Глава 31. Война Двух Королей. Часть Первая.

      Винтерфелл, 298 год от З.Э. Робб Старк.       Странное это чувство — знать, что вот-вот вступишь в войну. Казалось бы, именно это должно было занимать все мысли Робба последние несколько дней. Тревоги и страхи, опасности кровопролитных сражений с теми, кто желал тебе смерти. Беспокойство о тех, кто будет биться рядом, и о тех, кого оставишь позади. Молитвы Старым Богам — лишь бы не дрогнуло сердце и не опозорился, когда придёт час битвы. Всё это должно было занимать его думы превыше всего прочего — и всё же не занимало. Даже мысли об отце, нареченной или семье не были тем, что наполняло его голову. Или по меньшей мере не та часть семьи занимала Робба, пока он сидел в богороще.       Думал он о той части семьи, что по существу и стала причиной грядущей войны. О брате, которого оказалось, что он ему не брат. О кузене, который в действительности родился законным наследником Железного Трона и ныне добивался своего права первородства. Робб испытывал злость — и немало смятения, — когда думал о Джоне Сноу или Дейероне Таргариене, кем тот был и кем всегда являлся на самом деле. Принц, которому надлежало стать королём, которого узурпатор, сидящий на троне, хотел видеть мёртвым.       — Мой брат, — пробормотал Робб.       Ещё несколько дней назад это было правдой. Джон был его братом. Его, Сансы, Арьи, Брана и Рикона. Он числился незаконнорождённым сыном отца, и всё же мать никогда не смотрела на него с презрением и не обращалась с ним иначе, чем с родным. Любимый брат, чьи успехи праздновались столь же искренне, как если бы их достиг сам Робб или кто-то из его братьев и сестёр. Всё это, однако, оказалось ложью. Неправдой, которую говорили поначалу ради защиты Джона от тех, кто желал ему смерти, — так объяснили отец и мать, передав Роббу и остальным письма от Джона.        Несколько дней назад.       Отец попросил его прийти в богорощу, и потому, попрощавшись с Винафрид на время, Робб с Серым Ветром пересёк двор и прошёл через ворота, ведущие к самому священному месту Винтерфелла. Он прибыл туда первым после отца, однако вскоре обнаружил, что встреча будет не только для него. Сёстры с волчицами, Бран и Рикон со своими волками, и мать — все они появились один за другим в считаные минуты после прихода Робба.       Он был настолько озадачен присутствием остальных, что не заметил, как мать кивнула отцу. И как она потянулась к вороту платья и извлекла пять запечатанных писем. Зато он заметил другое: все пятеро лютоволков держались вплотную к своим хозяевам, а Серый Ветер не раз касался его боком. Волк давал понять, что он рядом. Правда, Робб тогда ещё не знал, насколько эта поддержка ему понадобится.       — Знаете ли вы, что говорят о правде, произнесённой перед сердце-деревом? — спросил отец, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Что солгать — значит навлечь на себя гнев Старых Богов. И что открыть её — тоже значит заслужить их ярость, — сказала Арья, и Робб усмехнулся. Это были слова Старой Нэн — из тех, которыми она любила их пугать.       — Да, но скорее дело в том, что нельзя открыть эту правду без дозволения того, кто её тебе поведал, — сказала мать, и Робб удивился, что она вообще об этом знала. Не то чтобы мать отрицала власть Старых Богов над Севером или не чтила обычаев, которых должна держаться жена Старка. Скорее удивляло то, что она молилась своим богам, а не богам отца.       — Ваша мать права, как всегда, — сказал отец, и голос его на миг потеплел. Впрочем, передышка от торжественной серьёзности, с которой он их встретил, оказалась короткой. — Я привёл вас сюда, чтобы поведать о давно скрытой правде. Той, о которой говорят и письма в материнских руках, — но сначала я должен сказать своё слово.       В течение следующего часа Робб, его братья и сёстры слушали, как им открывали правду о восстании и судьбе их тётки. Похищение, которое было не похищением. Война, справедливая и праведная — и всё же, быть может, совсем не обязательная. Отец называл Безумного Короля своим именем и клял его за то, что тот лишил мир его собственного отца и брата, однако часть вины возложил и на Брандона Старка. Это потрясло Робба, и даже мать, кажется, была с этим не вполне согласна.       Тогда Санса задала вопрос, который объяснил, почему отец так горько сокрушался о поступке дяди.       — Твой дядя был безрассуден и своеволен, Санса. Волчья кровь слишком сильно бурлила в его жилах, и хотя желание вызволить сестру от того, кого он считал похитителем, было бы поступком добрым и праведным, то, как он это сделал, таковым не было.       — Я не понимаю, отец. Возьми кто-нибудь Сансу или Арью против их воли — я бы поступил не иначе, чем Брандон, — вмешался Робб. Одна сестра улыбнулась ему, другая нахмурилась, а потом нахмурившаяся дала ясно понять, что ни в каком спасении не нуждается.       — Ни один дурак не возьмёт меня против моей воли. Нимерия и я ему не позволим. Правда, девочка! — сказала Арья, зарываясь руками в шерсть волчицы, и это вызвало настоящую улыбку и у отца, и у матери.       — Твой отец имеет в виду, Робб, и то, о чём Брандон забыл в праведном гневе: нельзя вызвать принца выйти умирать и не понести за это последствий. Даже если этот принц действительно сделал то, что думали Брандон и все мы, — сказала мать, и Робб хотел было возразить, но удержался.       — Тем более если отцом этого принца был Эйерис Таргариен, — добавил отец.       Не желая продолжать спор, отец продолжил говорить, и Робб со всеми остальными слушал внимательно. Мятеж Роберта был темой, о которой отец почти никогда не говорил, и слышать его теперь было откровением. Робб быстро понял, почему на любые вопросы об этом и о других войнах всегда получали уклончивые ответы или вовсе никаких. Отец знал: начни он пространно рассказывать об одной — посыплются вопросы о другой, и потому даже Восстание Грейджоев редко звучало в Большом Зале Винтерфелла.       Когда речь дошла до скачки к Башне Радости и схватки, что там произошла, Робб слушал ещё внимательнее. Разве что Бран проявлял больший интерес, чем он, — брат давно мечтал услышать рассказ о той битве с Королевской Гвардией. Впрочем, отец говорил об этом немного, сосредоточившись на конце того сражения и на словах Хоуленда Рида, которые удержали руку сира Эртура Дейна. Ещё одна раскрытая тайна — хотя и та, которой отец тщательно избегал в собственных словах. Сир Эртур всегда говорил, что из-за Джона не мог нанести смертельный удар, а отец лишь добавлял, что без Хоуленда Рида погиб бы в тот день. Теперь Робб снова вспоминал эти слова и понимал, что со временем видел в них правду — наблюдая, как сир Эртур обучал Джона.       «Лучшим рыцарем из всех, кого я видел, был сир Эртур Дейн, сражавшийся клинком по имени Рассвет, выкованным из сердца упавшей звезды. Его называли Мечом Зари, и он убил бы меня, если бы не Хоуленд Рид».       Теперь он понял: в лжи обоих мужчин была своя доля правды, но именно слова Хоуленда Рида и то, что они нашли в Башне Радости, по-настоящему спасли отца в тот день. Сестра, лежащая в ложе крови, и дитя, только что рождённое ею.       — Сестра взяла с меня клятву — защитить её сына. Роберт, узнай он об этом, Ланнистеры, если бы они… и потому я нарёк его своим бастардом, хотя рождён он был не им. Ибо сестра моя и принц Рейегар вступили в брак, и их сын был наследником трона. Трона, который я в то время вовсе не намеревался видеть занятым им. К своему великому стыду.       Робб не слушал, какой уговор был заключён между отцом, Джоном Арреном и Мечом Зари. Не слушал и о том, что брак между Джоном и Элейной Аррен не был ценой этого уговора и даже не оговаривался в нём — они сами того желали. Помимо того, что Джон — которого отец теперь называл Дейероном — приходится им кузеном по крови, но истинным братом по сердцу, Робб больше ничего не слушал. Вместо этого он взял письма, когда их раздали, и, пока Рикон ушёл с отцом и матерью, остальные были предоставлены самим себе — осмыслять всё услышанное.        Теперь.       