Песнь льда и пламени

Весь день прошел как в тумане. Спроси Адель, чем она занималась, и она едва ли смогла бы внятно ответить хоть что-то. Тело встало на автопилот: ноги сами ходили, руки сами работали, рот сам по себе отвечал. Адель смотрела на все происходящие события словно сквозь треснутое стекло. Она была везде и нигде одновременно. Еда больше не имела вкуса. Духи и лаки не имели запаха. Чувства не значили ничего. Мама собирала Адель, потому что ей самой ни одну стрелку не вывести. Стрелки не вывести, программу не вывезти, скопившиеся проблемы не разгрести. Сил ни на что не было, а ей сегодня еще семь прыжков делать, два из которых в четыре оборота. Петросян не нравилось то, что она видела в зеркале. Маленькая, чернобровая, хмурая девочка в красном платье. — Сделано, — отчиталась мама. Прическа готова, а голова нет. Странная метафора, но наиболее подходящая под сложившиеся обстоятельства. Адель вернулась к управлению своей жизнью только перед самым прокатом, замечая, что ее колбасит перед выходом на лед. Глейхенгауз пихает ей марлю с нашатырем под нос, пока она в конце концов не приходит в себя. — Ты меня так не пугай, — Маркович злится и вполне объяснимо почему, — слышишь меня? — Слышу, — кивает Адель. — Катать сможешь? — Будто у меня есть другой выход. — Хорошо, — хореограф едва заметно выдыхает, потому что это было похоже на ту самую дерзкую Адель, а не пустое тело, из которого высосали всю душу. Глейхенгауз до этого видел многое. Панику, тремор, страх, агонию, гнев. Но такое состояние прежде ему не встречалось. Это было страшнее всего остального. Адель распрыгивается на пятиминутной разминке активнее других девочек вместе взятых. Пустота заполняется желанием доказать свою правоту. Петя точно смотрит, она знает. Адель скручивает два четверных тулупа и подбадривает себя, что все точно получится. Встаёт в начальную позу.       «Не смотри наверх       Не смотри наверх.       Не смотри наверх.» — твердит себе, как мантру. Но запретный плод слишком сладок. Адель тянет глаза туда, где торчит будка «Окко». Балконные стенки прозрачные, и даже со своего места Адель видит Петю и его женщину, которая по-хозяйски прильнула к нему. Ладонь Адель дёргается, и это хорошо заметно в трансляции. Ей мерзко от увиденного. