, и как близко она чувствовала себя к заветной цели, так далеко теперь ощущала. Это сделало её ещё более резкой и раздражительной, чем обычно, и Мейс, разумеется, выбрал самый неподходящий момент, чтобы испытать её своей бесполезностью. Глядя, как поджавший хвост сын трусливо удаляется, Оленна не чувствовала к нему ни капли жалости.       Если не считать ворона от Лораса, новости полностью переломили настроение, царившее всего днём раньше. Единственным, что Оленна нашла положительного в назначении Эддарда Старка, была мысль о турнире в честь нового Десницы короля. Понимая, что должна делать, она направилась в покои внучки и нисколько не удивилась, застав Маргери не спящей, а читающей при её появлении.       — Бабушка? — спросила Маргери, когда Оленна вошла в комнату.       — Нам нужно поговорить, дитя. Скоро мы с тобой отправимся в небольшое путешествие.       — В Королевскую Гавань на турнир? — спросила Маргери.       — Именно. Ты должна сиять, моя роза, сиять как никогда прежде. Ибо я намерена обвить льва твоими лозами крепко-накрепко, и хотя Королевой Любви и Красоты тебя, быть может, и не назовут — разве что победит Лорас, — прежде чем мы отправимся домой, я сделаю тебя принцессой и будущей королевой.       — Я буду готова, бабушка.       — Я знаю, милая, — сказала она, пока Маргери целовала её в щёку.       Орлиное Гнездо, 298 год.       Лиза Аррен.       Пальцы, она обнаружила, плохо заменяли прикосновения Петира. Облегчение они давали ничтожное, и стоны её были тихими, а не теми громкими криками наслаждения, что её любимый умел вырывать из её тела. Разлука с ним была раной в её сердце, и всё же она понимала, что так должно быть. Королевская Гавань была не для неё, и чтобы поддерживать нужную ложь, она должна была находиться в Орлином Гнезде, когда отправит письмо.       Но теперь она была свободна — свободна от кошмарного мужа, свободна выйти замуж за того, кого любила. Всего и нужно было — несколько капель Слёз Лиса в его ночное питьё, и болезнь настигла его так быстро, как и говорил Петир. Лиза не будет лгать и утверждать, что не радовалась, видя, как Джон Аррен чахнет и угасает. Каждое мгновение его мук было даром её духу и расплатой за шестнадцать лет брака с человеком, что был старше даже её отца, и за то, что её принуждали делить с ним постель.       Теперь, когда его не стало, её драгоценный сын был вне досягаемости ни его, ни его дочери-шлюхи, ни бастарда. Он не будет на воспитании у Джона Сноу и Элейны Аррен, не будет рядом с ними, чтобы какая-то случайность могла лишить его жизни. Сладкий Робин вырастет лордом Орлиного Гнезда и Хранителем Востока — по праву, которое принадлежит ему, — и она не позволит бастарду с его женой-шлюхой забрать то, что по праву принадлежит её сыну. Ни сейчас, ни когда-либо.       «Он хочет отдать его на воспитание, Петир. Послать его в Рунный Камень, чтобы держать поближе к своей дочери-шлюхе и её мужу-бастарду. Уэймар Ройс возьмёт его в оруженосцы, говорит он, словно я того желаю для своего сына.»       «Он не должен, он не смеет», — сказал Петир, и тревога в его голосе ей нравилась — и не нравилась тоже.       «Петир?»       «Я опасаюсь за саму жизнь Сладкого Робина, любовь моя. Если с ним произойдёт какой-то несчастный случай…»       «Они бы не посмели, они не могли бы…»       «Бастарды всегда хитры, а Джон Сноу известен тем, что выезжает воевать против горных племён, не так ли?»       «Да.»       «И будь Сладкий Робин с ним в одном из таких выездов, упади он…»       «Тогда наследницей стала бы Элейна», — слова выдали весь её ужас при этой мысли.       «И Джон Сноу фактически правил бы Долиной от её имени.»       «Что мне делать, Петир? Ты поможешь мне уберечь сына, нашего сына…?»       «Можешь на меня положиться, любовь моя.»       