Глава 29. Ложная Война: Часть Вторая

      Солнечное Копьё / Водные Сады. 298 год п.З.       Джон Коннингтон.       Именно принцесса, а не король или принц, дала ему ключ к тому, чтобы привлечь на их сторону Оленну Тирелл и её дом. Дейенерис говорила с ним с глазу на глаз, и Джон слушал её, не в силах найти изъяна в её замыслах. Принцесса спешила дать ему понять, что не перечит воле племянника — просто не позволяет слепому пятну стать причиной провала переговоров. Джон был поражён её словами и бесконечно благодарен судьбе за то, что им удалось вовремя вывезти принцессу в безопасное место — как прежде и её брата.       — Мой племянник боится, что может уподобиться своему деду, лорд Джон, — сказала Дейенерис, пока они беседовали в саду особняка Иллирио.       — Он совсем не похож на вашего отца, принцесса, — заявил Джон.       — Нет, не похож, но я имею в виду не то, что вы думаете.       Джон взглянул на неё с любопытством и жестом предложил продолжать.       — И дед по матери, и мой отец, и мой собственный дед — все они имели одно общее, лорд Джон. Каждый из них решал судьбу браков своих детей, не спрашивая тех ни о чём.       — И Его Милость не желает уподобляться им?       — Дейерон не хочет, чтобы моя судьба повторила судьбу его матери, лорд Джон, или моей собственной. Но я теперь куда лучше понимаю, как устроен мир. Я знаю, что ради возвращения нашего трона и восстановления нашей семьи в её законных правах нужны жертвы.       — Его Милость не желал бы, чтобы вы стали одной из них, принцесса.       — Но и моя воля должна быть учтена, не правда ли? — спросила принцесса, глядя на него; Джон кивнул и продолжал слушать. — Дорн и Простор, лорд Джон. Нам необходимо привлечь обоих, и хотя поначалу я думала, что у меня будет выбор, теперь понимаю, что его нет.       Джон попытался возразить, но принцесса пресекла его доводы, не дав им прозвучать. Дейенерис говорила не о том, быть ей замужем или нет, — она говорила о том, за кого именно ей нужно выйти. Джон намеревался предоставить выбор Дорану или Оленне Тирелл, однако принцесса уже приняла это решение за них обоих. По сути, она сама делала свой выбор, и пока Дейенерис объясняла свои доводы, Джон поймал себя на лёгком восхищении тем, как она выросла с тех пор, как особняк Иллирио стал её домом.       — Принцесса для дома Тиреллов, лорд Джон. Я — для их наследника, а не Визерис — для их Золотой Розы.       — Что если они захотят другого, принцесса?       — Не захотят, если преподнести это должным образом...       Вот он и поступил так, как предложила принцесса. Джон преподнёс это и как лучшее для интересов дома Таргариенов, и как лучшее для дома Тиреллов. Слова Дейенерис о том, что Королева Шипов не удовлетворится ничем меньшим, чем долей правды, оказались бесценны на переговорах. Оленна смотрела ему прямо в глаза, пока он излагал своё предложение, и Джон был рад дать ей убедиться в своей искренности. Пусть и не в полной.       Он преподнёс дело так: принцесса, живущая в Хайгардене, куда предпочтительнее принца, который всегда будет отсутствовать. Как принц или принцесса крови не могут быть взяты в брак лишь ради имени и обещания поддержки. Лорд Уиллас — наследник Хайгардена, будущий Хранитель Юга — попросту предлагал куда больше, чем его сестра. Невзирая на то, что именно с партией этой самой сестры их предложение и соперничало.       Теперь же, когда вдали показалось Солнечное Копьё, Джон приготовился проделать то же самое с Принцем Дорна. Как и с Королевой Шипов, Дорану он предложит один и только один союз. Принц Визерис возьмёт в жёны принцессу Арианну. Роль консорта Дорна станет ценой, которую платит принц за согласие на этот брак, а принц крови — наградой, которую получит Доран. Одного этого будет мало — Джон это знал. Жадность и властолюбие Дорана уступали лишь тем же качествам человека, которого принц ненавидел больше всех. Принц Дорна и Лев Утёса Кастерли были куда более похожи, чем кто-либо из них готов был признать. Если понадобится, Джон добавит немного сладкого в эту сделку. Всё — по велению своего короля.       — Я знаю принца Дорана лишь по тому, что рассказывает о нём сир Эртур, Джон, — сказал Дейерон, пока они обсуждали предложения. Его король принял готовность тёти и дяди быть разменянными подобным образом — пусть и без особой охоты.       — Доран всегда жаждет большего, Ваша Милость. Элия — королева, Эйгон — король: даже этого не хватило бы, чтобы унять его желание поднять свой род ещё выше.       — Если бы мой брат выжил, моя сестра — чего бы он тогда добивался? — с любопытством спросил Дейерон.       — Быть может, его дочь на Железном Троне. Или же вашу руку или руку вашей сестры. А затем — будущего ребёнка от этого союза, объявленного королём или королевой.       — Стало быть, даже имея принца или принцессу, он стремился бы к большему?       — Думаю, да, Ваша Милость.       Король вздохнул и кивнул, тем самым позволив Джону предложить в будущем руку ещё не рождённого ребёнка. Джон надеялся, что до этого не дойдёт, однако в глубине души боялся, что именно так и случится.       Зная теперь, что ребёнок родился и оказался здоровым мальчиком, Джон был почти уверен: Доран не только добьётся договорённости об этом союзе, но и постарается поскорее воплотить его в жизнь. И когда корабль пришвартовался и Джон собрал свои вещи, он приготовился к встрече с человеком, которого не жаловал. К встрече, способной, как он понимал, решить исход грядущей войны.       Джон прошёл через Теневой Город в сопровождении стражи, которая держалась рядом и была настороже, пока они не добрались до ворот дворца. Передав записку стражнику, остановившему их, Джон остался ждать под утренним солнцем — около часа, а то и дольше. В конце концов его провели внутрь, и лишь когда ему предложили право гостя, он сложил оружие. После этого его проводили в просторный зал, тогда как охране предложили место, где можно умыться и привести себя в порядок. Спустя то, что показалось ещё одним часом ожидания, к нему наконец вошла принцесса Арианна. Джон, однако, встретил её куда радушнее, чем она его.       