Ядерная крошка и тур викингов

Для всех фигуристов, выступающих на Олимпиаде организаторы подготовили банкет. Только вот если музыка на банкете должна быть живая, то желание Пети идти туда было абсолютно мёртвым. — Вероника Анатольевна, мне точно надо туда идти? — Точно, Петя. — Это где-то прописано, что моё присутствие обязательно? — Я тебе самолично пропишу, если ты у меня туда не пойдешь, — Веронике Анатольевне с нерадивым учеником только и оставалось, что раскидываться пустыми угрозами. — Вы же знаете, что физическое насилие уголовно наказуемо? Побои, есть еще статья за истязяние, — юридически защищается Гуменник. — Значит так, жертва насилия, — тренер скрещивает руки на груди, — если ты сейчас же не соберёшься, то на лёд будешь выводить себя сам. — А это уже под шантаж подвести можно, — Вероника Анатольевна так него злобно зыркает, что Петя сразу же затыкается. — Я не шучу. — Да понял я, понял. Пословицы не дураки придумали. «Дают — бери, бьют — беги». Бежать из Олимпийской деревни было уже абсолютно некуда, поэтому Петя угрюмо взял вещи и пошёл переодеваться. С такой взрывоопасной женщиной трудно иметь дело. А у него их целых две. И как он умудрился так вляпаться? И вторая, между прочим, прямо сейчас уже настойчиво стучалась в дверь его номера. «Можно хотя бы вторую не впускать? Я с первой и так не справляюсь» — размышляет в голове Гумменник, понимая, что сказать вслух такое равноценно мгновенному сносу головы с плеч. А жить ему всё-таки ещё хотелось. — Здравствуйте, — когда Аделия входит в номер, то замечает всё и вся, кроме главного действующего лица, — а где Петя? — Привет. Переодевается в ванной, — резюмирует Вероника Анатольевна, — какой у тебя розовый нежный костюм. Ты в нем прямо как куколка. Ну-ка повернись! Красота… — Спасибо, — Аделия даже румянцем в цвет наряда от комплиментов заливается. А потом...потом случается культурный шок. Петя открывает дверь, выходит в комнату как на красную ковровую дорожку и демонстрирует свой образ. — Господи Боже, — первой не выдерживает после молчания Вероника Дайнеко, охает и прикладывает ладонь к губам. — Вероника Анатольевна, Вы же атеистка, держите себя в руках, — иронизирует Пётр. — Я готова уверовать, лишь бы ты катался чисто и одевался нормально. Если с первым мы еще хоть как-то справляемся, то со вторым, конечно, моё упущение. — А что не так? — возражает Гуменник, — вот, значит, футболка, кожанные штаны, сапоги. Я считаю, что в целом соответствует атмосфере праздника: белый верх, чёрный низ. Я даже волосы распустил, чтобы было еще наряднее. Аделия внимательно оглядывает его с головы до пят и зачитывает надписи на спине: — Тур викингов. Семьсот девяносто третий год — Англия. Семьсот девяносто девятый год — Франция. Восемьсот сорок четвёртый год — Испания. Девятьсот пятьдесят седьмой год — Италия. — Мама дорогая…— возмущается тренер, — я надеюсь ты взял с собой нормальную белую рубашку? — Нет. В этих белых рубашках будут все. Вот я и решил: пусть хоть у меня будет какая-то изюминка. — Аделия, ну ты хоть ему скажи что-нибудь! — жалуется женщина. — Пусть идёт так, — выдаёт совершенно неожиданный модный приговор Петросян, — всё равно Малинина никто не переплюнет. Я его сейчас в коридоре видела. — Я знал, что ты будешь на моей стороне, — Петя говорит уверенно, хотя, в общем-то, ни разу не ожидал получить её поддержку в данном вопросе. — Я даже боюсь спросить, что там у Ильи, — кажется Веронике Анатольевне даже любопытно, кто это там успел накосячить больше её Петьки. — Сетка, шорты и кожанный плащ. Я вам говорю, что косплей на маньяка никто не затмит, не переживайте. На это, — Аделия немного беспардонно тычет пальцем в мужской живот, потому что выше не дотягивается, — никто даже внимание не обратит. Дайнеко хватается за сердце и тяжко выдыхает: — Ладно, идите, раз уж ему всё равно не во что переодеться. Только не позорьте ни меня, ни себя, ни Родину, поняли?! — Поняли. Уже в коридоре Петя отмечает: — Вероятность того, что ты могла встретить Малинина в коридоре близится к нулю. Он в этом здании не живёт. Американские номера вообще в другом секторе находятся. — Хорошо, что ты решил не говорить это при своём тренере. — Для твоего сведения я не приветствую ложь, — как бы, между прочим, отмечает Гуменник. — Хочешь вернуться и все рассказать? — пилит глазами собеседника Адель. — Да не особо. — Вот и не выделывайся тогда.

