Снежинка и Оптимус Прайм

Стук в дверь раздается ровно в полдвенадцатого ночи. На пороге переминается с ноги на ногу Петр, держа у руках флисовую тренировочную кофту. — А если бы я спала? — не слишком-то довольно отвечает Аделия. — Ну я довольно сильно постучался, поэтому я рассчитывал на то, что ты всё-таки проснешься и откроешь дверь. Вероника Анатольевна так храпит, что там только дверь вышибать. У меня сил на это нет, а даже если получится, то надо будет еще компенсацию выплачивать гостинице… Аделия хоть и смотрит грозно, но улыбку сдержать не может: — Ну рассказывай, чего у тебя случилось? — Кофту порвал. Вот тут, — он показывает разрыв так, будто хвастается. — Это как ты умудрился? — Не знаю, оно как-то само. Петя так ловко лавирует между абсолютной гениальностью и полной неуклюжестью, что это даже не вызывает раздражения. Аделия сама и не поняла в какой именно момент приняла его со всеми недостатками. И некоторые из них, вроде этого, находила милыми. — Голова у тебя из нужного места растёт, а вот руки, — Петросян все же ворчит для галочки, не может же ему все с рук сходить, — тут зашить красиво не получится. — Зашей некрасиво. — Ну уж нет. Давай найдём нашивку. Сходим на ярмарку в Олимпийской деревне, может найдём что-то подходящее. Пете явно неохота куда-то тащиться, но раз уж он оказался в зависимой позиции от этой упертой полутораметровой девчонки, то спорить не было смысла. С Адель вообще опасно в полемику вступать, она однажды ударила его, ненароком, но синяк на бедре расплылся больше, чем при падении с четверного. Теперь, когда она грозно на него зыркает, Петя просто подчиняется. Так ему приходится поступить и на следующее утро, когда Петросян перехватывает его в лобби гостиницы после тренировки: — Ты закончил? Петя обреченно кивает. Ему бы поспать еще пару часиков, а кофта. Ну и фиг бы с ней, разрез можно рукой прикрыть, ничего страшного. Тем временем Аделия, разобравшись в итальянских картах приводит их в швейный магазинчик с нитками и вышивками явно предназначенный для портных, а не для фигуристов. — Ну, — Петросян прицепила термонайклейку в виде снежинки на белую тренировочную кофту Петра, — хорошо же ведь подходит, и не видно почти. А если заметят, то можно сказать, что дизайн такой. Только Петя даже и не думает слушать свою собеседницу. Он уже уточнил, что тут есть подешевле, и ему любезно сообщили, что чёрный квадрат, самое дешёвое, что у них есть в ассортименте нужного размера. — Окей, — подтверждает Петя и кладёт деньги на кассу. У Адели губы в гармошку от таких выкидонов съезжаются: — К чему, скажи-ка мне, подходит этот чёрный квадрат на белой кофте? — Ну это задумка такая. — Концепция, да? — Адель уже не в силах сдерживать свой сарказм. Зачем только попёрлась сюда, если ему её советы до лампочки? — Можно сказать и так. Малевич. Авангард. — Приклеивать будешь себе сам свои абстрактные задумки, я пошла. Шла Аделия действительно быстро, только неторопливо шагающий за ней Петр, не отставал, почему-то, ни на шаг. — Ты на меня разозлилась? — спрашивает Гуменник примерно минут через пять после повисшей тягучей тишины. — Нет, ты что, — фыркает Аделия, — ты же хотел заклеить кофту, вот, пожалуйста, утюгом пару раз пройдёшься, и все будет решено. — У тебя брови к переносице съехали. — От радости, — иронизирует Петросян. — Я не силён в эмоциональном интелекте, но кажется радость выглядит немного иначе. Твоё же выражение лица больше напоминает злость или обиду. Он похоже и правда не понимает в чем причина ее негативного настроения. Аделия устало закатывает глаза, но терпеливо разъясняет Петру: — Вот смотри: ты пришёл ко мне, попросил решить вопрос, а когда я почти всё сделала, ты передумал и сделал все по-своему. Этот