Принцесса стала красавицей — а ведь когда-то этого совсем нельзя было сказать о ней. Он видел её лишь девочкой, однако Джон помнил, насколько невзрачной она ему тогда показалась. Отнюдь не дурнушка, но далеко не то зрелище, которое она представляла теперь для тех, кто замечал подобное. Смуглая, темноволосая, с тёмными глазами, принцесса была пышнотела и, несмотря на невысокий рост, производила яркое впечатление. Джон изо всех сил старался смотреть на неё глазами принца Визериса и, хоть это ему не давалось, всё же мог представить, как могут выглядеть дети от этого союза. Валирия и Ройнар в полном и лучшем слиянии обеих культур. В голове у Джона всплывал образ маленькой темноволосой принцессы, которая, доживи она до зрелых лет, стала бы Отрадой Королевства. Одинокая слеза покатилась по его щеке, когда он подумал о судьбе принцессы Рейенис.       — Милорд? — обеспокоенно спросила принцесса Арианна. Первые настоящие слова за всё это время, и единственный миг, когда её выражение изменилось.       — Простите меня, принцесса. Я невольно думаю о вашей тёте и кузине...       — Вам не за что просить прощения, милорд. Я тоже пролила немало слёз, думая об их судьбах.       Они говорили об общем. Арианна не могла дать Джону то, зачем он приехал, — Доран и Оберин оба находились в Водных Садах. Поблагодарив принцессу за предложение переночевать в Старом дворце и отклонив его, Джон простился с ней. Вместе с охраной он поскакал во весь опор к Водным Садам. Холодного воздуха пустынной ночи они желали избежать — и, слава богам, им это удалось. Ночи же, в которую их лишь приняли бы к сведению и не более, — такого себе позволить было нельзя. Потому лишь на следующее утро Джону удалось встретиться с Дораном и Оберином Мартеллом.       С первого же мгновения, усевшись, он заметил, что один из братьев смотрит на него куда благосклоннее другого. Оберин, похоже, с нетерпением ждал его слов, тогда как Доран, казалось, был бы рад видеть его подальше. Собравшись с мыслями, Джон задался вопросом: знают ли они о том, сколько сторонников удалось привлечь Дейерону? Стоит ли слегка приукрасить или лучше говорить правду? В конце концов он решил говорить достаточно правды, чтобы любой пробел выглядел как незнание, а не намеренная ложь с его стороны.       — Пришло время, принц Доран. Война, которую все мы знали неизбежной, вот-вот разразится. Я прибыл от имени своего короля, чтобы заручиться дорнийскими копьями в этой войне. Предложить справедливость и возмездие, которых жаждет моё собственное сердце — и, уверен, жаждут ваше, и вашего брата, и вашего дома, и всего Дорна.       Доран смотрел на него взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть. Этот человек был и оставался змеёй в траве, и Джон не жаловал его при тех немногих встречах, что им доводилось иметь. Оберин придвинулся к краю сиденья и, казалось, ждал лишь слова, чтобы действовать. Джон готов был поспорить: скажи ему это слово — и Красный Змей соберёт дорнийское войско и выступит в поход раньше, чем он и Дружина Морского Змея отплывут из Лората. Но прежде Доран возьмёт своё и, пожалуй, запросит даже больше.       — Справедливость, возмездие — оба достойные цели, и вы говорите правду, лорд Коннингтон. Моё сердце, сердце моего брата, сердце Дорна — все мы жаждем этого, как иссохший в зной жаждет воды, — начал Доран. Джон не питал иллюзий, что тот уже сказал всё. — Однако союзы — это не только желания, не так ли? — Вопрос был риторическим, и Джон не стал на него отвечать. — Есть ещё и нужды. Нашего дома, нашей страны. Долги, что причитаются нам, но так и не были уплачены. То, о чём вы просите, — не простое дело. Хотел бы я, чтобы всё было иначе.       Джон видел, что Оберин смотрит на брата почти умоляюще, — впрочем, Доран не обращал на него ни малейшего внимания. Взгляд Принца Дорна был прикован к глазам Джона, и следующие его слова откроют настоящий торг, ради которого он сюда и прибыл.       — Чего же вы желаете, принц Доран? С какой просьбой вы обратитесь к моему королю в обмен на поддержку?       Несколько мгновений царила тишина; наконец Доран молча кивнул огромному норвосскому стражнику, и тот подал ему запечатанное письмо. На печатях Джон увидел Солнце и Копьё дома Мартеллов и Трёхголового Дракона дома Таргариенов. Принц кивнул, и Джон шагнул вперёд, взяв письмо из протянутой руки. Сломав печать, он прочёл написанное, с трудом сдержав вздох. Он понимал теперь, что убедить Дорана будет ещё труднее. Принц сочтёт его предложение оскорблением: ему обещали два брака, а Джон может предложить лишь один.       — Это соглашение не имеет силы, принц Доран. Его подписал не глава дома, а к тому же — без полного знания истинного порядка наследования. Сир Уиллем был добрым и верным человеком, но он не был ни Десницей короля, ни лорд-командующим Королевской Гвардии. Опекуном принца и принцессы он был, но наставник по оружию — вот высшая должность, которой он достиг при их отце, — твёрдо произнёс Джон.       — И всё же я намерен добиться его исполнения, — заявил Доран.       — Мой король не знал об этом соглашении и не в состоянии его выполнить, принц Доран. Дорнийские копья многое значат, и Его Милость больше всего желает, чтобы Дорн и его принцы получили ту справедливость и то возмездие, к которым стремится сам. Однако нужны и другие союзники, и они тоже рассчитывают на свою долю.       — Он уже предлагал другие помолвки? — спросил Оберин, и Джон кивнул.       — Одну, принц Оберин. И вот я здесь, чтобы предложить ещё одну. Принц для принцессы, принц Доран. Принц Визерис возьмёт в жёны вашу дочь и станет консортом Дорна. Это и некоторые другие условия, которые мы можем обсудить сейчас или позже, — единственное предложение, с которым я к вам прибыл.       — Мне обещали двоих, а вы даёте одного. Мне обещали короля, а вы предлагаете принца. Такова цена, которую ваш король ставит на дорнийские копья, лорд Коннингтон? — В голосе Дорана слышался гнев, и всё же ни настоящей ярости, ни искренности в этих словах Джон не уловил.       — Дорн выиграет, если мой король взойдёт на Железный Трон, принц Доран. Много ли он выиграет, если отпрыск Тайвина Ланнистера наденет корону, которой сам Тайвин будет управлять? Где же справедливость в том, что человек, приказавший убить вашу сестру, племянницу и племянника, получит всё, чего желает его сердце?       Эти слова задели Оберина куда больше, чем Дорана; Доран же попросту закрыл встречу, и Джон так и не понял, отвергнуто его предложение или принято. Он понимал, что не может уехать без определённого ответа, и в последующие два дня, пожалуй, изрядно злоупотреблял гостеприимством хозяев. Хотя никто прямо не приказывал ему уходить и даже не намекал на это.       