Где он раздобыл яд, она не знала, но была ему за это благодарна, пусть и не рада тому, что именно ей пришлось давать его мужу. Не то чтобы её смущало то, что его гибель — дело её рук, — этот факт её даже несколько будоражил. Скорее она боялась, что её раскроют. Но и здесь слова любимого придали ей мужества, которого ей порой не хватало. Её умный, сметливый и такой храбрый любимый, который вскоре станет её мужем по закону, а не только по велению сердца.       «Его не отследить, Лиза, и к тому же я оставил достаточно крошек, чтобы Пицель, если кого и заподозрит, думал на Ланнистеров — а он всегда был их тварью.»       «Зачем на Ланнистеров, Петир?»       «Они — настоящая угроза Сладкому Робину, любовь моя. Вспомни Рейнов и Тарбеков, вспомни детей Таргариенов.»       Она и сейчас содрогалась от одной мысли об этом. О том, что такой человек, как Тайвин Ланнистер, сотворит с её драгоценным мальчиком. Мысли о чудовищах, которых он натравит на неё и Сладкого Робина, стоит тому увидеть в ней угрозу или всерьёз обратить на неё взгляд, не давали ей покоя. Эти мысли лишь укрепили её желание отправить письмо, которое она только что закончила писать. С Эддардом Старком в роли Десницы тот увидит, как Ланнистеры лишатся расположения из-за смерти Джона. Ему нужен был лишь небольшой толчок в нужном направлении, и когда Лиза подула на пергамент и наблюдала, как сохнут чернила, она знала, что дала этот толчок — как и советовал Петир.       Без её любимого она пропала бы. Оплакала бы сына, убитого теми, кто желал ему зла, а потом была бы изгнана из родного дома неблагодарной девчонкой, что никогда не знала своего места. Шестнадцать лет страданий обратились бы в прах. Такой жизни она не желала и не собиралась принимать. Ибо она боялась, что и Петир не принял бы такую жизнь, а без него ей оставалось лишь броситься в Лунную Дверь.       Позвав вестника, которого должна была отправить в Винтерфелл, Лиза запечатала письмо и приготовила мешочек с монетами. Он доберётся прежде короля, если успеет на корабль, и будет щедро вознаграждён и за путешествие, и за доставку письма. Лиза была рада, что это человек, которому доверяет Петир, — он в подобных вещах разбирался куда лучше неё. Услышав стук в дверь, она велела войти, и несколько мгновений спустя снова осталась одна. Когда он ушёл, она поднялась на ноги и вышла из солярия.       Её шаги сами привели её к покоям Сладкого Робина, и она кивнула двум стражникам, которых поставила у его двери. И прежде, в последние несколько лет, сын имел дерзость оспаривать её решения и пытаться ставить под сомнение её власть. Он желал остаться в Королевской Гавани — и воздать последнее уважение человеку, которого считал своим отцом, и дождаться прибытия сводной сестры. Лиза этого не позволила, и он перенёс запрет плохо. Они поссорились, почти не разговаривали с тех пор, как добрались до Орлиного Гнезда, и ради его же блага ей пришлось запереть его в покоях. Входя сейчас, она надеялась, что он наконец образумился.       — Милый, это мама, — позвала она, не получив ответа. — Сладкий Робин, Сладкий Робин…       Поначалу она решила, что он спит, и подошла к кровати, но обнаружила, что под покрывалом не он. Откинув подушки, она снова и снова звала сына — и снова и снова не получала ответа.       — Стража! Стража!       Она едва услышала, как те вбежали в комнату, едва заметила их появление. Не положи один из них руку ей на плечо, она бы так и не смогла отвернуться от пустой постели и поднять взгляд на его лицо.       — Где мой сын?       — Он не выходил, миледи, клянусь.       — ТАК ГДЕ ЖЕ ОН! — закричала она.       Вызывали всё больше дворцовой стражи, комнату обыскали самым тщательным образом. Сына нигде не было, и Лиза изливала злость на стражников, на тех, кто его ещё не нашёл, и на всех вокруг — только не на себя. Прошло несколько часов, прежде чем выяснилось, что не только Сладкий Робин исчез без следа. Мейстер Колемон, несколько стражников, которым она никогда по-настоящему не доверяла, и один-два слуги, чьих лиц она не могла вспомнить по именам, — все как сквозь землю провалились.       