Критика и похвала

Адель безнадёжно опаздывала. Тренировки ей никто не отменял. Этери Георгиевне хоть и было запрещено находиться рядом со своей спортсменкой, но это нисколько не мешало ей все время наблюдать за подопечной по видеозвонку подобно всевидящему оку. — Это плохо, Адель, — критически оценивала ситуацию тренер. — Да я же все сделала! Что не так-то? — Петросян и сама была на взводе. — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? У тебя мысли будто не здесь, а витают где-то в облаках, — Этери несколько раз щёлкнула пальцами перед лицом, издавая громкий звук, — куда ты всё время смотришь? — Никуда, — соврала Адель. — Поверни камеру, — потребовала Тутберидзе. Петросян ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Только слепой не заметил бы на стене большие цифровые часы. — И куда ты собралась? Мне даже интересно узнать какие у тебя дела могут быть важнее Олимпиады. Адель сжала зубы и злобно зыркнула исподлобья. Ответа не последовало. — Поиграем в молчанку? — недовольно вскинула бровь тренер. — Нет. Я просто обещала одному человеку кое с чем помочь. И не учла, что в это время тренировка еще не закончится. — Вот как, — скривила губы Этери, — а почему это какой-то другой человек для тебя важнее меня, Даниила Марковича, Сергея Викторовича? Зачем мы тратим тут время, если у тебя какие-то другие дела? Ну давай, иди занимайся своими личными обстоятельствами. Можешь не возвращаться. Адель вспыхнула, ее ноздри стали шире, а губы, наоборот, сузились в тонкую прямую линию. — Этери Георгиевна, вы же знаете, что для меня обещание не пустой звук. Давайте я сделаю прогон произвольной программы. Если нигде не ошибусь — вы меня отпустите. — Условия тут будешь мне диктовать?! — рассверепела Тутберидзе, чем, надо сказать, изрядно напугала ученицу. — Простите, — Адель уткнулась глазами в лёд. Голос Этери стих. Ей было присуще одно удивительное качество: как быстро возгораться, так и быстро потухать. Иногда Адель казалось, что вся эта злость напускная, чтобы заставить, выдавить из своей жертвы желаемое. — Два чистых проката — и ты свободна, — Тутберидзе сказала это так спокойно, будто ничего в этом особенного не было. Кроме того, что Адель уже потренировалась и изрядно выдохлась. Петросян подняла глаза и жалобно посмотрела на тренера. Она могла поклясться, что в той полуулыбке ее наставницы было что-то зловещее и самодовольное. «Это невозможно» — завопила первая мысль в голове фигуристки, — «и она это прекрасно знает». Однако Адель осознавала, что отступать ей уже абсолютно некуда словно загнанному в угол зверю. — Ну хорошо, — девичий голос уже не звучал так настойчиво и убедительно как всего пару минут назад. Адель твердит себе «дышать и терпеть», идти шаг за шагом, не давать страху одной ошибки взять верх. Как она и предполагала: первый прогон вышел чистым. Без вываливаний покачиваний и падений. Она остановилась перед вторым прокатом, чтобы хоть как-то отдышаться. Кислорода не хватало, и Адель жадно хватала ртом воздух. — Что, уже подустала? — изобразила удивлённый вид Этери. «Я не подведу» — повторяла Петросян как мантру, и это действительно придавало ей сил. Она выдохнула и пошла на второй заход. Четверной тулуп оказался сильнее ее забитой правой ноги. Адель уже понимала, что летит совершенно наперекосяк, но падать было категорически нельзя. Она вгрызлась в этот лёд, вцепилась, как назойливый клещ. Еще чуть-чуть и у нее в глазах потемнеет, она с трудом выезжает тулуп и понимает, что второй ей не осилить. За секунду до прыжка Этери делает отпускающий взмах рукой и командует по ту сторону экрана: — Довольно. Обойдёмся без травм. Адель жадно вдыхает воздух и чувствует как жжёт в груди: — Я могу быть свободна? Тутберидзе просто скидывает трубку, и Петросян просто надеется на то, что это безмолвное «да». Фигуристка скидывает коньки, напяливает куртку и бежит из последних сил. Она опаздывает на полчаса — и это просто катастрофа. Её ноги уже ненавидят эту гонку: почему он все время заставляет их куда-то бежать и прыгать? Она спотыкается и шлепается в какую-то грязь; итальянцы так и не успели убрать весь строительный мусор. — Вот же говно, — ругается на всю улицу Петросян. Адель до гостиницы почти доползает. Вся в пыли, с разбитой коленкой и потасканными нервами и кучей пакетов она все-таки доходит до уже так хорошо знакомого номера Пети. Но дверь наглухо закрыта, и Адель хочется просто орать из-за того, что она всё-таки опоздала. Петросян звонит Гуменнику снова и снова, но трубку никто не берет. Конечно Аделия все понимает: она подвела его. Он просил одну единственную вещь, и даже с этим она не справилась. Спортсменка стучит головой об дверь, коря саму себя: — Никчемная. — Не надо так ломиться в мой номер. Если тебе не открывают — это значит, что меня там