Это оказалось куда труднее, чем он ожидал, и Робб был безмерно благодарен Винафрид за помощь. Его нареченную незадолго до того, как это стало известно Роббу и его братьям и сёстрам, её отец посвятил в ту же тайну, и это было очень кстати. Робб убедился: беда, с которой делишься, — уже вполовину меньшая беда.       И Санса, и Арья приняли всё это куда быстрее, чем он. Одна из сестёр признавала лишь ту правду, которую сама называла своей. Арья просто сказала, что Джон всегда считал её настоящей сестрой — значит, и она будет звать его братом, чтó бы там ни было. Слова, которые он написал ей в письме, лишь укрепили её в этом мнении. Санса же, напротив, влюбилась в романтику этой истории. Мысли о скрытом принце, идущем вернуть свой трон, несомненно, питали мечты сестры. А поскольку этим принцем оказался именно Джон — тем более.       — Он мой брат — сейчас и всегда, и никто не будет гордиться им больше меня, когда его назовут королём, — объявила Санса после того, как отец закончил говорить. А после — плакала над словами, которые Джон написал ей.       Бран в чём-то был похож на Сансу. Он принял всё не так быстро и не так безоговорочно, однако и сам увлёкся этой историей — или Робб думал именно так. Король, которому служат люди в белых плащах, сир Эртур Дейн, сир Барристан Селми и — к всеобщему изумлению, в том числе самого отца, — сир Джейме Ланнистер. Роббу же требовалось больше времени на осмысление. Нужно было хорошенько обдумать. Не только потому, что правда о Джоне могла навсегда изменить их отношения, — но и потому, что именно он, а не кто-то из остальных, был тем, кого просили воевать ради этой правды.       Письмо помогло. Слова его были утешительны: Джон называл его так, как называл всегда, а не смотрел теперь иначе. Истинным братом — и надеялся, что Робб видит в нём то же самое. Не виня его, если тот больше не мог. Джон объяснял, почему война неизбежна, и что желал бы, чтобы никто из тех, кому он дорог, не принимал в ней участия. Но решимость брата читалась в каждой строке, в каждом слове. Робб взял это письмо и сложил его в суму — взять с собой, когда придёт время уходить.       — Да, я по-прежнему вижу в тебе брата, Дейерон, — сказал он, глядя на Серого Ветра и бросая то, что надеялся не считать последним взглядом на свою комнату и на Винтерфелл.       Поцелуй в губы Винафрид — и обещание, что свадьба непременно будет. Слова, сказанные сёстрам и братьям, а затем матери. Робб взобрался в седло, и хотя выехал из Винтерфелла рядом с отцом, долго плечом к плечу с ним не оставался. Дни его проходили среди других наследников Севера — вместе с ними, рядом с ними, и каждый день в пути он называл своего брата истинным и достойным. Королём, перед которым ему было бы в радость преклонить колено.       Дорн, 298 год от З.Э. Доран Мартелл.       Лишь часть их знамён выступила в поход. Остальные ждали, пока Оберин не присоединится к ним, а брат всё ещё стоял рядом, когда они вдвоём смотрели на море. Корабли заметили ещё утром — к полудню они должны были пришвартоваться. Доран разглядел их с балкона своих покоев в Старом Дворце. Мирийская подзорная труба показала ему не только серебряного морского конька дома Веларионов, но и трёхголового дракона дома Таргариенов на парусах.       Визерис Таргариен вскоре станет первым принцем, посетившим Солнечное Копьё за целое поколение. Даже Рейегар не удостоил Дорн визитом — ни во время ухаживания за Элией, ни после свадьбы.       «По крайней мере, официального», — с горечью подумал Доран.       Доран ненавидел тот факт, что именно в его земли Рейегар привёз северную шлюху, на которой женился, — и ненавидел это почти так же сильно, как желал бы знать об этом тогда. Эртур Дейн, быть может, и выстоял бы против северян у Башни Радости — против дорнийцев, которых Доран послал бы на него, знай он, кто обитает в той башне, ему бы не устоять.       Впрочем, подобные мысли приносили мало утешения, и с прошлым было уже не поделать ничего.       — Зато с будущим — можно.       С того момента, как Оберин рассказал ему правду, Доран обдумывал, какой путь выбрать. Приезд Джона Коннингтона помог ему определить этот путь. Предложение, одновременно оскорбительное и открывающее возможности, — так Доран понял это позже. Хотя чтобы воспользоваться этими возможностями, ему нужно было, чтобы кое-что сошлось. Первое уже сошлось, и Доран был этому весьма доволен.       Оберин жаждал войны — на своих условиях. Доран же хотел вести кампанию совершенно иначе. Хорошо спланированная череда сражений, быть может, приведёт к ещё более верной победе. Хотя, по правде говоря, победа была почти обеспечена в любом случае. Долина, Север, Простор, Дорн, лорды Узкого Моря, Дружина Морского Змея и большинство, если не все, Речные Земли — ни одна сила в отдельности не могла устоять против таких шансов. Роберт Баратеон выставит Штормовые Земли, Запад и, быть может, часть Королевских Земель — и этого не хватит, чтобы победить по-настоящему. Пиррова победа, впрочем, послужила бы Дорану даже лучше, а потому поспешная кампания открывала то, чего хорошо обдуманная не могла.       — Равно как и поспешная свадьба, — улыбнулся он.       Позвав Арео, Доран дал себя отвезти туда, где его семья уже завтракала. Там его встретила дочь с мрачной гримасой на лице, кипящая от злости. Два сына приветствовали его тепло, а брат — ещё теплее. Оберин с нетерпением ждал, когда свадьба наконец свершится и он сможет отправиться в путь — за справедливостью и местью.       — Я видел корабли собственными глазами, — начал Доран, когда перед ним поставили утреннюю трапезу. Фрукты и сухой хлеб не вызывали в нём ни малейшего желания есть, и всё же он знал, что должен.       — Я не выйду за него замуж. Я сбегу, — Арианна произнесла это с такой капризностью избалованного ребёнка, которым не была уже много лет, что Дорану потребовалась лишь краткая минута, чтобы дать ей понять: она сделает, как он велит.       Одного кивка в сторону Эллярии и Тиены оказалось достаточно, чтобы обе отправились вслед за дочерью, выбежавшей из комнаты. Оберин взглянул на него с беспокойством, но Доран лишь покачал головой и заставил себя есть.       Остаток утра ушёл на обсуждение боевых планов, и Доран не нашёл в них изъянов. Ненадолго он задумался, не стоит ли посвятить брата в свои другие замыслы — и всё же решил пока этого не делать. Для этих планов сроки имели слишком большое значение, и последнее, чего он желал, — это спорить о них. Или, того хуже, увидеть, как их подвергнут подлинному сомнению. К его удивлению, а на миг — и к тревоге, Оберин сам заговорил о некоторых из этих планов, и у Дорана похолодело внутри — неужели узнал? Нет: облегчённый выдох, когда стало ясно, что не узнал.       — Ты уверен насчёт Квентина, брат? — спросил Оберин.       — Уверен. А почему ты спрашиваешь?       — Разве не лучше ему было бы идти рядом со мной? Пусть Дорн видит его в походе, и я буду держать его подальше от настоящей опасности.       Доран вздохнул. Каждое слово Оберина было верным, и всё же даже риск, которому он подвергал Квентина, был необходим. Джон Сноу должен был пасть — пасть в бою или от кинжалов, которые Доран направлял к нему. А у этих кинжалов был бы шанс подобраться к нему лишь в том случае, если их пошлют с человеком, у которого есть повод быть рядом.       Можно было отправить от Дорна отряд — сражаться на стороне бастарда. Но этот отряд не приблизится к нему достаточно. Послать сына — принца Дорна — вот что позволит им сделать это. Это подвергает Квентина опасности, но таков был риск, на который Доран был вынужден пойти. Риск, который при успехе принесёт ему кровь его рода на Железном Троне — где ей и место — и позволит видеть коронованным иного короля, не того, которого все считали своим знаменем.       Джон Сноу был королём, которого Доран принять не мог — ни из-за того, кем были его мать и отец, ни тем более из-за того, кого тот назначал своей будущей королевой. Не когда у него на примете был кандидат более приемлемый — с правом на трон ещё более истинным.       — Нам нужно выглядеть как истинные сторонники короля, Оберин, — и не только нашим войском на поле, но и всем, что мы делаем. Свадьба между нашими домами и мой сын, идущий бок о бок с Драконом. Пусть назовут Дорн столь же верным, как Долину или Север, — солгал Доран.       Большой Зал был полон сливками Дорна. Все его лорды и леди, рыцари и воины, ещё не ушедшие в поход. Рядом с ним Арианна по-прежнему хмурилась, но во взгляде дочери мелькал огонёк любопытства. Желание увидеть, правда ли, что Визерис Таргариен наделён той красотой, которой славились Драконы. Её братья смотрели менее пристально, тогда как Оберин, казалось, нетерпеливее всех жаждал приветствовать принца-дракона.       Над залом повисла тишина, и в него вошла группа вооружённых и закованных в броню мужчин. На краткий миг Доран похолодел. Перед глазами мелькнули образы: семья в кандалах, сам он — вытащен из своего кресла на колёсах... Но видение так же быстро растаяло.       — Его Милость, принц Визерис из дома Таргариенов, — возгласил глашатай, и Визерис двинулся вперёд.       Дочь едва слышно выдохнула, и на её губах обозначилось начало улыбки. Оберин, как и Доран, сощурился — и оба были поражены тем, как разительно принц перед ними походил на того, кто опозорил их сестру. Лишь улыбка Визериса и лёгкость его первых слов дали понять, что перед ними совсем другой принц.       — Принц Доран, я поистине счастлив быть принятым в Дорне и находиться в обществе столь верных и достойных людей, — произнёс Визерис с отточенной непринуждённостью.       — Как и Дорн рад приветствовать вас, принц Визерис.       — Принцесса Арианна, это подлинная радость, — сказал Визерис, и Доран был рад, что не пришлось подталкивать дочь навстречу будущему мужу. Как и тому, что та шагнула вперёд столь охотно.       Визерис взял её руку и нежно коснулся её губами. Доран увидел, как Эллария кивнула Оберину — знак одобрения и принятия этого человека.       В тот вечер принца чествовали пиром, и все сомнения в том, что Арианна не прочь разделить ложе с будущим мужем, были окончательно рассеяны. Дочь открыто и искренне кокетничала с Визерисом, и хотя с его стороны была некоторая скованность, причиной тому была скорее неопытность, нежели отсутствие интереса. Совместный танец подтвердил это с ещё большей очевидностью.       — Они хорошо смотрятся вместе, мой принц, — сказала Эллария, когда она и Оберин закончили свой танец.       — Мне кажется, у них есть шанс на счастье, Эллария. Разве я ошибаюсь?       — Нет, мой принц. Я тоже вижу этот шанс.       Неделю спустя.       Свадьба была такой, какой он всегда её желал. Пышнее любой, какую он мог вспомнить, — разве что Элии. И всё же даже Доран готов был поспорить, что не было невесты прекраснее его дочери, и возносил богам хвалу за то, что смог провести её под венец. Пришлось принять больше снадобий, чем следовало бы, и скоро это ему аукнется — но всё грядущее страдание стоило того.       Его лазутчики доложили, что звуки их соития в ту ночь были громкими и бурными. Так же было и в следующие три ночи, и хотя он понимал, что это маловероятно, Доран всё равно надеялся, что семя Визериса уже дало всходы. Наблюдая, как Арианна прощается с новоиспечённым мужем, он видел: радость была найдена — если не в самом браке, то хотя бы в брачном ложе. Прощальные слова принца, обращённые к нему, выдавали решимость и сосредоточенность, которые Доран с удовольствием надеялся видеть в своём будущем короле.       Оберин уехал, и Квентин тоже покинул Дорн. Люди, сопровождавшие каждого из них, несли приказы Дорана, и хотя никто из них не ведал о существовании других, он верил, что они исполнят порученное дело. В грядущей войне падут два короля: один, что был обязан ему многим — всем, чего у него отняли, — и другой, чей долг держался не на его собственных деяниях, а на грехах его родителей. Когда война двух королей завершится, на их место возведут Третьего. Доживёт ли тот король до полноценного и истинного правления — над этим Доран ещё не вынес суждения.       — В конечном счёте, это не имеет значения. Моя кровь займёт Железный Трон, а когда эта война закончится, все долги перед домом Мартеллов будут выплачены сполна.       Мыс Мейси, 298 год.       Джон Коннингтон.       Боги благоволили им при высадке. Все корабли достигли берега без единого происшествия, и люди сошли на сушу стремительно. Глядя на ряды шатров, тянувшихся до самого горизонта, Джон улыбался — истинной улыбкой. Замысел, вынашивавшийся годами, наконец должен был воплотиться в жизнь, и месть, которой так долго жаждало его сердце, справедливость, о которой оно кричало, — всё это было близко. Когда всё свершится, человек, убивший Рейегара Таргариена, погибнет, а Дейерон, сын Рейегара, займёт Железный Трон.       — Дай мне дожить до этого, Отец. Если срок мой близится к концу, молю тебя — дай мне дожить, — произнёс Джон, обращаясь к ветру.       Оставив позади прибрежные утёсы, Джон направился к Командному шатру в надежде, что гонцы от пташек Вариса уже прибыли. Планы были определены заранее. Удар в самое сердце владений Оленя — удар, что угрожал не только значительной части его войск, но и самой его семье. Его король был уверен, что это вынудит Роберта двинуться именно туда, куда им нужно, и если так и случится, то убийцей его окажется, быть может, вовсе не Дейерон, когда придёт время нанести решающий удар. Джон знал, что скоро к ним присоединятся и другие, кто желал этого не меньше.       Войдя в шатёр, он увидел человека, который, пожалуй, сам желал бы оборвать жизнь Оленя. Сир Ричард Лонмаут, как и Джон, скорбел о Рейегаре и тосковал по нему, однако у Рыцаря Черепов и Поцелуев была ещё одна причина ненавидеть Роберта Баратеона. Был ещё один, кого он оплакивал столь же искренне, — и потому Ричард жаждал отомстить и за Майлса Мутона тоже. Каждый из тех, кто называл Рейегара другом, добивался справедливости и за смерть принцессы Элии, и за смерть детей.       «Оберин, однако, будет искать лишь крови — и только кровь утолит его разбитое сердце».       Усевшись, Джон с удовольствием взял протянутую ему записку и быстро пробежал её глазами. Планы оставались в силе. Никаких изменений, никаких поправок. И уже к утру Рота Морского Змея по-настоящему обрушится на Штормовые Земли. Замки будут под угрозой — но не разграблены. Засады расставлены, а пути через Штормовые Земли перекрыты. Лорды Штормового края вскоре поймут, что их битва ведётся не в Речных Землях и не против Севера с Долиной, а здесь — у стен их собственных домов. Джон прекрасно знал: люди, когда угроза нависает над теми, кого они любят, не всегда сохраняют ясность ума.       Что до самого Оленя — Джон почти сожалел, что не сможет оказаться мухой на стене в тот миг, когда Роберт Баратеон услышит об их высадке в Штормовых Землях. Зная, сколько ярости и гнева кипело в этом крикуне, Джон готов был держать пари: тот двинет войска маршем к Штормовому Пределу, рассчитывая разбить их о его стены. Только вот, хотя они и впрямь могут вынудить дать сражение именно там, трахнут в задницу с армией с тыла отнюдь не их.       — Есть вести из Простора? Из Дорна? — спросил он у Ричарда, желая знать, когда союзники присоединятся к ним.       — Наш принц высадился и обвенчался, Джон, — ответил тот, протягивая ещё одну записку от Вариса.       — Дорн выступает, и Визерис тоже. — Джон улыбнулся. — Простор?       — Знамёна призваны, приказы отданы — часть из них направлена лично Рендиллу Тарли и Матису Рована, если верить донесению Паука.       — Хорошо. Я бы не стал доверять Мейсу Тиреллу — он не из тех, кто умеет спешить.       Слова были куда мягче того, что он на самом деле думал о Толстом Цветке. Джон так и не простил ему бездействия во время Мятежа и с трудом смирился с тем, что дом Тиреллов получит в жёны принцессу в качестве награды. Лишь мысль о том, что весь Простор будет вырван из рук Тайвина Ланнистера и Роберта Баратеона, позволила ему согласиться с тем, что предложила сама Дейенерис. Хотя он понимал: Дейерон согласился лишь потому, что предложение исходило от его тётки.       