К тому времени, как она отправила весть в Небо, Снег и Камень, было уже слишком поздно. Отряд с её сыном уже прошёл через все заставы, и хотя она велела выслать людей на поиски, боялась, что те вернутся ни с чем. Лиза была вне себя от тревоги. Все страхи за сына захлестнули её мысли, и единственным утешением служило то, что Элейна уехала в Королевскую Гавань с Джоном Сноу и потому не находилась в Долине.       Не зная, что предпринять, она сделала единственное, что было в её силах. Воронов отправил один из послушников мейстера Колемона, и Лиза стояла рядом, наблюдая. Она видела, как воронов посылали к Вратам Луны, Рунному Камню и во все замки Долины — объявлять похитителями тех, кто был с её сыном, требовать схватить их, а сына вызволить и вернуть любящей матери. Когда остальные улетели, последнего она отправила Петиру в Королевскую Гавань, ибо сейчас нуждалась в его совете и его прикосновении как никогда.       — Вернись ко мне, любовь моя, — прошептала она ветру, глядя вслед улетающему ворону.       Королевская Гавань, 298 год от З.Э.       Роберт Баратеон.       Горе было ему не в новинку, хотя он и не любил это чувство. Трижды в жизни оно настигало его, и каждый раз причиняло не меньшую боль. Сначала — смерть родителей, потом — Лианна, и вот теперь — Джон Аррен. В отличие от апатии, ставшей его привычным уделом, от которой его лишь изредка что-то отрывало, это было настоящим и страшным чувством. Тем, что не заглушить ни вином, ни женщинами, ни охотой — никаким из привычных средств, которыми он скрашивал свои дни.       Он сам стоял в почётном карауле у тела — или, вернее, попытался стоять. В конце концов он сидел, ибо время, когда он мог часами держаться на ногах, давно миновало. Он также пожелал быть там один — только он и Джон — и так оно и было. Хотя нет, это была ложь: он желал, чтобы рядом был ещё один человек, когда прощался с единственным отцом, которого знал по-настоящему. Но Нед был далеко и не стоял рядом, как должен был, — и быть может, именно поэтому ему пришла в голову та мысль. Или же он просто нуждался в человеке, которому мог доверять, чтобы не быть окружённым одними Ланнистерами и подхалимами.       Нед будет перечить ему — он знал это и почти радовался тому. Брат по выбору был одним из немногих, кому он позволял это, и вскоре сама мысль о скорой встрече разогнала часть горя. Как и мысли о том, что увидит своего мальчика — именно это давало ему силы вставать по утрам и браться за повседневные дела, или столько дел, сколько он вообще был склонен делать сам. Это и возможность немного позлить жену. Что он делал часто, хотя обычно без всякого умысла, но смерть Джона пробудила в нём желание делать это куда чаще.       В обычное время Роберт предпочитал тихую жизнь и не хотел слышать, как Серсея пускает в ход свой язык в его присутствии. Хотя он и не мог с точностью сказать, почему теперь намеренно делал всё наоборот, если бы его заставили объяснить, он назвал бы причиной поступок Лизы Талли. Женщина опозорила Джона тем, что не стала публично оплакивать его, и Роберт пришёл в ярость, узнав, что она забрала сына и сбежала обратно в Долину. На Мизинца пал главный удар этого гнева — ведь именно он принёс ему эту весть.       — Что значит — ушла? — гневно крикнул он.       — Я заглянул сегодня утром в её покои, Ваша Милость, чтобы выразить соболезнования. И обнаружил, что леди Лиза, молодой Роберт и почти весь дом исчезли ночью. Весьма странно.       — Странно! Странно! Это хуже, чем странно! Это чёртово позорище! — гаркнул он. — Что взбрело в голову этой дурёхе! Так обращаться с Джоном, так позорить его!       — Леди Лиза нередко бывает непредсказуема, — произнёс Мизинец своим обычным вкрадчивым тоном.       — Непредсказуема! Глупая баба лишилась рассудка много лет назад. Я должен потребовать её возвращения, лишить её власти над Долиной.       — Ваша Милость, подумайте о…       — Да пошло оно. Не стану, хотя и не ради неё, — сказал он, направляясь к кувшину с вином. — Пошли ей слово, дай ясно понять, что она заслужила моё недовольство, и поручи Варису натравить своих пташек, чтобы сочинили какое-нибудь более удобное объяснение её отъезда.       — Вариса нигде нет, Ваша Милость.       — Ах да, верно, неважно, — сказал он, наливая себе кружку вина и осушая её залпом.       Раздражение того разговора он помнил отчётливо, но большего не мог воспроизвести в памяти. Было и ещё кое-что: Мизинец нёс какую-то чушь о том, что причиной отъезда Лизы Талли могли быть тревога за сына и страх за собственную безопасность. Намекал, что, учитывая внезапность смерти Джона, нельзя исключать злого умысла, но Роберт едва слушал его. К тому же первым делом он распорядился проверить, не стояло ли за смертью его названого отца что-то большее, нежели просто возраст Джона. Пицель подтвердил, что нет.       Стук в дверь вырвал его из раздумий и не дал погрузиться в меланхолию, ставшую его вернейшей спутницей в последние дни. Вошёл сир Барристан и лично вручил ему записку, и, читая её, Роберт почувствовал, как на лице расцветает улыбка.       — Они в замке? — спросил он.       — Да, Ваша Милость. Сир Джон проводил леди Элейну устраиваться, прежде чем они оба придут приветствовать вас.       — Она ждёт ребёнка, знаешь ли, — сказал он с улыбкой. — Джон был счастливее, чем я когда-либо его видел, когда вернулся из Долины. Конечно, он беспокоился из-за потери её матери, но мысли о том, что станет дедом, были ему более чем приятны.       — Это так, Ваша Милость.       — Хорошо выглядит, дочка Джона?       — Горюет, но здорова, Ваша Милость, — ответил Барристан.       — А сир Джон?       — Её опора, Ваша Милость, — твёрдо произнёс Барристан.       Эти слова доставили ему большое удовольствие. Парень Неда был так же твёрд и непоколебим, как отец, и честь не позволила бы ему свернуть с пути, как нередко вынуждали сворачивать самого Роберта его собственные желания. Для дочери Джона он не потерпел бы этого ни от какого мужчины — не позволил бы опозорить дочь своего названого отца, а с сиром Джоном можно было за это не тревожиться.       — Приготовьте Тронный Зал, сир Барристан. Полагаю, вам нужно уведомить королеву.       — Ваша Милость, — произнёс Барристан с лёгким поклоном.       — Передайте Цареубийце, сир, чтобы проследил за сестрой и придержал её язык. Не потерплю ядовитых слов в адрес дочки Джона.       — Конечно, Ваша Милость.       Он дождался, пока рыцарь выйдет, и допил вино. Решимость, которой ему недоставало — за исключением того, что касалосьНеда, — вернулась, и он был рад этому. Роберт не ошибался, задуманное им было правильным, именно этого хотел бы Джон, и он гордился бы им — он в это верил. Поднявшись, Роберт пошёл готовиться к предстоящему дню и позаботиться о том, чтобы дочь Джона и сын Неда были встречены так, как того заслуживали.       Королевская Гавань, 298 год от З.Э.       Варис.       Он метался, выбитый из колеи, застигнутый врасплох, и это раздражало его чрезвычайно. Он никогда не считал такое возможным, а теперь был вынужден. Поэтому покинул Долину куда раньше, чем рассчитывал, поспешил обратно в Королевскую Гавань и немедленно взялся за дело — сам и с помощью своих пташек. Джон Аррен не проявлял никаких признаков болезни — был бодр и здоров, как человек вдвое моложе, и ему было ради чего жить. Но за несколько дней он угас, и Варис был не единственным, кто подозревал злой умысел, — его король думал так же.       Поэтому он поговорил с сиром Барристаном и сиром Джейме, как только смог. Они рассказали подробнее о смерти лорда Джона, и всё совпало с тем, что он уже знал. Отъезд Лизы Талли вызывал подозрения — и своей внезапностью, и самим фактом того, что она почла нужным уехать вообще. То, что она не осталась на поминальную службу в честь лорда Джона, не делало её похожей на убитую горем вдову.       