На вторую ночь после злополучной встречи к нему пришёл Оберин. Джон стоял на балконе, наслаждаясь прохладой ветерка, тогда как в покоях Водных Садов шёл очередной дорнийский пир. Шагов принца он не услышал. Красный Змей мог бы легко покончить с ним, если бы пожелал, — настолько неподдельным было удивление Джона, когда рядом прозвучал голос.       — Мой брат не дурак, Джон, — сказал Оберин, и Джон кивнул. Лишь глупец назвал бы Дорана дураком — а Джон глупцом не был. — Он одумается, и дорнийские копья выступят за возмездие и справедливость.       — Но чем дольше он медлит, тем дальше может оказаться и то и другое, Оберин.       — Вы думаете, война придёт раньше, чем вы рассчитываете?       — Думаю, боги играют нами по своей прихоти, Оберин. Им в радость рушить все наши тщательно выстроенные планы. — Джон засмеялся горьким смехом. — Не будь этого, ваша сестра была бы жива по сей день, а мой принц уже носил бы корону.       Больше Оберин ничего не сказал и ушёл, оставив его одного. Когда Джон наконец уснул, ночь оказалась беспокойной: он метался и ворочался, и снились ему давно минувшие дни. Битва у Колоколен, последняя встреча с Рейегаром и схватка на Трезубце, которой он не видел и в которой не участвовал. Всё это прошло перед ним во сне, и проснулся он следующим утром со страхом в сердце. Не дай принц Доран ответа так быстро тем утром — Джон уехал бы, не дожидаясь. Дорнийские копья или нет — Дружину Морского Змея нужно было готовить, и война, он знал, была близко.       Однако Доран всё же дал ответ. Дорнийские копья выступят в поход. Принц добивался помолвки между нерождённым ребёнком Дейерона и Элейны и одним из детей Визериса и Арианны, однако Джону удалось добиться лишь того, чтобы тот согласился на возможность подобного союза. Вот чего Джону не удалось предотвратить — так это скорости предстоящей свадьбы. Принц Визерис должен был отправиться в Дорн до начала войны, а его свадьба с принцессой Арианной — состояться в течение месяца. Никто из них не знал, что к тому времени, как Джон отплывёт в Лорат, война по сути уже начнётся.       Винтерфелл. 298 год п.З.       Нед Старк.       Ворона ждали неизбежно. Как ни страшились её. Читая послание, Нед думал лишь о вороне из Королевской Гавани, что много лет назад дал начало мятежу. Тот — как, без сомнения, скоро прилетит и ещё один — призывал к его голове. Нынешний же был просто от племянника, с призывом поднять знамёна и готовиться к походу.       На то, чтобы написать их все, у него ушёл почти целый день. Кэт пришла к нему в солярий, и Неду пришлось уделить жене несколько минут, чтобы унять её тревоги и сомнения. А затем — как он и всегда знал — Кэт явила такую решимость, перед которой его собственная меркла. Жена сама написала ворона отцу и брату, и Нед едва не засмеялся: вместо тех, что предназначались лордам Севера, первым улетел именно этот.       Когда ворон из Королевской Гавани всё же прилетел, Нед содрогнулся, читая слова на свитке. Он почти воочию видел гнев Роберта, диктующего их, и прекрасно понимал: получи его бывший брат по выбору такую возможность — он непременно претворит их в жизнь. Это лишь делало необходимость скорее готовиться и выступить ещё более неотложной. Что и привело к ссоре с женой, когда пришлось сказать ей, что Робб тоже идёт в поход и Брану предстоит остаться Старком в Винтерфелле.       — Он ещё мальчик, Нед.       — Он взрослый мужчина, Кэт. Будущий Хранитель Севера и лорд Винтерфелла. Если он не пойдёт в поход, ему никогда не стать вождём. Или ты думаешь, что Русе Болтон, Большой Джон Амбер или Рикард Карстарк не возьмут своих наследников с собой?       — Война, Нед, это тебе не прогулка по чёртовому Волчьему Лесу. Ты говоришь о том, чтобы отвести нашего сына на войну.       — Да, это так. Я смогу немного защитить его. Проследить, чтобы он не бросился в какую-нибудь глупую авантюру. Но он должен быть рядом со мной на виду у всех, Кэт — иначе ему будет слишком стыдно.       Робб же, напротив, был слишком воодушевлён этой мыслью, и потому, когда вороны были отправлены и знамёна призваны, Нед велел сыну присоединиться к нему в богороще. В час волка они оба направились туда. Оба молчали, и лишь звук их шагов да шагов Серого Ветра нарушал тишину. Когда они достигли чардрева, Нед велел сыну сесть и приготовился поведать ему горькую правду о том, как на самом деле ведутся войны.       — Там мало чести, Робб. Мало славы — по правде говоря, — сказал Нед со вздохом, зная, что сказания рассказывают иное. — Сколько бы ты ни верил в обратное. Сколько бы ни смотрел на битвы и ни думал о них как о великих деяниях — нет ничего бессмысленнее потерь, которые они несут. Будь то люди, которых ты знаешь и называешь друзьями. Твои родичи. Или же невинность, которую настоящая битва неизбежно у тебя отнимет.       — Отец?       — Люди теряют руки и ноги, Робб. Они калечатся, их раны гноятся. Умирающие уходят быстро лишь если им повезёт; большинство же мучается и кричит от боли. Когда это люди, которых ты ведёшь, люди, которых, может быть, знал всю жизнь... нет ничего хуже. Разве что если это твои родичи.       — Вот почему ты не говоришь о битвах, отец?       — Да, — ответил Нед. — Но есть кое-что не лучше, с чем тебе тоже придётся столкнуться, сын. — Он посмотрел на сына, и Робб взглянул на него с любопытством. — Отнять жизнь у человека — это непросто. И я бы не желал, чтобы ты узнал это ещё долгие годы.       Несколько мгновений они сидели молча. Нед был рад ветерку, шелестевшему в листве, и лунному свету, падавшему на них обоих. Глядя на лицо сына, он видел, что Робб принял его слова близко к сердцу, и теперь приготовился преподать ему тот единственный урок, который тому действительно нужно было усвоить.       — Твоя жизнь, сын, — произнёс Нед, и голос его, казалось, звенел в ночной тиши. — Единственное, что тебе нужно взять из битвы, — это твоя жизнь. Запомни это и запомни хорошо. Не слава, не известность, не чувство свершения. Пусть другие слагают предания и произносят речи — ты выйди из битвы живым, сын. Сделаешь это — и я буду горд тобой так, как ты только мечтаешь.       — Буду, отец.       — Хорошо. А теперь вознесём молитвы богам и пойдём спать. До похода предстоит много дел.       Знаменосцы прибывали в течение следующих нескольких недель. Каждый из них получил ворона, провозгласившего его и его семью изменниками короны. В иное время и в иной день Нед опасался бы, что Русе Болтон захочет воспользоваться случаем, представившимся в подобных обстоятельствах. Но Пиявий Лорд прибыл раньше всех и явился в его солярий, чтобы заявить о своей верности и верности своего дома. По всей видимости, узы брака, связавшие их, принесли ему преданность дома Болтонов.       