***

На банкет итальянцы не поскупились. И живые цветы на каждом столе, и оркестр, и закуски любого, даже самого невообразимого вида. Да, их столовая с качющейся мебелью и рядом не валялась. — Я голодная как собака, — констатирует Аделия, нервно сглатывая слюни. — И такая же злая, — зачем-то отмечает Пётр. — Ты на что это намекаешь? — кажется еще одно неверное слово, и она его тут же загрызет. — Ты только на людей не кидайся. Вероника Анатольевна просила ее не позорить, — Гумменник то ли бессмертный, то ли наглухо бесстрашный. Пете жутко повезло, что Аделия уже накинулась на салями, а не на него. Чего уж греха таить, Петя и сам не мог отказать себе в пицце хотя бы в такой день. Кухня была настолько хороша, что они попросту захотели насладиться трапезой, прекращая тратить время на пустые разговоры. Не прошло и пары минут, как за спиной Аделии возникла мрачная, грозная и вселяющая ужас фигура Этери Георгиевны. У Пети даже кусок «Маргариты» в горле застрял. И вроде бы ничего такого сказано не было, только простое человеческое «приятного аппетита», только в рот Аделии больше ни крошки не залетело. Особенно жалостно Петросян проводила глазами десерты: тирамису, джелато, канноли, которые были так близко и так далеко одновременно. Петя всё видел и совершенно не знал как помочь, словно растерявшийся мальчишка. И вроде Этери уже давно ушла, а у Пети ни одного путного слова так и не нашлось. Ну что он ей скажет, у неё же наверное свой план по питанию, и он понятия не имеет какой у нее обмен веществ. Только вот видя, что Адель одну воду пьёт, у самого Пети аппетит пропал. И пицца уже не такая пышная стала, и лазанья свой манящий вид растеряла. — Ты чего не ешь? — удивляется Адель. — Режим, — Петя не врёт, он скорее недоговаривает, а это разные вещи. Ложь — грех, а о недомолвке в Библии не сказано. Режим действительно был, но вот читмил даже при ограниченном питании он вполне мог себе позволить. Впрочем, живая музыка так быстро подняла Петросян настроение, что Гуменнику ничего больше придумывать не пришлось. Она сначала качала головой, потом хлопала в ладоши потом и вовсе побежала на танцпол: — Пошли потанцуем, — у нее настроение менялось быстрее вращений в твизлах. Только что на ней лица не было, и вот уже она крепко тянет его за руку. — Отказываюсь. — Ты не можешь отказываться, когда тебя прошу я. — Ты ж не Федерация, чтобы тебе не мог ответить «нет». Аделия злится и недовольно фыркает: — Ну и сиди тут один как истукан. А Петя этого и добивался. Наконец-таки его все оставили в покое. Соотечественница убежала плясать, а ему и тут очень даже неплохо. Он лучше статью про шифрование и кодирование почитает, ещё эту музыку убавить и вообще было бы замечально. Гуменник и не заметил сколько времени прошло. Может полчаса, а может час, но Адель за это время так и не появилась. Какой бы крепко сложенной и подготовленной она не была, организм уже должен был устать за это время. Петя встревоженно встал и оглядел толпу. Адель с её ростом как иголку в стоге сена искать. И телефон она, конечно, оставила на столе. Чем ближе к музыкантам, тем выше становилась человеческая плотность. Пётр ни на шутку занервничал. Адель могли попросту затоптать в толпе. Он же старше её, значит априори несёт за нее ответственность. Его Тутберидзе размажет по стенке за то, что не доглядел. Да он сам себя не простит, если с ней что случится. Пётр, в этот раз наплевав на все стратегии, пошёл напролом сквозь ряды: его сапоги с шипами и воинственный взгляд создавали нужный образ. Люди побаиваились здорового мужика с рокерской причёской, такой и по морде дать может, если что не понравится. Дорога образовывалась сама собой, как