В тот вечер они поели сытно — трапеза была далека от пира, но за стол садились в добром расположении духа. Джон поднялся рано следующим утром и сам раздал приказы дозорным всадникам. Дотракийцев из Роты Морского Змея должны были поддержать лучники под командованием Блэка Балака. Его прежний товарищ по Золотым Мечам перешёл на их сторону после смерти Майлса Тойна — уроженец Летних островов отказался служить и подчиняться Гарри Стриклэнду.       — Слава богам, — тихо произнёс Джон, глядя, как Балак и остальные выезжают.       Приказ был прост: преследовать и изматывать любые силы противника, которые они встретят. Сеять хаос в рядах врагов, но никогда не вступать с ними в прямое столкновение. И главное — докладывать о расположении и составе войск Штормовых Земель, чтобы марш слепым был уделом врага, а не Роты. Джон верил, что задание будет выполнено достойно. Как верил и в то, что Рота способна потягаться с силой вдвое большей — при условии, что заблаговременно знает, с чем придётся столкнуться.       Глядя на то, как шатры складываются быстрее, чем у любого другого войска — в этом он готов был биться об заклад, — Джон прошёл к своему коню. Кивнув Ричарду, он взобрался в седло. Впереди было немало вёрст пути до Королевского Тракта — нужно было перекрыть его для всех, кроме своих. Трудная дорога по бездорожью, чтобы потом стремительно и без предупреждения пробить брешь для своего наступления. Что ждёт впереди и где придётся остановить натиск — ему пока было неведомо. Но ненадолго.       Пять дней спустя.       Он успел забыть о родном крае больше, чем сам думал. Особенно о Королевском лесу и мосту через Извилистую. Когда они добрались до него и Джон увидел, что он собой представляет, он засмеялся — по-настоящему. Большой лес давал надёжное прикрытие, а впереди пролегал прямой путь, по которому неприятельскую армию можно было загнать в ловушку. Только боги могли одарить их таким — так он во весь голос сказал Ричарду, когда они разбили лагерь.       Разведчики удачно наткнулись на большой обоз. Балак уведомил их, когда захватил его, и теперь добыча пополнила их запасы. Если не считать краткой стычки с остатками сил дома Баклеров, клинки Джона и его людей почти не знали крови. Даже та стычка вышла куда более незначительной, чем должна была, и смахивала скорее на представление, нежели на настоящий бой. Джон велел своим людям поднять знамя с Трёхголовым Драконом и скрыть свою истинную численность. Осада замка, который они не собирались брать всерьёз, и намеренное позволение воронам вылететь из него — всё это было частью его плана.       Теперь они оказались в том, что он всегда считал худшей порой любой войны. Да, сражения бывают страшными и кровавыми, потери — неутешительными. Но ожидание, по мнению Джона, хуже всего. Знать, что бой неизбежен, но не знать когда — это мучительно. Так же, как и мелкие сомнения, заполняющие голову в часы ожидания. Вопросы, на которые нет ответов. Тревоги, от которых не избавиться. Пока ждёшь — они все настигают тебя.       Донесения от Вариса помогали. Вести о марше короля и о движении северных войск. О том, как принц Оберин вышел через Костяной путь, ведя дорнийскую армию навстречу им, а Простор наконец выступил и двинулся к Земле Штормов. Теперь Джон знал состав штормовых сил — и едва верил своей удаче. Те, что стояли ближе к Королевской Гавани, выступили и примкнули к Оленю, а оставшиеся шли со Станнисом. Расколотые Штормовые Земли — о таком он мог лишь мечтать, и всё же именно это ждало его впереди.       — Теперь мне остаётся лишь ждать встречи с ними, — тихо произнёс он.       Запад, 298 год.       Тайвин Ланнистер.       Гонцы находили его где бы он ни был. Будь то Утёс Кастерли, Ланниспорт, Королевская Гавань или теперь вот Эшемарк. Вороны и посыльные прибывали, и Тайвин читал каждый свиток и каждое письмо с величайшим вниманием. Таких слов он не ожидал и, прочитав, проклял королевство и живущих в нём дураков. Он повернулся, чтобы поговорить с Киваном, — и едва не выругался вслух. Его брат ушёл вперёд дальше и быстрее самого Тайвина, его приказ был — грабить и жечь Речные Земли, и теперь этот приказ требовалось отменить.       — Проклятые цветочные дураки. — Тайвин сплюнул.       В его жизни было немного случаев, когда его так полностью заставали врасплох. Правда о Джоне Сноу, оказавшемся не бастардом, — один из них. Джейме, повернувшийся спиной к семье и сбежавший с внуком и внучкой, — другой. Но нынешнее потрясение было куда более раздражающим, чем оба прежних, — по меньшей мере в том смысле, что теперь вынуждало его действовать иначе.       Отчасти он винил себя за то, что не предвидел этого. За то, что не допустил мысли о том, что предложение руки будущего короля — ещё не весь расклад, и что другие тоже могут предложить выгодный союз. В глубине души Тайвин всегда знал: Простор рвётся вновь объединить знамёна с Драконом, — и всё же убеждал себя, что они не решатся. Что предложенная им сделка слишком выгодна, чтобы от неё отказаться, а численный перевес слишком очевиден. Теперь он оказался перед горькой правдой: у Дракона людей больше, чем у него.       Взяв перо, он обмакнул его в чернила и принялся выписывать цифры. Север и Долина, Речные Земли и лорды Узкого Моря — он считал, что с одними Штормовыми Землями и Западом, а также с теми мерами, что он принял против речных лордов, у Короны достаточно сил. Когда Простор добавил своих, Тайвин оценил перевес как двое к одному в пользу противника, а быть может, и трое — если Речные Земли падут так, как он замышлял. Теперь маятник качнулся в другую сторону, и хуже численного преимущества врага было лишь его логистическое превосходство.       — К чёрту Речные Земли, нужно идти на Простор.       Поднявшись, Тайвин подошёл к столу, где была расстелена карта королевства. Глядя на неё, он видел больше проблем, нежели решений. Продолжи он поход в Речные Земли — Простор ударит с тыла, и Тайвин рискует оказаться зажатым между тремя армиями. Даже если штормовые лорды выступят так быстро и прямо, как он надеялся, — такой битвы ему не выиграть.       Долина и Север успеют объединиться, а его договор с Уолдером Фреем обернётся ничем, и всё же это соглашение давало ему время, пусть и немного. Время, которое теперь придётся использовать иначе, чем он изначально задумывал. Тайвин провёл рукой по карте и смотрел на неё с одновременной радостью и досадой. Прибудь эти вести до того, как они выступили из Утёса Кастерли, — они бы двинулись по Морскому тракту и опустошили весь Простор дотла. Теперь придётся идти более трудным путём, хотя и в нём были свои преимущества.       — Я увижу Хайгарден в огне, — прошептал он. Хотя в душе понимал: сжигать замок не станет, если можно будет обойтись без этого. Слишком ценна эта твердыня, чтобы её жечь. Её обитатели — другое дело.       Вернувшись к столу, Тайвин написал записку для Кивана и велел гонцу доставить её брату. Был отправлен и ворон в надежде, что Киван ещё не достиг Золотого Зуба, — хотя Тайвин слишком хорошо знал брата, чтобы рассчитывать на это. Пока тот не увяз в осаде — а это было маловероятно прежде, чем армия подступит к Риверрану, — Киван вернётся к нему в кратчайшие сроки. До тех пор Тайвину и людям Запада предстояло немало тяжёлых переходов, а потому он провёл в Эшемарке ещё одну ночь и выступил в поход лишь на следующий день.       Той ночью Тайвину не суждено было отдохнуть. Сны, которые он видел, никак не удавалось прогнать. Армия разбита, семья в плену, сам Тайвин влачится за телегой к воротам Королевской Гавани. А затем — головы детей на кольях. Серсея и Тирион с выражениями лиц, свидетельствующими о том, что перед смертью они немало натерпелись. Следующим явился внук. Джоффри визжал по-девичьи, когда и его голова слетела с плеч. Киван, Дженна, их дети и даже Джой Хилл — все по очереди склонились перед палачом. И наконец — его черёд ответить за грехи, совершённые против Дома Дракона.       — Можете снять мне голову, но сломить мой дух вам не удастся, — крикнул Тайвин, хотя в действительности уже одного лицезрения гибели семьи было достаточно, чтобы это сделать.       — Кто сказал, что мне нужна твоя голова, Лев? — ответил Дейерон Таргариен. Тайвин смотрел на него с изумлением, прежде чем его поволокли и привязали к столбу. — Я Дракон, а драконы несут огонь.       Он не мог быть таким огромным — и всё же был. Бронзово-серебристый дракон накрыл землю тенью, пролетев над головой Тайвина, и опустился рядом с хозяином. Дейерон Таргариен взобрался на его спину, и Тайвин услышал слово, смысла которого не понимал. Не понимал — до тех пор, пока мгновение спустя не пришёл огонь.       — Драккарис.       Он проснулся в холодном поту. Тайвин был рад, что ему хватило присутствия духа понять: это лишь сон, и ничего более. Иначе он вскочил бы с постели в панике, пытаясь сбить пламя, в котором ему казалось, он объят. Вместо этого он торопливо выпил кружку холодной воды и поднялся на ноги. Колени дрожали сильнее, чем хотелось бы, — но вскоре он стоял твёрдо и с привычной гордостью.       Увиденное во сне было лишь одним из возможных исходов грядущей войны. Не тем, которому суждено сбыться. Одной только силой воли Тайвин намерен был добиться того, чтобы именно он стоял последним, когда рассеется дым. Дейерон Таргариен умрёт от руки наёмников, которых он уже послал по его следу. Его жена и дитя встретят ту же участь. А те, кто поддержал его и поднял рядом с ним свои знамёна, усвоят самый ценный урок из всех.       — Только глупец дёргает Льва за хвост и не ждёт укуса, — произнёс Тайвин, одеваясь. Вскоре из его покоев послышался тихий свист — снова зазвучали «Дожди Кастамере». Улыбка тронула его уста, когда он покидал Эшемарк в тот день и думал о том, что скоро понадобится новая песня.       «Рык Льва».       Росби, 298 год.       Роберт Баратеон.       Роберт смотрел на карту королевства, которое называло его своим королём вот уже почти пятнадцать лет. Королевства, которое теперь желало видеть на троне другого.       «Нам — ярость» — с тех пор как на Трезубце, Роберт не ощущал правоты этих слов так остро, как в последние дни. Узнать, что его побратим предал его столь полно и бесповоротно, а его приёмный отец, по всей видимости, был соучастником этого предательства, — это вызвало такую ярость, что унять её могла лишь кровь. Чьей крови он жаждал больше всего, Роберт сказать не мог. Нед и его племянник в равной мере заслужили его гнев.       Проклятие было в том, что он так гордился мальчиком, которого теперь хотел видеть мёртвым. Считал его таким же добрым и честным, как любой из мужчин, которых он знал. Пока правда не открылась, Роберт не прочь был бы назвать его своим. Теперь же он желал лишь одного — покончить с Дейероном Таргариеном так же, как покончил с его отцом. Он хотел видеть, как Нед Старк молит и умоляет о жизни племянника, прежде чем Роберт заберёт из этого мира и мальчика, и его дядю-предателя. Именно с этой целью он и покинул Королевскую Гавань. Или, по меньшей мере, убеждал себя в этом.       Правда была в том, что Роберт понимал: одними смертями Неда Старка и его драконьего отродья-племянника не обойтись. Старков придётся выкосить всех до единого, и Арренов тоже. Роберт не мог позволить никому из них остаться в живых — и ему не нужны были ни советы Тайвина Ланнистера, ни злобные подсказки его дочери-суки, чтобы понять это. Он не нуждался и в том, чтобы Мизинец нашёптывал ему о других способах добиться этих смертей, помимо открытого сражения. Как бы неприятны подобные методы ни были иным, Роберт был готов прибегнуть к ним ради достижения цели. Тем более теперь, когда он узнал, что осмелился сделать драконье отродье и те, кто поддержал его.       — Что значит «армия высадилась на моих землях»? — взревел Роберт.       — Рота Морского Змея, Ваша Милость. Армия наёмников, которую мы были уверены видели в Эссосе, — на самом деле совсем не там.       — И вы говорите мне, что за ними стоит драконье отродье? — переспросил он с недоверием. Варис выглядел встревоженным — что случалось редко — и ответил.       — Да, Ваша Милость.       Евнух едва не лишился головы прямо тогда и там. Его донесение не только приводило Роберта в ярость, но и доказывало ложность прежних слов. Роберт, может, и не посещал многих заседаний Малого Совета и мало что помнил из тех, на которых бывал, — однако то заседание, где Варис плёл байки о Роте Морского Змея, он помнил отлично. И первоначальное его чутьё — что здесь замешаны проклятые Веларионы — теперь оказалось верным. Это ему не нравилось.       Подобное заставляло его сомневаться в верности Евнуха, и только то, что он в те дни сомневался едва ли не во всех, кто ему служил, уберегло Вариса от гибели. Не будь брата — дело бы обернулось иначе, но Ренли и Станнис присутствовали на том заседании и теперь заступались за него. Первый — во всяком случае; о втором он не слышал уже давно. Причина этого молчания пугала Роберта, и именно она более всего вынудила его остановить поход в Росби.       Как ни рвалась каждая жилка его тела двинуть войска на север и встретить драконье отродье или Волка-Предателя, как он теперь называл Неда, — сделать это без нужных сил было невозможно. Тесть вёл людей Запада, и Роберту не было легче оттого, что Тайвин Ланнистер тоже прекрасно знал горечь предательства. Цареубийца теперь подтверждённо стоял на стороне драконьего отродья — он и Барристан Селми вновь служили драконам. Роберт делал всё возможное, чтобы не думать о судьбе своих детей, которые, насколько он знал, находились где-то в Долине. Заложниками они не были — по крайней мере, насколько он мог судить, поскольку никаких требований выкупа и угроз их жизни к нему не поступало.       «Могли ли эти слова быть направлены деду?»       «Можно ли было использовать это против меня и вынудить Тайвина сменить сторону?»       «Можно ли доверять Ланнистерам — или они окажутся такими же, как Волки и Соколы?»       Роберту было противно, что его мысли сворачивают на этот путь, — и всё же порой он не мог их остановить. В другие моменты к нему приходили тёмные думы о судьбе Мирцеллы и Томмена. Картины окровавленных плащей и темноволосого фиолетовоглазого мальчика на его троне. По Тронному залу прокатывался смех, и Дейерон Таргариен произносил слова, которые преследовали Роберта и вырывали его из сна.       — Я не вижу здесь никаких малышей — только оленье отродье.       Иногда, к собственному удивлению, Роберт почти готов был расплакаться, представляя, какая участь ждёт его жену, если он проиграет эту войну. Станниса и Ренли — тоже. Даже маленькую Ширен, о которой он не подумал ни разу за всё время с её рождения. Вспоминая о судьбах, которые он сам готовил детям своих врагов, он видел лишь смерть для всех, в чьих жилах текла кровь Оленя или Льва. Перед глазами вставали воспоминания о младенце, которого он когда-то держал на руках, — лицо её давно стёрлось из памяти.       — И имени её, хоть убей, я тоже не вспомню, — горько засмеялся он.       Не будь у него этой ярости, Роберт, пожалуй, сломался бы под тяжестью сил, вставших против него. Тайвин, может, и верил, что у них хватит людей выиграть войну, — Роберт был в этом куда менее уверен. Равно как и в том, что Простор выставит свои истинные силы на его стороне, если говорить честно. Да, он предлагал сделать Розу Хайгардена будущей королевой, — но Джоффри не бог весть какой приз, а сам Простор битком набит поклонниками Дракона.       В лучшем случае на половину — вот на что ему приходилось рассчитывать, и Роберт готов был на это поставить. Тиреллы вместе с теми, кто стоял к ним ближе всего, а в глубине души он опасался, что потеряет ещё больше. Тарли и Рован, Ашфорд и прочие — против сына Рейегара Таргариена эти люди не поднимутся воевать на его стороне. Лучшее, на что мог надеяться Роберт, — что они не поднимутся и за этим сыном, однако и в это он не верил. Что до Речных Земель — союзников там ему не найти, как ни больно было это признавать. Хостер Талли поднялся за них в Восстание лишь ради браков, а плоды тех браков — вот за кого он встанет теперь.       — Ёбаные лицемерные форели, — сплюнул Роберт.       Глядя вниз на карту, он снова ловил себя на том, что взгляд тянется на север, — и Роберт знал: маршем туда не пойдёт. Без лордов Штормовых Земель у него не было настоящей армии. Менее восьми тысяч человек собрал он от знаменосцев, ближайших к Королевской Гавани, и из Королевских Земель. Против рыцарей Долины или Севера этого было бы мало.       «Этого и близко не хватит».       Вызвав сира Мэндона Мура и Мизинца, Роберт приготовился отдать приказ, которому не было иной альтернативы, кроме как произнести его вслух. Гвардеец Королевской Гвардии явился первым, и скользкий мастер над монетой не заставил себя долго ждать.       — Поднимайте людей. Мы выступаем навстречу шторму, — почти прокричал он.       — Будет исполнено, Ваша Милость, — ответил сир Мэндон и мгновение спустя поспешил из комнаты.       — Ваших наёмников отправили? — спросил он Мизинца, когда сир Мэндон оставил их наедине.       — Да, Ваша Милость.       — И на Север, и в Долину?       — Я…       — Пошлите. Пусть гибель родных сломит им дух прежде, чем мой молот переломает им кости.       Вороны разлетелись той же ночью. Роберт дал знать, что движется в одну сторону, а сам выступил в другую. Ярость была загнана глубоко внутрь — пока. Месть откладывалась на иной день, но лишь откладывалась. Роберт намеревался увидеть их мёртвыми — своими руками или руками ночных убийц — прежде, чем испустит последний вздох. Однако молитва, вознесённая им Отцу, говорила о правде, которую он чувствовал в глубине сердца, — правде более искренней, чем любая прежде им произнесённая.       — Дай мне один шанс встретиться с ними лицом к лицу, одну великую битву — и тогда я приму свой конец.       Гнездо, 298 год.       Элейна Аррен.       Её сын был любопытным ребёнком — глаза всегда живые, ищущие. Порой Дункан замолкал, словно погружался в раздумья над чем-то важным; именно такое выражение лица Элейна замечала, когда подолгу на него смотрела. Черта, унаследованная от отца, а то и от деда, — так говорил сир Барристан, прежде чем он, другие гвардейцы Королевской Гвардии и её муж отправились на войну.       Они с Дейероном немало спорили о Королевской Гвардии. Эртур и Сандор приняли её сторону, тогда как Барристан и сир Джейме куда охотнее стремились держаться подле короля. В конце концов Элейна настояла на своём: она остаётся в Гнезде и не нуждается в иной защите, кроме той, что даёт сам замок. Дейерон же шёл на войну, а Королевская Гвардия принадлежала королю. К тому же рядом с ней и Дунканом были Зима и Мороз — вернее и усерднее двух лютоволков защитников не сыщешь. С тех пор как Дейерон, Роберт и Братство уехали, ни тот ни другая своих постов не покидали.       Что касается защиты, Элейна чувствовала себя настолько в безопасности, насколько это вообще было возможно. Лорд Джон назначил в Гнездо дополнительную стражу. Сир Доннел Вейнвуд оказался весьма способным кастеляном, и если бы не то обстоятельство, что теперь ей приходилось делить кров со Страшной Рыбой, Элейна не знала бы никаких забот. Во всяком случае, забот о себе и Дункане. За мужа же, брата, дядю, кузенов и тех, кого она называла друзьями, она тревожилась слишком сильно и оттого часто молилась о них в септе Гнезда. Что, к несчастью, привело к её единственной стычке со Страшной Рыбой.       — Думаешь, у тебя всё есть, не так ли? Что однажды ты станешь королевой, и точно так же, как ты и твой бастард-муж свергли меня с законного места, ты свергнешь и Серсею Ланнистер, — раздался голос за её спиной; Элейна не понимала, почему Зима позволила Страшной Рыбе подкрасться без предупреждения.       — Я ничего у тебя не брала и никогда не желала тебе нынешней участи, — твёрдо и с едва сдерживаемым гневом ответила Элейна.       — Да ты и впрямь хитрая маленькая сука, — сплюнула Лиза. — Мало тебе было украсть моего сына, так ты ещё заперла меня в моих покоях, как нашкодившего ребёнка.       — Как ты поступила с моим братом, не забудь.       — ОН МОЙ СЫН, И ТЫ НАСТРОИЛА ЕГО ПРОТИВ МЕНЯ! — завизжала Лиза, и Зима тут же угрожающе зарычала на неё.       — Ты не позволила моему брату оплакать отца и не дала ему быть с сестрой, чтобы та помогла ему пережить эту боль.       — ОН БЫЛ НЕ ЕГО…       Зима взвыла так громко, что Элейне удалось не услышать конец тирады, которую Страшная Рыба собиралась выпустить на волю. Затем появился сир Доннел вместе с охраной Элейны, чтобы проводить обеих из септы — Страшную Рыбу в то, что стало её крылом замка, а Элейну, к её величайшей благодарности, обратно в её собственные покои. Как выяснилось, она вернулась аккурат в тот момент, когда проснулся Дункан, — и это воспоминание теперь согревало её душу.       Подойдя к колыбели и склонившись над сыном, Элейна улыбнулась: Дункан спал с довольным видом. На лице сына играла лёгкая ухмылка, и она гадала, с кем он играет во сне — с драконами или лютоволками. Дункан провёл с Тираксом лишь несколько недель, однако дракон успел сродниться с её сыном ничуть не меньше, чем Зима и Мороз. Элейна не сомневалась: они вместе с Призраком сделают всё возможное, чтобы уберечь её сына от беды.       — Как и твой отец с мной, Маленький Дракон, — тихо произнесла она.       Стук в дверь прервал её — она готова была часами стоять у колыбели, глядя на спящего сына. Элейна обрадовалась, когда по её приглашению в комнату вошли Изилла и Мия. Как и она сама, двоюродная сестра и подруга не могли наглядеться на Дункана, и порой между ними разгоралась негласная борьба — кто первым возьмёт его на руки или поиграет с ним. Но сейчас в её комнату привело их иное, и дыхание Элейны перехватило, когда она увидела в руках Изиллы свиток от ворона.       — От Его Милости, — сказала Изилла, передавая ей свиток.       Элейна взяла свиток дрожащими руками, а увидев печать, расслабилась. Сломав её, она увидела почерк Дейерона и выдохнула до конца. Всё было в порядке: армия выступила и пока не встретила сопротивления, Компания Морского Змея высадилась без происшествий. Были там и другие слова — более личные, которые Элейна знала, что перечитает перед сном, но сейчас они могли подождать. Муж был невредим, если и не в безопасности. Роберт тоже. Пока они оба не вернутся к ней и Дункану — это было лучшим, на что она могла надеяться. Элейна не питала иллюзий: скоро оба окажутся в смертельной опасности.       День прошёл без происшествий. Главную трапезу Элейна принимала в Большом Зале Гнезда, восседая на месте, что некогда принадлежало её отцу, остальное же ела в своих покоях. Волею Матери Дункан обычно просил есть вскоре после того, как наедалась сама Элейна, а порой сын оказывался настоящим голодным дракончиком. Затем, по заведённому обычаю, она помогала ему срыгнуть воздух, и они вместе задрёмывали — пусть и ненадолго.       По некоторым утрам Элейна позволяла Мирцелле и Томмену присоединиться к ней и Дункану за завтраком. Двое детей понимали лишь часть происходящего, но Элейна видела: в их сердцах нет ни злобы, ни обиды — ни на Дейерона, ни на Дункана, ни на неё. Томмен даже пошутил, что всегда ненавидел быть принцем, а Мирцелла, казалось, была рада оказаться подальше от старшего брата. Элейна не знала, что их отец им рассказал — и рассказал ли вообще, что он их отец. Но она прекрасно понимала: рано или поздно эту правду придётся открыть, и она сделает всё возможное, чтобы быть рядом с ними обоими в тот момент.       «Дети неповинны в преступлениях своих семей — и так должно быть всегда».       Муж мог сражаться против чудовищ и людей, думавших иначе, но Элейна знала, насколько истинно сердце Дейерона, и не сомневалась: он никогда не позволит себе стать таким человеком, как Тайвин Ланнистер или Роберт Баратеон. Её муж не станет ликовать над смертью ребёнка и не пошлёт насильников за чьей-то матерью. Что до Старого Льва и Короля-Оленя — вздумай они сотворить подобное с ней и Дунканом, им навстречу выйдут лишь волчьи клыки и зубы. И соколиные когти — те, что Сокол умеет пускать в ход.       