Большой Джон Амбер кивнул ему. Рикард Карстарк смотрел хмуро — так же, как и Родрик Рисвелл с Барбри Дастин. Правду о мятеже и его причинах теперь нужно было объяснить в полной мере. Появление Хоуленда воодушевило его и стало потрясением почти для каждого из присутствующих. Никто из них толком не видел Владыку Болот уже много лет, и, насколько знал Нед, тот не покидал Перешейка со времён самого мятежа.       Они угощали гостей, давали им обустроиться, и лишь когда все собрались, Нед приготовился говорить о правде, которую когда-то думал, что не произнесёт вслух. Он черпал утешение в воронах, полученных от племянника. Долина поднялась за него целиком — именно так, как Джон Аррен замышлял все эти годы. Даже без него самого, направлявшего решения других, действия племянника довели дело до конца. Поместить Джона в Рунном Камне и позволить всем узнать его — это сделало то, чего одно лишь имя сделать не могло. Теперь пришла очередь Неда исполнить свою часть обещания, данного сестре и её сыну.       — Нет сомнений, что все вы получили ворона из Королевской Гавани вместе с тем, что пришёл от меня? — громко произнёс Нед. Шум в Большом Зале стих, как только он заговорил.       — Да.       — Мы получили.       — Нас называют там сторонниками Дракона, Нед.       — Твоего сына называют не тем, кем мы все его считали.       Нед позволил вопросам звучать, голосам — подниматься ещё немного, а затем поднял руку, и Большой Зал смолк. Уважали ли его как своего господина или просто хотели знать правду — ему было всё равно.       — Пришло время говорить о давно скрытых истинах, лорды и леди. О повести, которую мне давно предстояло поведать и которую я, будь моя воля, унёс бы с собой в могилу, — честно сказал он: чем больше он думал об этом, тем яснее понимал, что не случись события, вышедшие за пределы его воли, он никогда бы не открыл Джону правду. — После того как я снял осаду Штормового Предела, я ехал с шестью верными людьми. Нашей целью была башня в Дорне, где, как мы все верили, держали в плену мою сестру. Когда мы прибыли, то обнаружили трёх рыцарей Королевской Гвардии, охранявших ту башню, и никакие слова поначалу не могли предотвратить схватки.       По всему Большому Залу каждый взгляд был обращён на него — ни мужчина, ни женщина не отрывали глаз от того, что он говорил. О самой схватке Нед поведал немного — по крайней мере о том, чего они не знали, — до самого её конца. Правда о его поединке с Эртуром Дейном наконец прозвучала, и она разительно отличалась от той истории, которую они оба с рыцарем позволили людям принять за правду. В той говорилось, что его связь с Эшарой сдержала меч Эртура, а в этой — что всё дело было в Хоуленде Риде и в словах, которые тот произнёс. Хотя Нед и не повторил этих слов.       — Вместе мы вошли в башню и нашли сестру, лежавшую на кровати в крови, младенца в колыбели и правду, которая — знай мы её раньше — возможно, сохранила бы жизнь куда большему числу добрых людей Севера, — произнёс он, глядя на Барбри Дастин и её отца, на Галбарта и Робетта Гловеров, на сира Родрика и Джори Касселей и наконец — на Большого Ведро Вулла и людей горных кланов. — Лорд Рид, без сомнения, назовёт меня лжецом, если я скажу неправду, но о сестре скажу лишь вот что. Лианна умирала, лорды и леди. Конец её был близок, и хотя она говорила правду о себе и принце, у неё оставались другие слова, которые нужно было произнести в последние минуты.       Сколько бы времени это ни заняло, Нед говорил об обещании, данном сестре. О клятве, которую дал ей о безопасности её сына, и о том, как после этого наблюдал, как она прощается с ребёнком и испускает последний вздох. Он не замечал слёз, катившихся по щекам, и если бы Кэт не протянула ему носовой платок, просто позволил бы им течь. Вместо этого он взял минуту, чтобы вытереть глаза, и поблагодарил её, возвращая платок. Жена смотрела на него с тревогой, и Нед постарался дать ей понять, что с ним всё хорошо.       Затем он заговорил о клятве Эртура. О том, что Меч Зари согласился бы назвать Дейерона бастардом ради его безопасности, однако не мог позволить себе отречься от правды о том, кто тот есть. Нед объяснил, как они спорили и как в конце концов лишь договорившись позволить Дейерону самому решить свою судьбу, им удалось прийти к взаимопониманию. Затем — Королевская Гавань, узнавший правду Джон Аррен. Планы Десницы. Планы, укреплявшиеся годами и теперь ставшие причиной надвигающейся войны. Когда он закончил, занял своё место и стал ждать. Лорд Родрик Рисвелл поднялся первым, призывая отступить.       — Мне нет дела до лжи, лорд Старк. Нет дела и до вашего племянника. Это не та война, в которой, по моему убеждению, должен участвовать Север, и не та, в которой я хочу участвовать.       — И я тоже, — сказала Барбри Дастин, и лишь то, что следом поднялся Русе Болтон, не дало залу взорваться шумом — всем пришлось унять голоса, только чтобы расслышать слова Лорда-Пиявки.       — Некоторая ложь необходима, лорды и леди. Ложь ради защиты родича — даже боги не назовут это злодеянием, — тихо начал Русе, и все смотрели на него. — Я встречался с этим юношей, как и многие из нас. Есть ли среди нас хоть кто-то, кто видит в нём сына деда? — спросил он в тишине. — Кто считает его меньшим Волком, чем прежде?       Нед оглядел зал и с удовлетворением увидел, что, похоже, никто так не думает. Настолько, что с нетерпением ждал следующих слов Русе.       — Мне нет дела до Роберта Баратеона — я не знаю этого человека, и ни разу он не сделал ничего, что помогло бы моему дому расти. Джон Сноу… Дейерон Таргариен — я не настолько глуп, чтобы не понимать: именно из-за него поднимается Север, именно потому что он — дракон, та сталь и оружие, которыми так гордятся мои люди, называются их собственными. Мой сын называет его добрым и верным другом. Будь Домерик здесь сегодня, он сказал бы мне, что едет на войну рядом со своим королём, и никакие мои слова не изменили бы его решения. Я еду за своим сыном, лорды и леди. Дом Болтонов выступает вместе с домом Старков, чтобы короновать Северного Короля.       