иссушенное море перед Моисеем. Петя заглядывал в лица всех низкорослых дам, и ни в одном не считывал схожесть с Адель. У него даже руки походели и обычно флегматичный Пётр едва ли был похож на самого себя. Чем дольше он ходил, тем меньше становились его шансы найти подругу. Когда музыка стихла, и музыканты настраивались на новую мелодию, Петя крикнул, что есть мочи: — Адель! Он и не знал, что способен так громко орать. Интересная штука жизнь, живёшь себе спокойно а потом, в сложившихся новых обстоятельствах узнаешь, что ты тоже не гений самоконтроля, особенно, когда речь заходит о безопасности твоего окружения. — Адель! Адель! — подхватывает толпа. И Петя понимает, что это просто фиаско, когда вокалистка со сцены произносит: — Hello, it's me… Все визжат, а Пете не до смеха. У него человек пропал. Хорошо, что у Гуменника рост высокий и кое-где совершенно в противоположном углу он видит многократное колыхание в толпе. И Гуменник идёт прямо к очагу возгорания. — Петя… — Адель с ее звонким голосом теперь еле слышно. Он видит ее, зажатую в тиски меж человеческих тел. Петросян стоит в поднятой вверх головой и жадно хватает воздух. Пете даже говорить ничего не надо, его все равно не будет слышно, поэтому он попросту проталкивается и выволакивает ее из плена толпы. Она и сама хватается за него как утопающий за спасательные буйки. Петя держит ее крепко за руку, чтобы точно не потерялась. — Подожди! — кричит Адель, — мне нравится эта песня. — Дома послушаешь, — бурчит Гуменник, — мы уходим. — Ну Петя… — она смотрит на него как котёнок своими большими и широкими глазами, — пожалуйста. Всего одна песня. Гуменник ее не понимает от слова совсем. Она попросту могла там кости переломать или задохнуться от нехватки кислорода и все же настойчиво упрашивает его остаться. Она как треугольник Пенроуза, сальхов, сделанный с зубца или вращение по направлению часовой стрелки — совершенно неправильная и алогичная, и Пете от этого тяжело вдвойне. И все рациональное в нём явно сигнализирует о том, что они должны покинуть это прямо сейчас, только вот какой-то маленький мерзкий червячок сомнения будто подталкивает Петю послушать коллегу по цеху. «Ну чего тебе, жалко что ли три минуты задержаться»? Это потом он поймёт, что это был внутренний монолог с совестью. Ему, может быть, жутко не хочется признавать, что она имеет над ним власть. Но и сделать против ее желания он ничего не может, когда она так него смотрит. Петя вздыхает, присаживается и хлопает рукой по плечу: — Залезай. Адель дважды повторять не нужно: она влетает на его шею как ОМОН при обыске. Благо хоть лицом в пол не уложила. Усаживается так по-хозяйки будто они парники с пятилетнем стажем. Петя кряхтит и недовольно хмурится: — Можно поаккуратнее, ты мне волосы зажала. — Ой, прости, — она поправляет его шевелюру, и Петя аккуратно поднимает её наверх. Адель охает, завороженно оглядывает публику и показывает кулак своим обидчикам, что еще недавно зажимали ее в толпе. Пусть теперь попробуют что-то сделать, когда у нее есть такая мощная защита. Она что-то там подпевает и даже умудряется покачиваться в такт музыки, пока Пётр просто терпеливо выжидает, когда же она, наконец, нагуляется. Благо Адель решает не испытывать его на прочность, Петя, конечно, здоровый, но даже у него плечи забились, а им завтра с утра на тренировку надо идти. Слезает она также ловко, как и запрыгивает. Петя, после того как они уже покидают концерт и выходят на улицу, интересуется: — Ты пробовала выступать в парном катании? — Нет, никогда — качает головой Петросян, — а что, хочешь переманить меня в пары? — Ни в коем случае, — сразу же сливается с темы Гуменник. — А чего это ты