нет. Ну или что я просто не хочу открывать. Адель поднимает глаза и конечно видит длинющего Петю перед собой. Он бережно протирает дверь рукавом и смотрит не оставила ли Аделия вмятину на гладкой поверхности ДСП. — Так вы еще не уехали? — она на радостях даже пропускает его очередную колкость. — Мы уже должны были уехать. Но я забыл телефон в номере. — А я тебе звоню-звоню… Пока Пётр копается в номере, ища потерянную вещь, Адель аккуратным, несвойственным для неё, способом прощупывает почву его настроения: — Мои услуги еще нужны? Должно быть он смотрит на нее с укором. Она даже не хочет пересекаться с ним взглядом, потому что ей попросту стыдно. — Я же не отменял запись, — ее лицо сразу же просветлело стоило ей только услышать его ответ, — пошли, в автобусе меня заплетешь. Он забрал телефон, закрыл номер, молча забрал все пакеты из ее рук и пошел к лифту. В этом весь Петя. Он не стал устраивать разборки или выяснять причины ее опоздания. Адель почувствовала облегчение. — Ты не бесполезная, — заметил Гуменник пока они спускались в лобби, — перестань забивать голову чепухой. Ты лучшая фигуристка в стране, а может даже и мире на данный момент, а думаешь о себе такое. Адель покраснела. Похвала от Петра Гуменника была чем-то совершенно новым, непривычным и несомненно волнующим. Как только двери лифта открылись его привычная маска безразличия вернулась и все вошло в привычное русло. На остановке их уже ждал автобус, и красная как рак Вероника Дайнеко. — Быстрее! Быстрее! Сейчас уедет. Адель на адреналине втопила из последних сил, чтобы влететь в открытые двери. Водитель выругался. Все заняли свои места. — Ой, как он тебя ждал, — добавила тренер, хихикнув — мы поэтому прошлый автобус пропустили. Никогда свой телефон не забывал, а тут на тебе… — Вероника Анатольевна, — с нажимом сказал Пётр, — это лишнее. — А, ой… — прикрыла женщина рот рукой. Адель заблестела ярче чем гирлянды на ёлке. Петя отвернулся и уставился в окно. Петросян расчехлила свои пакеты с аксесуарами, достала заколки и поняла, что автобус трясет так, что до мальвинки дело не дойдёт. А может дело вовсе не в автобусе, а то что у нее руки безостановочно дрожат. «Нельзя дать ему знать, что я настолько волнуюсь» — пролетело в её голове. — Петь… — Ну что ещё? — соотечественница заставила его оторваться от Миланских видов. — Я не смогу сделать мальвинку при таких колебаниях. — Сделай, что сможешь, — и ничего с его лица не прочтешь: расстроен он или ему никакого дела нет. Хотя после всей этой неурядицы с музыкой на причёску ему уже должно быть наплевать. — Ладно. Адель смотрит на свои руки, потом на руки Вероники Анатольевны и понимает, что их колотит в унисон. Завязывая Петины волосы Петросян невольно задается вопросом, что у него сейчас в голове? Как он там внутри себя справляется? Она закрепляет шпильками выбивающиеся прядки и фиксирует лаком хвостик с ленточкой. — Я закончила. Получилось как-то так, — Петросян качает головой, как бы показывая, что супер результата ждать не нужно. Она фотографирует финальный результат и отдаёт своему заказчику на согласование. — Пойдёт, — Кивает Пётр. На этом их пути расходятся: Гуменник идет в раздевалку, а Адель в подтрибунное помещение. Петросян складывает руки в замок и судорожно выдыхает. С каждой минутой напряжение в воздухе сгущается и давит. Все молчат. Вероника Анатольевна периодически нервно вздыхает и чуть позже уходит к Пете, который уже начал разминаться. У Аделии даже мысли затихли. Она смотрит то в пол, то на часы. Ей только остается надеяться, что все идет хорошо. Обычно в этот момент происходит тот самый важный диалог между тренером и спортсменом — таинство, которое определяет судьбу проката. Всё должно случиться с минуты на минуту. Петросян вытянулась как струна и замерла. Когда Петя вышел на лёд трибуны радостно загудели. Адель заметила как в нескольких местах развернули баннеры в поддержку нейтральных спортсменов. Петросян почувствовала как в груди прокатилась гордость: и за себя, и за Петю, и за тех людей, которые приехали сюда, несмотря на все трудности. Сейчас Гуменник был всего в паре метров от нее, но недосягаем так будто находился в Милане пока она все еще была в Москве. Разминка закончилась так быстро, что Адель глазом моргнуть не успела. Толпа стихла, и девичье сердце улетело куда-то в пятки. — Удачи тебе, — прошептала под нос Аделия. — Так вот за кого ты так переживаешь, — женский голос раздался совсем рядом, прямо над ухом, и Адель испуганно обернулась. — Этери Георгиевна…нам же нельзя тут общаться… — прошептала Адель. — Не удержалась, — женщина подняла уголки губ, — очень хотела посмотреть к кому это ты так прикипела. Именно в этот момент для трибутов нашего дистрикта начались Олимпийские игры в Милане. И пусть удача всегда будет с вами.