Пентос, 298 год.       Дени.       Они были магическими созданиями — почти что мистическими. Но в глубине своей оставались детьми. Её детьми. Каждый из трёх драконов жаждал её внимания не меньше остальных, и всё же по характеру они были совершенно разными. Именно это и подсказало Дени, как их назвать. Двух — в честь братьев, последнего — в честь племянника. Визерион, кремовый дракон, был смел и решителен — так видела его Дени, как видела и брата, в чью честь назвала его. Рейгаль, зелёный дракон, был задумчив и уравновешен — таким, по её словам, был и её старший брат, отец Дейерона. Что до Дараха — он был свиреп и почти величествен: именно за ним следовали двое других её детей, а расцветка его была под стать их дому.       — Чёрный и красный — достойные цвета для короля.       Дени знала, что у Дейерона есть свой дракон, и что-то внутри подсказывало ей: именно она возьмёт Дараха своим скакуном. Она верила также, что Визерис когда-нибудь взлетит верхом на своего тёзку, и по ночам ей снилось, как все трое делают это. Однако в этих снах с ними всегда был четвёртый — на спине Рейгаля, — и понадобилось немало таких ночей, чтобы Дени осознала, кого именно зелёный дракон изберёт своим наездником. Мысль об этом до сих пор вызывала на её лице настоящую улыбку.       — Мой внучатый племянник такой же маленький, как и ты, дитя моё, но, как ты вырастешь, вырастет и он, — сказала Дени, поднимая Рейгаля на руки. Зелёный дракон обвился вокруг её плеча, а крики его братьев дали ей достаточно повода позвать и их.       Она понимала, что сражения уже наверняка начались. Что война за возвращение фамильного трона пришла. И пусть Дени прислушалась к Иллирио, Лемор, Джону Коннингтону, Визерису и Дейерону, когда речь заходила о численном превосходстве в этой войне, она не стала бы лгать, что страх её не оставил. И что по ночам, укладывая голову на подушку, она не кляла богов за то, что не дали им больше времени. За то, что не позволили её детям вырасти и сыграть свою роль в этой войне.       — Так же, как я боялась бы за каждого из вас.       Когда мысли темнели или страх становился слишком сильным, Дени усилием воли направляла их к жениху. Визерис был теперь женат, и она молилась, чтобы брат нашёл хоть немного любви с новой супругой. Её собственная свадьба состоится лишь после того, как Железный Трон будет отвоёван, а Узурпатор и Старый Лев падут. Свадьба в Великой Септе — как у её племянника и невестки. Первая такая свадьба принцессы Таргариен со времён её матери.       — Будь ты рядом, чтобы увидеть это, матушка, — тихо произнесла Дени, и слеза скатилась из её глаза.       Слеза так и не успела скатиться по щеке: тёплое дыхание испарило её, и Дени невольно засмеялась. Дарах склонил голову и посмотрел глубоко в её фиолетовые глаза, прогнав слёзы так, как умеет только дракон. Маленький дракон отвёл кроваво-красный взгляд лишь тогда, когда убедился, что разогнал её тоску столь же успешно, как и слёзы. Дени улыбнулась ему и мягко коснулась рукой в благодарность за то и другое.       — Моё замужество будет куда счастливее — в этом клянусь, дитя моё, — сказала Дени, и Дарах кивнул головой.       Со временем, она не сомневалась, её слова будут встречены рёвом самого свирепого из её детей. И остальные ответят тоже — даже если к тому времени уже будут связаны со своими наездниками. Дени знала также: в брате и племяннике у неё есть два защитника, которые проследят за тем, чтобы будущий муж обращался с ней достойно. Однако, если он будет вести себя иначе, Уилласу Тиреллу следует бояться не настоящих драконов и не тех, кто лишь зовётся мужчинами. Его должен будет страшить дракон, которым стала сама Дени. Дракон, закалённый в пламени ничуть не меньше, чем её дети.       Устроив драконов в их гнёздах, Дени пожелала им всем отдохнуть и пообещала скоро вернуться. Выйдя из комнаты в сопровождении двух Безупречных стражников и двух людей из Компании Морского Змея — части отряда, оставленного братом, — она направилась в покои магистра. Вскоре Дени уже сидела перед столом Иллирио и слушала всё, что тот знал о войне и местонахождении её брата и племянника.       — Настоящих сражений пока не было, моя принцесса, — начал Иллирио. — Компания Морского Змея высадилась и приступила к работе, тогда как принц Визерис покинул Дорн, чтобы заняться своим делом.       — А планы моего брата? — полюбопытствовала она.       — Известны лишь лорду Коннингтону, королю Дейерону и самому принцу, моя принцесса.       Дени кивнула, одновременно радуясь их осторожности и справляясь пока с тревогой о том, что что-то могло пойти не так.       Поздно ночью Дени поговорила со своими детьми и рассказала им о будущих наездниках. Все, кроме Дараха, внимательно слушали каждое её слово. Визерион, казалось, больше всех жаждал встретить своего тёзку. Рейгаль по какой-то причине был чуть сдержаннее, и Дени понадобилось время, чтобы понять почему. В уме её сына преимущества от роста рядом с наездником перевешивались их отсутствием — ведь Дункан пока не умел говорить.       — Тогда от своей матери ты будешь получать всю похвалу и наставления, что тебе нужны, дитя моё.       Дарах, как выяснила Дени, желал слышать свои слова, когда братья спали. Она приняла чёрно-красного дракона в свою постель и положила рядом на подушку. Долго рассказывала ему о том, что они сделают вместе. О местах, куда отправятся, и о домах, которые обустроят для себя в Просторе и Королевской Гавани. В какой-то миг той ночи Дарах взревел во всю мощь. Это было едва ли похоже на настоящий рёв, но давало предвкушение того, каким он станет однажды. Рёва, который посеет страх и сомнение в сердцах всякого, кто осмелится угрожать его матери, их семье или их дому.       — Мой сладкий храбрый мальчик, — сказала Дени, и Дарах залился трелью в ответ на её слова.       Когда сон наконец пришёл, он принёс с собой сновидения — поначалу тревожные, но вскоре совсем иные. Дени снились ночные убийцы и покушения на жизнь брата и племянника. Покушения, которые легко отразили, и которые обрушили лишь драконий гнев на тех, кто оказался достаточно безрассуден, чтобы их предпринять. Но был один фрагмент сна, от которого она никак не могла избавиться. Одно, в связи с чем, как она считала, нужно было принять меры.       Проснувшись следующим утром, Дени поспешила в покои магистра и была вынуждена говорить с Иллирио, пока тот ещё оставался в ночной одежде. Она спросила, как быстро можно доставить весть племяннику и жениху, причём второе было почти важнее первого — с учётом того, что ей привиделось во сне.       — Через Вариса мы можем вложить послание в руки короля через четыре дня, а ещё через пять-шесть лорд Уиллас также получит весть от нас. Что же столь неотложно, моя принцесса?       — Мои сны сбываются, магистр. А я видела Львов в Розовом Саду.       Послания были отправлены в тот же час. Дени наблюдала, как их уносят туда, откуда начнётся их настоящий путь. Стоя на балконе, её дети кружили в воздухе над ней, и Дени дала обещание, которое надеялась никогда не исполнять.       — Я принесу огонь всякому, кто причинит вред моей семье. Всякому, кто посмеет угрожать моему будущему. Я — принцесса Дейенерис Бурерождённая, Мать Драконов. Дочь своей матери — и вы должны страшиться моего гнева и ярости.       Долина Аррен, 298 год.       Дейерон Таргариен.       Он был глуп и безрассуден — и это едва не стоило ему жизни. Дейерон слишком рвался быть рядом с Призраком и Тираксом во время охоты. И притом считал, что в Долине им ничто не угрожает — ни наёмники, ни ночные убийцы, что мог послать Тайвин Ланнистер или Роберт Баратеон. Не будь Братства, эта война была бы уже окончена, а его жена и сын давно облачились бы в траур.       Поэтому Дейерон принял нагоняй от каждого из гвардейцев Королевской Гвардии. Затем торжественно поклялся сначала Эртуру, а потом Сандору, что не пойдёт даже в нужник, если рядом не будет человека в белом плаще. Порой Дейерону приходилось сдерживать смех при мысли о том, что Сандор проверил то самое место у Кровавых Врат — просто чтобы убедиться, что оно и впрямь пусто. Слова его верного защитника до сих пор заставляли его улыбнуться.       — Мне похуй, сидят ли они прямо под стульчаком — ты не срёшь, пока я не скажу, понял?       Он мог носить корону, и большинство склонялись перед ним или беспокоились о том, чтобы проявить к королю должное уважение, — но Сандор оставался Сандором, и короны для него значили немного. Во всяком случае, куда меньше, чем безопасность Дейерона, — и за это он мог лишь благодарить богов, что заслужил такую преданность. Тем более что заслужил он её ещё будучи Джоном Сноу — если быть с собой честным. Впрочем, он ничуть не ценил меньше и не таил обиды на тех, кто был верен ему ради его истинного имени.       Глядя на своих истинных друзей, он мог лишь поклясться вернуть долг, что теперь был перед ними. Никто из них не считал сделанного заслуживающим награды и не совершал этого ради его расположения. Они просто поступили так, как поступил бы он сам, окажись кто-то из них мишенью убийц. Домерик, Уэймар и Микель пришли к нему на помощь в самый нужный момент, и узы, связавшие его с каждым из них, были причиной того, что он до сих пор дышал. Никто из них не носил белого плаща, и всё же они защищали короля так, словно носили, — и их друг будет вечно благодарен им за это.       — Как и моя жена с сыном, — прошептал Дейерон.       Вспоминая нападение, он задавался вопросом, как долго эти люди готовились, и старался не думать о том, насколько близки они были к успеху. Им каким-то образом удалось проникнуть в их ряды и затесаться среди гвардейцев дома Корбреев, и Дейерон поначалу задумался, не был ли причастен к этому сам дом или его лорд. Однако один разговор с сиром Лионелем вскоре развеял это подозрение, и даже сир Линн прошёл проверку, которую устроил ему Дейерон. Призрак же оказался куда искуснее любых уроков Дейерона в умении находить правду в словах и поступках человека.       Отныне, если Белый Волк, Бронзово-Серебряный Дракон или Красно-Чёрный Сокол не проявляли настороженности рядом с кем-то из приближённых, — этот человек доверия не заслуживал. Между его фамильярами, Братством и Королевской Гвардией Дейерон теперь был уверен: не считая прямого нападения, он настолько в безопасности, насколько вообще может быть человек, идущий на войну. Оглянувшись на своего оруженосца и свояка, он испытывал за них куда большее беспокойство, чем за себя. Они были ещё мальчишками — и лишь то, что они сами настояли, и то, что он знал: откажи он им, это опозорит их навек, — удерживало его от того, чтобы отправить их обратно в Долину наслаждаться юностью ещё какое-то время.       «Пусть они дети лета, но и им суждено когда-нибудь почуять зимний холод. Лучше пусть это случится рядом с тобой и под защитой, которая сопровождает тебя, чем в одиночку, не так ли?» — слова Смелого зазвучали в уме Дейерона, когда он взглянул туда, где Джайлс и Роберт подшучивали друг над другом.       С наступлением ночи марш подошёл к концу, и они разбили лагерь. Дочитав письма и донесения, что приходили к нему со всего королевства, Дейерон созвал военный совет. Слова Джона Коннингтона, слова Чёрной Рыбы и его дядей — обоих, подумал он с радостью — всё это требовало обсуждения, чтобы планы остались в силе. С учётом того, где они находились и как скоро им предстояло покинуть Долину, это было сейчас особенно важно. Ведь как только они окажутся в Речных Землях, их мирный марш, скорее всего, подойдёт к концу — и будь то сражения или лишь стычки, первая кровь в Войне Двух Королей прольётся.       Когда командирский шатёр опустел, Дейерон был уверен, что ещё крепче привязал этих людей к своему делу. Планы были надёжны, никто не возражал — и даже поговорив с Эртуром и остальными из Королевской Гвардии, он не услышал ни единого возражения против своих предложений. После всего этого постель казалась единственным желанным местом, и, взглянув на Тиракса с Айасом, он понял: они тоже мечтают лишь об одном — выспаться. Однако голоса у входа и шелест полога, пропускавшего внутрь его шурина, на какое-то время отодвинули этот желанный отдых.       — Ваша Милость, лорд Роберт желает говорить с вами, — произнёс сир Барристан, пока Роберт настороженно смотрел на Дейерона.       — Мой шурин желанен здесь в любое время, сир. Не стесняйтесь нарушать мой покой по его просьбе — без всяких упрёков с моей стороны.       — Ваша Милость, — кивнул сир Барристан, а лицо Роберта озарила облегчённая улыбка.       Дейерон подождал, пока они с шурином не остались наедине, и предложил Роберту сесть. Он налил им обоим по стакану сока и слегка встревожился, заметив, как быстро тот осушил его и как слегка дрожали при этом его руки.       — Роберт? — спросил он, понимая, что это не успокоит юношу, и потому заговорил мягче. — Роберт, что бы тебя ни тревожило, ты волен говорить со мной об этом — ты ведь знаешь?       — Знаю, просто…       Пересев к шурину, Дейерон положил руку ему на плечо, когда тот устроился рядом.       — Лейни с нас обоих шкуру спустит за твои тревоги, Роберт. С тебя — за то, что тревожишься, с меня — за то, что не развеял их. Мы семья, ты и я, а семья заботится друг о друге — разве нет?       — Так и есть, — твёрдо сказал Роберт, и Дейерон был рад видеть, как тот расслабился.       — Так что же тебя так тревожит, Роберт?       — Я… твоя семья, Дж… Дейерон, — запнулся Роберт — его имя порой ставило в тупик даже тех, кто был старше шурина. — Твои тётя и дядя — я слышал, они собираются пожениться и принесут тебе союзников. Это правда?       — Правда, хотя я не принуждал их — лишь принял их собственное предложение. Боги сами даровали мне счастье жениться по любви, и того же я желаю всем своим близким. — Дейерон говорил искренне: его семья как никто другой знала, каково это — быть отданным против воли ради союза.       — Я прошу позволить мне поступить так же, мой король, — произнёс Роберт с нарочитой официальностью, и Дейерон покачал головой. — Прошу тебя, Дейерон: если придёт время выбирать мне пару, позволь мне самому сделать этот выбор.       — Лейни убьёт нас обоих, если я поступлю иначе, Роберт, — пошутил он. — И всё же, видя, как её брат добивается этого сам, я знаю: твоя сестра гордилась бы тем, каким ты становишься мужчиной. Твой отец тоже — даруй ему боги время увидеть это собственными глазами. Что до моей гордости тобой — ты заслужил её сполна ещё задолго до этого дня, а сегодня лишь приумножил.       Роберту понадобилось лишь мгновение, чтобы расправить плечи и выпрямиться. В тот миг Дейерон ясно увидел перед собой того мужчину, которым тот однажды станет. Те, кто называл его шурина слабым, и те, кто говорил, что ему не дожить до возмужания, — взгляни они на Роберта сейчас, увидели бы всё безрассудство своих слов.       — Значит, если пара для меня будет выбрана?       — Тогда я позабочусь об этом, и в день твоей свадьбы встану рядом с тобой — как ты стоял рядом со мной.       — Благодарю тебя, Дейерон, за то, что выслушал меня, а не прогнал прочь, назвав желторотым юнцом.       — Ты далеко не юнец, Роберт. И за то, что я тебя слушаю, — не нужно меня благодарить и бояться, что я не стану. В этом ты имеешь моё слово, брат.       Хотя часть его и хотела этого, Дейерон не взъерошил Роберту волосы, а обнял его как истинного брата. Отправив шурина спать, он и сам отправился в постель, и, укладываясь, задумался: а есть ли и вправду подходящая партия, и если есть — возьмётся ли он за это? Впрочем, по правде говоря, это было не так уж важно. Рано или поздно пару нужно будет найти Хранителю Востока и лорду Долины. Такую, что, возможно, залечила бы раны грядущей войны. И когда он закрыл глаза и потянулся мыслями к жене и сыну в снах, на его устах было одно имя. Имя союза, о котором он, по правде говоря, прежде и не думал, — и всё же союза, что принесёт больше выгод, нежели нет. Ведь Дейерону предстояло выиграть не только грядущую войну — мир после неё тоже нужно было купить и оплатить сполна.       — Мирцелла.