так отмахиваешься? — Гроб. Гроб. Кладбище, — цитирует свои же слова двухлетней давности Петя. — Еще раз ты мне так ответишь, там и окажешься, понял? Сама тебя закопаю. Петя чешет затылок и устало вздыхает. Ему уже даже бояться лень. Слишком много эмоций от этой ядерной крошки за сегодня. — Ты не думала пойти в коллектороское бюро или криминал после спорта? Думаю у тебя неплохо получится. — Я подумаю над твоим предложением, — Аделии и правда уже смешно от его комментариев, — хорошо сегодня отметили. Мне понравилось. — А мне нисколько, — не соглашается Гуменник, — я столько стресса давно не испытывал. — Почему? Я ведь оставила тебя в покое как и хотел, так в чем проблема? — В тебе. — Да, что опять-то?! — до нее, кажется, медленно, но верно начинает доходить, что он имеет в виду, — из-за меня? Погоди, ты что это, переживал, что я там застряла? Петя бурчит что-то маловнятное себе под нос, и Адель просто кидается его обнимать. — Ну хватит. Мне неловко. — Ты не хочешь меня в ответ обнять? — Нет. — Подумай еще раз, — надавливает Аделия в прямом и переносном смысле. — Подожди, ты помнёшь, аккуратнее — он копается в кармане своего пуховика, — вот. Это тебе. Аделия смотрит на свёрток с подозрением и долей брезливости. Гуменник, конечно, странный, но вряд ли бы он додумался до чего-то совсем абсурдного. Она разворачивает пакет и оттуда сыпятся крошки, похожие на снег. — Что это… Аделию, однако, просто так не проймешь. Она пауков по всему «Хрустальному» гоняла, пока остальные девчонки визжали от ужаса и червяков откапывала в детском саду. Петросян разворачивает обертку до конца и не находит ничего страшного. Только меренгу с кремом из взбитых сливок и клубники. — Ну вот, сломала. Сказал же, аккуратнее, — Петя выглядит таким раздосадованным будто она оторвала руку его «биониклу». — Это…мне? — она переспрашивает не потому что не расслышала, а потому что ей не верится, что чёрствый сухарь, от которого слова доброго не выбьешь может быть таким заботливым. — Ты так смотрела на десерты на столе, вот мне и подумалось, что будет несправедливо, если ты не попробуешь ни один из них. Официант сказал, что в этом меньше всего калорий. Ты можешь съесть его завтра или после тренировки. В общем, когда захочешь. У Аделии глаза на мокром месте, и опять Петя попадается в ловушку, где абсолютно не знает как себя вести. — Ты не любишь безе? У тебя аллергия на яйца? Что не так? — Все так. — Я не понимаю почему тогда ты плачешь? — теряется в догадках Гуменник. Он ее обнимает потому что не знает, что еще надо сделать, чтобы она успокоилась. Она прижимается к нему в ответ и, наконец, затихает. — Ты такой хороший… иногда. — Ну ладно тебе. Всё, можем уже закончить? — не выдерживает и минуты ласк Гуменник, — ты мне куртку своими соплями испачкала. — Это слезы! Дурак. Она кроет его на чем свет стоит весь оставшийся путь в гостиницу, и Петя уже мечтает как отделаться от настырной сокомандницы поскорее. Она что-то даже выкрикивает из-за стены, но как же хорошо, что у Пети есть наушники с шумоподавлением, он бы их всю жизнь носил.

***

Следующим утром Вероника Анатольевна получает на завтрак не только кофе с пышной булочкой, но и ссылку на статью с громким заголовком: «Русские снова устроили переполох и угрожают олимпийской безопасности». — Бляха муха… — комментирует тренер. А дальше как в тумане. Целый фотосет как её Петя лезет по головам, как Аделия запугивает людей на концерте физической расправой с кулаками и как они с довольными лицами собираются на выход. Но больше всего Веронику Анатольевну ранит фото Ильи Малинина в белой классической рубашке и отпаренных чёрных брюках с идеальной стрелкой. — Я их убью. Обоих.