чёрный квадрат будет выглядеть как огромная дырка со стороны, неужели это так сложно понять? Петя молчит. Молчит так долго, что Адель даже начинает думать не перегнула ли она палку своей откровенностью. Это же просто нашивка, чего она так взъелась на него из-за пустяка, пусть клеит все, что хочет. — Мне бы не хватило денег на твой вариант. Новая вводная повергает Аделию в легкий шок. Она выбрала нашивку не из золота и шёлка, а всего на четыре евро дороже, чем его вариант. Осторожно она интересуется, чем может быть такой обусловлен его финансовый кризис: — Вчера же перевели командировочные от Федерации. Ты получил деньги? — Получил. Это было за пределом её понимания. Как можно было потратить такую основательную сумму денег за такой короткий срок? — Знаю о чем ты сейчас думаешь, — перебивает её мысли Гуменник, — все деньги я перевёл семье. Им они нужнее. — Петь, но… — Аделия осекается, не зная стоит ли продолжать гнуть свою линию на такую деликатную тему. — Я спокойно отношусь к критике, поэтому можешь высказываться прямо. — Почему ты ничего не оставил себе? А вдруг что-то случится или что-то понадобится? — Если что-то случится — здесь есть врач. Если что-то понадобится — у меня есть Вероника Анатольевна и ты. Большего мне не надо. С финансовой точки зрения может это и безграмотно, но с моральной всё сделано справедливо. — Что ты имеешь в виду? — Аделия и правда не особо понимает, что напарник имеет в виду под «справедливостью». — Мой отец — священник. Мать — врач. Семья у нас многодетная. Денег на всех и до этого не хватало, а тут еще у меня потихоньку стало получаться на льду. Тренеры сказали какие расценки в профессиональном спорте, мы позволить себе этого не могли. Я упёрся, что хочу кататься. Устроил забастовку, отказывался ходить в школу, перестал питаться нормально. В общем, не оставил шанса родителям: им пришлось сделать всю ставку на меня. Младшим братьям оставалось только принять эту ситуацию, донашивая за мной все то, что не до конца истаскал я. Пока я ездил на сборы за границу, они зашивали мой портфель и подклеивали затертые до дыр в зале кроссовки — иначе пришлось бы идти босиком. А я даже чинить себе ничего не научился как видишь. Потому что знал, порву — мне новое купят. А потом с первыми крупными доходами пришло осознание, что теперь я, получается, должен семью обеспечивать. Вот и сложился такой круговорот: раньше они ради меня, а теперь я. Адель кивает, но не слишком понимающе. Хотя кто она такая, чтобы высказываться относительно сложившихся устоев другой семьи. — Я ожидал услышать более развёрнутый ответ, — хмуро отмечает Гуменник. Алель вздыхает. Дал бы ей Бог ума побольше и смирения — она бы промолчала, но ей совершенно другое создатель добавил в качестве «приправ» к основному блюду: упорство, темперант и прямолинейность. — Ты был ребёнком. Не думаю, что это ты делал решения. Ты мог стать причиной, но всё основные заключения делали твои родители. Поэтому не бери всю ответственность только на себя, а то так и проживёшь всю оставшуюся жизнь в чужих обносках. Она должно быть и правда перегнула в этот раз. Больше Петя разговаривать на эту тему не хотел, а Адель было слишком неловко поднимать её самой, чтобы смягчить ранее сказанное. Вечером того же дня Петя слышит стук в номер. За дверью никого, только на полу стоит маленький пакетик. Избавившись от оберточной бумаги в его мужских руках остается нашивка в виде снежинки, ободок, пару резинок и карточка: «Я хотела сказать, не забывай о себе, хотя бы иногда».        Петя произносит в пустой коридор: — Если это набор на детский утренник, то я хотел быть Оптимусом Праймом, а не Снежинкой. Конечно Адель слышит и даже прикрывает рот рукой, чтобы не засмеяться на весь этаж.