После того как Русе сел, взял слово Виман, затем Мейдж, Хоуленд, а потом Рикард Карстарк. Наконец в своей неподражаемой манере заговорил Большой Джон. Джон Амбер напомнил, что не выступить в поход — значит либо отдать каждого Старка до единого Роберту Баратеону и Тайвину Ланнистеру, либо приготовиться сражаться с их армиями, когда те придут на Север.       — Мои предки прикончили бы меня прямо здесь, позволь я Львам и Оленям разгуливать по Северу. Говорю — идём и убьём этих ублюдков до того, как они явились сами. Намочим клинки в крови южан и увидим, как коронуют короля, которого мы все можем назвать своим. Северного Короля.       Даже Барбри с отцом в итоге согласились. Впрочем, Неду нужно было поговорить с ними обоими позже, и леди попросила о встрече с его племянником в будущем — чтобы решить, стоил ли потери её мужа тот король, которого они собирались короновать, или так она сказала.       В течение недели они выступили в поход. По дороге к ним должны были присоединяться другие отряды, и Нед вёл армию с Большим Джоном и Мейдж Мормонт по бокам. В Винтерфелле он оставил достойный гарнизон, у Заставы — и того больше. Попрощался с женой и детьми и пообещал вернуться как можно скорее. Отъезжая на коне, Нед почувствовал, как подступают тревоги. Если боги будут милостивы, ему не придётся встретиться с Робертом лицом к лицу на открытом поле. Но когда они вообще были милостивы на войне?       — За Лианну, — тихо произнёс он, глядя только вперёд и думая лишь о грядущих битвах.       Мир реагирует. 298 г. З.Э.       Рогов Холм.       Рендилл Тарли.       Эти люди были дураками. Разбойники, возомнившие, что он когда-либо позволит им безнаказанно бесчинствовать на своих землях. Когда он с людьми настиг их, те даже взмолились отправить их на Стену. Как будто Рендилл когда-нибудь рассмотрел бы подобное после того, что они натворили. Поэтому он вынес им приговор — петлю и виселицу, а тела оставил в назидание всем, кто окажется достаточно глуп, чтобы поступить так же. Затем они с людьми поехали обратно в Рогов Холм, довольные хорошо сделанным делом.       Скажи кто-нибудь ему тогда, что убитые разбойники вскоре станут далёким воспоминанием, Рендилл назвал бы этого человека дураком. Но не успел он добраться до Рогова Холма, как уже сидел в своём солярии, читая два свитка, вытеснивших из головы все прочие мысли. Первый был от короля, которому он преклонил колено без особого желания. Второй — от короля и дома, которые Рендилл считал давно мёртвыми.       Поздоровавшись с женой и поговорив с сыном и наследником, Рендилл выслушал рассказ Дикона о прибытии воронов. Он поспешил в солярий, бросив мысли о горячей ванне и угощении, — так ему не терпелось убедиться, правда ли это. Правда ли, что на одном из свитков стоит печать с гербом дома, считавшегося мёртвым. Сердце у него забилось сильнее, когда он снова увидел Трёхглавого Дракона. Однако сначала прочитал другой свиток. Рыкающий Лев — не тот герб, который Рендиллу нравилось держать в руках.       Лорду Рогова Холма.       Ваш король повелевает вам собрать знамёна, лорд Тарли. Собрать их и выступить, чтобы присоединиться к королевскому войску у Штормового Предела. Там следует выступить в поход и раз и навсегда подавить мятежных изменников. Промедление или пренебрежение сим приказом повлечёт за собой объявление вашего дома изменническим и лишение вашей линии прав и владений. Выступайте и выступайте незамедлительно, лорд Тарли, — того требует ваш король.       Тайвин Ланнистер, Десница короля.       Скривившись, Рендилл швырнул свиток на стол и взял другой. Пальцы с трудом сдерживали нетерпение, пока он взламывал печать и разворачивал содержимое.       Моим верным лордам Простора,       Пришло время открыть истину, лорды. Истину, скрытую ради моей собственной безопасности. Слишком долго мне приходилось скрывать в этом мире, кто я есть на самом деле. Жить под именем, которое не моё. Сегодня я наконец могу назвать себя именем, которым нарекли меня мать и отец.       Я не сир Джон Сноу, не сир Джон Аррен и не сын Неда Старка и Эшары Дейн. Моё имя — Дейерон Таргариен, лорды. Законнорождённый сын принца Рейегара Таргариена и его второй жены, Лианны Старк. Я — наследник отца. Законный король Семи Королевств, и пришло время вернуть то, что было похищено у моей семьи. Тем, кто поддерживал мою семью и называл себя добрым и верным, говорю лишь вот что: поднимайтесь, лорды, собирайте знамёна — война уже здесь. Вместе с союзниками я призываю вас выступить в поход и знайте: я иду с вами. Мы поднимаемся за правое и доброе дело, лорды. С правдой на нашей стороне. Во имя будущего, похищенного у моего отца, матери, брата, сестры и их матери, — во имя того, чтобы наконец отомстить за их потери. С Пламенем и Кровью мы поднимаемся, верные лорды Простора.       Дейерон Таргариен, Король андалов, ройнаров и Первых Людей, Повелитель Семи Королевств, Защитник Государства.       Рендилл обдумывал прочитанное, когда прилетел следующий ворон. С гербом, которому у него было мало уважения. Впрочем, он всё равно вскрыл его и прочитал слова Роз. Их сюзерен тоже призывал их подняться — явиться в Хайгарден и там объявить о верности законному королю. Вот только нигде в свитке не говорилось, которому именно.       Барабаня пальцами по столу, Рендилл копался в памяти, припоминая всё, что знал о сире Джоне Сноу, ныне именующем себя Дейероном Таргариеном. Вскоре на губах его появилась лёгкая улыбка, и он поднялся на ноги. Юноша был настоящим воином, человеком, умудрившимся произвести впечатление даже на него, несмотря на незаконнорождённость. Хотя незаконнорождённым он и не был, — с усмешкой подумал Рендилл. Позвав сына и наследника, он принялся обдумывать слова, которые скажет Мейсу Тиреллу по прибытии в Хайгарден. Довольный и уверенный в том, что если этот толстый болван снова будет мешкать, если выберет не ту сторону, то Рендилл с домом Тарли — нет.       Они выступили в течение недели. Свои вороны уже полетели к Матису Ровану, лорду Эшфорду и другим, кого он считал добрыми и верными людьми. Впрочем, Рендилл не думал, что им нужно читать его слова, чтобы понять его мысли. И всё же пусть ни у кого не будет сомнений: что бы Розы ни решили, у законного короля есть верные люди, готовые пойти против своего сюзерена, если понадобится. Что до Роберта Баратеона и Тайвина Ланнистера — пусть вспомнят Эшфорд, думал Рендилл, пусть вспомнят и снова убоятся Охотника.       Риверран. 298 г. З.Э.       Эдмар Талли.       