После разговора с двумя рыцарями ему потребовалось куда больше времени, чем следовало, чтобы добраться до покоев Пицеля и найти его записи об осмотре тела лорда Джона. Читая их, Варис должен был признать: на первый взгляд они рассказывали историю человека, которого наконец настиг возраст. Однако в них были и пропуски, и ошибки, и недомолвки. Будь он человеком, доверяющим представлениям Пицеля, он списал бы их на это, но он знал правду о Великом мейстере, и слова в его журнале о работе с телом лорда Джона не вполне сходились.       Зная, что нужно сделать, и ненавидя саму эту мысль, Варис подстроил встречу с Мизинцем во время одного из его визитов в Красный Замок. Пришлось прятаться больше часа, почти два, чтобы их встреча выглядела случайной, а не запланированной, — хотя по правде он не был уверен, что тот не раскусил этот фарс. Но делать было нечего, и он растянул притворную улыбку, шагая навстречу мастеру над монетой.       — Лорд Варис.       — Лорд Бейлиш.       — Похоже, пока вас не было, многое произошло. Пожалуй, впервые я осведомлён о событиях лучше, чем вы, — поддел его Мизинец, и Варис посмотрел на него и хихикнул — эту игру они вели оба всегда.       — Прошу, просветите меня, милорд. Хотя я сомневаюсь, что хоть в каком-то вопросе ваши знания превосходят мои. Разве что в своевременности — или в понимании женского сердца вы превзошли бы меня, — сказал он, пока Мизинец тщетно пытался скрыть, что слова задели его.       — Его Милость был весьма раздражён леди Долины, весьма и весьма. Его горе было достойно созерцания, а её действия пришлись ему не по нраву.       — Ну полно, лорд Бейлиш, неужели вы не можете предложить большего? Мне не нужны мои пташки, чтобы узнать, что Его Милость горевал или что его разозлило отсутствие леди. Это поймёт слепой или дурак, а мы с вами не то и не другое.       — Справедливо, однако этим мои знания в данном вопросе и исчерпываются. Так что, пожалуй, вы сказали правду, говоря о себе, — снова поддел Мизинец, и Варис понял тогда: в этом случае тот наслаждался произносимой ложью.       — Тогда до созыва Малого Совета, — произнёс Варис с лёгким поклоном.       — Милорд, — сказал Мизинец и ушёл, оставив Вариса раздражённым и нисколько не продвинувшимся в своём расследовании.       Ещё четыре дня потребовалось ему, чтобы найти хоть что-то полезное, и даже тогда это касалось не столько причины смерти лорда Джона и того, была ли она естественной, сколько иных странных и озадачивающих событий вокруг неё. Сидя в своих покоях, Варис смотрел на донесения пташек и пытался выстроить в голове хронологию. Он надеялся разобраться в каждой из песенок, но боялся, что к приезду короля у него не будет истинных ответов.       — Лиза была потрясена планами относительно воспитания сына.       — Колемон был отправлен обратно в Долину.       — Болезнь была быстрой и внезапной.       — Осмотр Пицеля оставлял желать лучшего.       — Мизинец пребывал в отличном расположении духа.       — Королева не скорбит и злится из-за планов короля насчёт его преемника.       — Молодой лорд Роберт поссорился с матерью.       Он произносил слова вслух, и они казались ему понятными, но не приближали к истине. Ответ пришёл лишь несколько дней спустя, когда он получил весть, что королевский корабль был замечен в Черноводном Заливе.       Пусть он и не мог быть уверен, пусть у него не было доказательств и вряд ли они нашлись бы, — он думал, что знает, что произошло и почему. Пришло время рассказать королю кое-какую горькую правду о природе отношений леди Лизы и Мизинца и о том, кого он теперь считал истинным отцом Роберта Аррена. Пора сказать, что, по его убеждению, леди и её любовник стоят за смертью лорда Джона и что именно яд оборвал его жизнь. Но сначала нужно было добраться до Тронного Зала и оказаться там, когда ложный король с королевой будут приветствовать истинных.       