День начинался как обычный — до тех пор, пока всё не изменилось разом. Миг назад Эдмар сидел над скучными неинтересными счётами, и вдруг уже смотрел на мейстера Вимана, недоумевая, зачем тот прервал его так резко. Мейстер молча указал на свиток в своей руке, и Эдмар не понимал, что в вороньем послании могло так его встревожить. Даже увидев печать с Львом, он не нашёл ответа. Поэтому торопливо сломал печать и прочитал.       Несколько мгновений спустя он уже спешил в покои отца. Рука его дрожала, когда перед ним во всей полноте открылось положение, в котором они теперь оказались. Война была не просто неизбежна — она почти стояла у самого порога, а Эдмар не знал, на чьей стороне воевать, если вообще воевать. Даже слова его дома не давали никакой ясности, и потому он как никогда нуждался в отцовском совете.       Войдя в комнату, он с облегчением увидел, что отец бодрствует и, судя по всему, в ясном уме. Бывали дни, когда он не был ни тем ни другим. Подойдя к постели, Эдмар протянул ему свиток и налил воды обоим. Затем сел и стал ждать, когда отец выскажется. Это заняло куда больше времени, чем хотелось бы, и Эдмара обеспокоило было, что что-то не так, — пока не выяснилось, что отец просто взвешивает каждый возможный исход.       — Он называет Север изменниками. Велит нам собрать знамёна и присоединиться к его войску, чтобы покарать наших родичей. И при этом сулит нам то, чему я не поверил бы, даже если бы это было написано не рукой Тайвина Ланнистера, — сказал отец, и Эдмар кивнул.       Нед Старк лишается головы. Его сын получает титул Хранителя Севера — но лишь в обмен на первое. Эдмар прочитал это и, как ни встревожили его эти слова, куда больше смутило то, что говорилось о Джоне Сноу, Элейне Аррен и их ребёнке. Потому как, сколько он ни думал, Эдмар никак не мог понять, почему свиток требовал их смерти и объявлял изменниками тех, кто даст им кров или убежище. Казалось, однако, что даже в ослабленном состоянии отцовский ум работал по-прежнему чётко, и вскоре тот нашёл ответ, который самому Эдмару не давался.       — Это дитя Волчицы, — произнёс отец, хотя Эдмар поначалу не расслышал. — Щенок Рейегара.       — Отец?       — Это единственное, что имеет смысл, Эдмар.       Сидя у отцовской постели и глядя, как горят его глаза и как он вдруг сделался собранным и внимательным, Эдмар был поражён этой переменой. Мысли у него, казалось, неслись со стремительностью тысячи миль в час, и всякий раз, когда Эдмар собирался что-то спросить, отец поднимал руку. Что бы он там ни обдумывал, он ещё не закончил. Поэтому Эдмар сидел, пил воду и ждал.       — Слова твоей сестры о мальчике, — произнёс отец, и Эдмар на миг задумался, что говорила Лиза, но быстро понял: отец имел в виду не её, а Кэт.       — Лиза говорила…       — Кэт, Эдмар. Мне нет дела до глупостей, которые изрекает Лиза. Что говорила Кэт о мальчике?       Слов было немного. Сестра лишь написала, что он оказался не таким, каким она его себе представляла, и что у Робба и остальных её детей есть настоящий брат в Джоне Сноу. Лиза, он знал, отзывалась совершенно иначе — называя юношу именно тем, чего они с отцом опасались. Но как и отец, Эдмар мало ценил слова, исходившие от Лизы. Вспомнив кое-что, сказанное двоюродным дедом о юноше, он заговорил об этом и увидел, как отец улыбнулся словам своего брата.       — Старый Козёл по-прежнему умеет отличить истинного воина от турнирного рыцаря, — сказал отец с усмешкой, перешедшей в приступ кашля. Эдмар быстро подал ему воды и с облегчением увидел, что тот быстро оправился. — Нам нужно всё обдумать, Эдмар. Пока отдохну, но нам нужно всё обдумать.       Оставив отца одного, Эдмар провёл остаток дня в хлопотах. Отец проспал до следующего утра, и к тому времени у Эдмара был ещё один свиток. На нём стояла печать с Волком Винтерфелла, а написан он был рукой сестры. В нём говорилось о заговоре с целью посадить на Железный Трон другого короля. Им предлагалось присоединить своё знамя к Трёхглавому Дракону и напоминалось, что Речные Земли уже раскалывались однажды. Но именно предупреждение, которое оно содержало, и задело Эдмара, и по-настоящему пришлось ему по душе. Как и отцу, прочитавшему письмо самому.       — Клянусь богами, она хорошо усвоила уроки, — с гордостью произнёс отец.       — Отец?       — То, что пишет твоя сестра, — правда, Эдмар. Перед нами лишь два пути, и оба ведут к войне.       — Мы могли бы остаться в стороне, отец. Не двигать людей и не поддерживать никого, — сказал он, но отец покачал головой.       — И победитель просто примет то, что мы бросили свой долг как сюзерены Речных Земель? Наши знаменосцы примут? Нет, сын, мы воюем — и воюем на правильной стороне.       — На какой же?       — На стороне семьи, Эдмар. Именно наши слова должны вести нас сегодня. Муж Кэт и его сын и наследник выступают в поход. Твой племянник и зять. Она пишет, что молодой Роберт объявил себя за сестру и зятя, и без сомнения тоже идёт на войну. Взять оружие против них было бы сродни убийству родича. Нет, сначала — семья.       — А Долг? Честь?       — Долг — перед кем? Перед королём, которому мы присягали, или перед королём, чьё право первородства превосходит право Роберта? Перед домом, к которому мы примкнули, потому что нам это было выгодно, или перед тем, что возвысил нас триста лет назад? Что до чести — только победители решают, что достойно, а что нет.       Он хотел возразить, хотел поднять вопросы, которые казались ему важными, но не мог. Почувствовав его колебания, отец заговорил о том, что стояло за словами Кэт. О том, что если Дракон победит, а они его не поддержали, то даже то, что он назовёт её своей тётей, не поможет им сохранить своё положение. За грехи прошлого нужно было заплатить — или так говорил отец.       Когда отец завёл речь о том, как трудно было ему в своё время поднять Речные Земли за Роберта Баратеона, Эдмар слушал внимательно. Как и тогда, когда отец сказал, что для Эдмара сделать это было бы ещё труднее. Поначалу Эдмар понял эти слова не так.       — Наши лорды верны, никто не выказывал нежелания признать меня своим сюзереном, — в голосе Эдмара слышалась обида.       — Я не это имел в виду, сын. Никакого укора твоему руководству.       — Отец?       — У нас было правое дело, Эдмар. Безумный Король был именно таким, каким мы его изображали. То, что он сделал с Рикардом Старком, с Брандоном и остальными. Люди поднимались ради такого дела, и всё же…       — Не все поднялись за вас? — сказал он, и отец покачал головой.       — Не все, нет, — вздохнул отец. — А это… это не правое дело. Они говорят об убийстве, Эдмар. Об убийстве матери и ребёнка. Да, сначала убьют Дракона, но не питай иллюзий — та же участь ждёт Элейну Аррен и её дитя. Если этого мало, то вспомни ещё и вот о чём. — Отец снова закашлялся, и Эдмар быстро схватил кувшин с водой и наполнил кружку.       Прошло несколько мгновений, прежде чем отец собрался с силами. Кашель унялся, и Эдмар был удивлён теплотой улыбки, которую тот ему подарил.       — На чём я остановился… — это было не столько вопросом, сколько раздумьем вслух, и Эдмару не дали возможности ответить. Секундная пауза — и отец снова заговорил. — Этот Дракон не таков, как прежний, Эдмар. Джон Сноу — не новый Эйерис; если на кого он и похож, так на Рейегара. А поверь мне — люди хотели подняться за Рейегара даже тогда.       — Значит, за его сына поднимется ещё больше?       — Поднимется больше, и наши знаменосцы будут ждать от нас того же.       По воле отца Эдмар отослал воронов той же ночью. Собрал знамёна и послал в Винтерфелл и Рунный Камень весть о том, что дом Талли вновь встаёт за Драконов. Но когда он лёг спать, то не нашёл ни отдыха, ни покоя от тревожных мыслей, заполнивших голову. Война, которой он не желал, вот-вот должна была его захлестнуть, и Эдмар боялся, что она потребует от него куда больше, чем у него есть.       Королевская Гавань. 298 г. З.Э.       Сир Барристан Селми.       Лучшие замыслы мышей и людей — старая присказка сира Герольда, и никогда прежде Барристан не находил её столь уместной, как теперь. Слова его бывшего лорд-командующего вместе со словами короля первыми пришли на ум, когда прилетел ворон из Цитадели. Война, которую Дейерон считал неизбежной в случае, если его дитя унаследует облик Таргариенов, теперь и впрямь была у порога. Хотя отнюдь не только потому, что именно дитя обнаружило истинное происхождение его короля.       Когда Варис рассказал ему и Джейме о драконе, Барристан решил, что это шутка. Правда, Эртур упоминал, что Дейерон получил яйцо дракона от двоюродного деда у Стены. Однако даже Меч Зари не верил, что оно когда-нибудь вылупится. Сам же Барристан хорошо помнил, как Эйерис мечтал стать человеком, которому суждено увидеть нечто подобное. Как Рейегар нередко говорил о драконах с теплотой. И всё же, как и его собратья по Королевской Гвардии, ни тот, кто должен был стать королём, ни сам безумный король не верили, что это поистине возможно. Теперь же, казалось, оно не только возможно — они вновь жили в мире, где есть драконы. Это должно было бы принести радость, и тем не менее в сердце Барристана рождало лишь тревогу.       Едва весть разошлась, война была объявлена — почти что. Тайвин Ланнистер послал приказ на Запад собирать знамёна, и Штормовые Земли тоже поднялись. Это застало их врасплох, и Барристан мог лишь надеяться, что Дейерон, Эртур, Сандор и те, кто был при них, справлялись лучше, чем он, Джейме или Варис. Из троих же сильнее всего затронут оказался Белый Лев. Планы его побратима ещё только зарождались, а один из них уже был обречён на провал. Принц Джоффри не присоединится к ним, когда они покинут этот город. Вместо этого он выступит в поход с дедом и должен будет выглядеть сыном и наследником Роберта Баратеона. Так повелел король.       — Что он сделал? — спросил Барристан, не присутствовавший на той встрече.       — Отец хотел позаботиться о безопасности детей. Насчёт Мирцеллы и Томмена Роберт согласился, насчёт Джоффри — нет. Его сын и наследник должен быть на виду: вести войско, сражаться в войне за свою будущую корону. Так потребовал Толстый Олень. — В голосе Джейме явственно звучали раздражение и досада.       — Быть может, ещё не всё потеряно, Джейме. Роберт ещё не скоро выступит, у нас ещё есть…       — Отец настоял, чтобы Джоффри шёл с людьми Запада. Их воинам нелишне видеть во главе принца королевства. Роберт же, дурак что есть…       — Твой брат? Другие дети?       — Тирион будет исполнять обязанности Десницы вместо отца, — произнёс Джейме, повергнув Барристана в полное изумление. — На него и мою сестру возложат заботу о детях.       Прошло два дня с того разговора, а какого-либо плана по обеспечению безопасности детей, Тириона и Серсеи Ланнистер у них так и не появилось. С учётом истины об их происхождении Барристан беспокоился — возможно, не меньше Джейме, — что правду в конце концов придётся открыть. Если это случится, все четверо должны быть далеко от Королевской Гавани в тот час. И ещё дальше от ярости Роберта Баратеона, которая непременно последует.       С каждым днём час его собственного отбытия приближался. Роберт, быть может, думал, что Смелый пойдёт на войну рядом с ним, — но вскоре жестоко в этом ошибётся. Как было на Трезубце, Барристан вновь встанет плечом к плечу с Таргариеном. На сей раз — рядом с Эртуром Дейном, а значит, исход будет совсем иным.       Выйдя из Башни Белого Меча, Барристан проходил мимо людей, готовившихся к войне, и тех, кто не делал ровным счётом ничего подобного. То ли самонадеянность, то ли спесь Роберта Баратеона тому виной, но Красный Замок не укреплял обороны. Даже прибытие Станниса Баратеона с Драконьего Камня вместе с семьёй не сподвигло никого на приготовления. Олень на Троне думал лишь о войне, которую собирался воевать, и о тех, кого хотел видеть мёртвыми. А вот Дейерон, готов был поспорить Барристан, приложил все усилия, чтобы жена и сын оказались в безопасности.       — Лорд Варис, — окликнул он, заметив впереди Вариса.       — Сир Барристан, встреча начинается с минуты на минуту и весьма важна. — Таков был ответ мастера над шептунами на его приветствие. Лишних слов и без того хватало, но выражение лица евнуха говорило ещё красноречивее: это одно из последних совещаний перед выступлением армии.       Оставшийся путь до Палаты Малого Совета они прошли вместе. Барристан кивнул двум людям в белых плащах у дверей и с удовольствием отметил, что именно сир Арис теперь сменит его у поста, пока сир Борос идёт спать. Рыцарь из Старого Дуба куда больше подходил для белого плаща, чем его товарищ из Королевских Земель. Проводив Вариса в зал, Барристан велел Боросу идти отдыхать и занял своё место у дверей — слушая гневные голоса изнутри куда внимательнее, чем приглушённые слова сира Ариса рядом.       Насколько взбешён Роберт тем, что узнал, было слышно каждому, у кого есть уши. Даже массивные двойные двери из толстого дерева не могли заглушить его яростных криков. Прочие говорили куда тише, и Барристан едва разбирал, о чём они толкуют. Впрочем, раз Варис был внутри, обо всём важном он узнает до конца дня — самое позднее. В конце концов, по прошествии того, что казалось бесконечно долгим временем, встреча завершилась. Роберт, Станнис и Ренли Баратеон вышли вместе и, судя по всему, вели между собой какой-то странный разговор.       Лишь в час волка до него дошли плоды того разговора. Барристан и Джейме вместе усмехнулись, узнав, что сира Лораса внезапно отозвали к семье — без предупреждения. Якобы тяжкая болезнь поразила его бабку, и отец опасался худшего, — так гласило послание. Истинная причина этого отзыва была поведана ему и Джейме тем, кто знал правду о большем, чем большинство.       — Предложение принято, Барристан, Джейме. Наш король привлёк на свою сторону Простор. — Варис произнёс это радостнее, чем Барристан когда-либо его помнил.       — Воистину? — спросил Барристан.       — Весь? — добавил Джейме.       — Воистину. Принцесса для наследника Хайгардена. И, без сомнений, возможность когда-нибудь породниться ещё теснее.       Барристан нахмурился от слов Вариса. Не нравилось ему, что Дейерон раздаёт своих родичей в браки, пусть таков и порядок вещей. Не нравилось и то, что Тиреллы получили принцессу, не сделав ничего в дни Восстания. И всё же нужда есть нужда: если Простор отколется или, что хуже, перейдёт на сторону врага, войну будет куда труднее выиграть. Погружённый в эти мысли, он почти не расслышал вопроса, который Джейме успел задать первым — того самого, что хотел задать сам, — и лишь с трудом уловил ответ на него.       — По её собственному желанию, Джейме. Именно принцесса Дейенерис уговорила короля сделать предложение, на которое он сам не был готов.       — Он не хотел его делать? — переспросил Барристан, не веря своим ушам.       — Его собственная мать бежала от принудительной помолвки, Барристан. Да и королева Рейла тоже была принуждена выйти замуж. Наш король женился по любви — более чем. Он хотел бы для своих родичей той же свободы выбора, что была у него.       — И всё же принцесса…       — Хочет сыграть свою роль в возвышении дома — как и принц Визерис, — твёрдо ответил Варис.       Разговор перешёл к планам сражений, которые разработали Роберт и его братья. К предложению, что Мизинец доставил Тиреллам, и к — по словам Вариса — ошибочным убеждениям, которые нёс ворон Пересмешника. Оба — и он, и Джейме — усмехнулись при мысли о том, как ловко провели мастера над монетой. Впрочем, смех Джейме был куда тише барристановского. Почему — вскоре стало ясно обоим: ему и Варису.       — Она не уедет, — произнёс Джейме, почти что убито. — Ни она, ни брат.       — Ты спрашивал? Говорил им правду о положении дел? — спросил Барристан, надеясь, что Джейме этого не сделал.       — Кое-что, не всё, — ответил Джейме, к облегчению Барристана и, без сомнения, Вариса.       Он внимательно слушал, как Джейме рассказывал о разговоре с сестрой. Как Серсея отказалась слушать человека, который больше не согревал её постель. Даже угроза того, что Роберт может узнать правду о происхождении детей, не поколебала Серсею Ланнистер. Что до Тириона — там сыграло роль то, что отец наконец увидел в нём хоть какой-то прок. Любовь к брату оказалась меньше, чем жажда быть в глазах отца его наследником, — или так, по крайней мере, думал Джейме.       — Что с детьми? С тобой самим? Ты всё ещё намерен отправиться со мной на восток или останешься здесь, рядом с семьёй? — спросил Барристан, стараясь, чтобы вопрос звучал как любопытство, а не как упрёк.       — Они должны быть в безопасности, Барристан. Мирцелла и Томмен — невинные дети, а война всегда первым делом бьёт по невинным. Что до меня… — Джейме помедлил, потом словно бы выпрямился, и слова его наполнились решимостью, которой Барристан был только рад. — Я хочу сражаться за своего короля. Стоять рядом с ним, и вместе с братьями — истинными братьями — защищать его жизнью, если придётся.       Искренность слов Джейме наполнила его великой гордостью. И всё же собственный ответ прозвучал легкомысленнее, чем хотелось бы, — а Барристан вовсе того не желал. Он сказал Белому Льву, что ему хватит и просто его клинка для защиты Дейерона.       До конца ночи они строили планы, а в следующую ночь они с Варисом ждали в туннелях, казалось, целую вечность. Когда показались Джейме и двое детей, Барристан был не единственным, кто облегчённо выдохнул. С помощью одной из маленьких птичек Вариса их провели по туннелям и вывели на улицы Королевской Гавани. Джейме разговаривал с обоими детьми и часть пути нёс Томмена на руках. Мирцелла просто держалась за руку человека, которого считала своим дядей.       На причале пришлось немного подождать, и поначалу, когда появился тот человек, они засомневались, стоит ли ему доверять. Однако Варис снова возник — и сообщил, что их проводят к кораблю, а с утренним приливом они выйдут в море. Попрощавшись с евнухом до поры, они поспешили на корабль и, поднявшись на борт, уложили детей спать. Казалось, ни тот ни другая и не думали засыпать, но стоило лечь — и оба, и Мирцелла, и Томмен, уже спали без задних ног.       Время тянулось бесконечно. Утренний прилив никак не хотел приходить, а когда наконец паруса были подняты, Барристан облегчённо вздохнул. Ещё раз — когда Черноводный Залив остался далеко позади. Потом он с удовольствием разделил утреннюю трапезу с молодым принцем и принцессой, хотя недолго оставалось носить им эти титулы. Мирцелла всегда была восхитительной девочкой, Томмен — подлинно невинным ребёнком. Глядя на них обоих рядом с Джейме, он задался вопросом: узнают ли они когда-нибудь правду о том, кто их настоящий отец? И если узнают — он надеялся, что вспомнят этот день.       Для него самого следующие несколько дней прошли в мыслях о предстоящих сражениях. О том, что значит служить своему королю. Даже после того как они пристали в Чаячьем городе и добрались до Гнезда, именно об этом он продолжал размышлять. Но когда всё это осталось позади, разум Барристана занимало лишь будущее. Принц Дункан, которого ему позволили подержать на руках. Королева Элейна, о которой он думал столь много. И конечно, король Дейерон — последний король, которому, Барристан знал, ему суждено служить.       — К моей смерти, но не к его, Отец. Даруй мне это — и я вновь обрету покой, — прошептал он про себя, когда они с Джейме во весь опор скакали к Кровавым Вратам и собравшемуся там войску.