Великие и благородные собрались поглазеть на зрелище. Помимо крови или свадьбы, они искали развлечений где придётся и готовы были взять их у скорбящей девушки и короля, обоих оплакивающих одного человека. Варис занял место напротив Мизинца, чтобы видеть и его, и появление сира Джона с леди в Тронном Зале. Роберт и Серсея появились мгновением позже и заняли места на Железном Троне и кресле рядом с ним. Сир Джейме, сир Барристан и остальные члены Королевской Гвардии присутствовали при этом.       Принц Джоффри стоял с полуухмылкой на лице. Жестокий мальчишка над чем-то потешался, и Варис гадал, хватит ли у него глупости открыть рот и навлечь на себя отцовский гнев в этот день. Принц Томмен и принцесса Мирцелла, в отличие от брата, выглядели так, словно понимали торжественность момента. Шум у дверей стал тем знаком, которого Варис ждал, и он устремил взгляд туда, выискивая своих короля и королеву. Сир Джон выглядел решительным и думал лишь о женщине рядом, тогда как леди Элейна, несмотря на скорбь, держалась достойно — принимая во внимание всё.       — Леди Элейна и сир Джон Аррен, — объявил герольд, и Тронный Зал умолк, когда они оба двинулись вперёд, чтобы встать перед королём.       Сир Артур и Сандор Клиган стояли твёрдо у них за спиной, и Варис был доволен, что ни один из них не выглядел встревоженным или взволнованным. Он заметил, как Меч Зари слегка кивнул сиру Барристану и сиру Джейме. Пока слова были невозможны, этим жестом приходилось ограничиваться. По Тронному Залу поползли шёпоты о выправке леди и о том, что она ждёт ребёнка, а затем воцарилась тишина, когда Роберт Баратеон поднял руку.       — Леди Элейна, сир Джон, хотелось бы встретить вас снова при иных обстоятельствах. Увы, причина вашего возвращения ко двору далека от радостной. От имени Её Милости и дома Баратеонов я приношу вам мои глубочайшие соболезнования, леди Элейна. Ваш отец был великим человеком, его будут помнить и оплакивать все, — сказал Роберт, и это был один из редких случаев, когда Варис слышал в его словах подлинно королевскую стать.       — Благодарю вас за соболезнования, Ваша Милость, и приношу свои в ответ. Никто в королевстве не сомневается в том, как высоко вы ценили моего отца и как высоко он ценил вас, Ваша Милость, — сказала леди Элейна, и эти слова вызвали улыбку на лице Роберта.       — Теперь, когда вы приехали, леди Элейна, мы объявим неделю траура. Проведём службу в Великой Септе, чтобы воздать вашему отцу должные почести.       — Благодарю вас, Ваша Милость, от всего сердца, — тихо произнесла Элейна Аррен.       — Сир Джон, ваш король велит вам выйти вперёд, — сказал Роберт, удивив всех и каждого.       — Ваша Милость.       — На колено, сир Джон, — произнёс Роберт, поднимаясь на ноги и кладя руку на плечо сиру Джону.       Варис посмотрел на леди Элейну, сира Артура, Сандора, королеву, сиров Барристана и Джейме — никто из них, казалось, не понимал, что задумал Роберт. Взглянув на Мизинца, он понял: тот знал — и это ему не нравилось. Учитывая произошедшее и то, что Варис теперь думал о Пересмешнике, он прекрасно понимал почему.       — Лорд Роберт Аррен пока ещё дитя, сир Джон, и я знаю, что отец желал ему в своё время учиться рядом с вами и сиром Уэймаром, но до той поры он не может быть моим Хранителем Востока, — произнёс Роберт под изумлённые вздохи зала. — Поэтому до его совершеннолетия, сир Джон Аррен, я нарекаю вас Хранителем Востока и Лордом-Защитником Долины.       — Я… я принимаю это с великим смирением, Ваша Милость, — сказал сир Джон, и Роберт сурово посмотрел на тех, кто не начал аплодировать, вынудив всех делать это с видимой охотой и воодушевлением.       — Хранитель Востока и Лорд-Защитник Долины! — слова Роберта разнеслись по залу, и Варис улыбнулся про себя, увидев лицо Мизинца и осознав, что именно только что сделал ложный король.       Все сомнения в верности Долины после гибели Джона Аррена теперь развеялись, и кое-какие из его худших опасений за судьбу Роберта Аррена немного улеглись. Одним движением Роберт Баратеон запечатал свой рок, и Варис подумал: не смеётся ли где-то в семи небесах Джон Аррен — громко и от всей души.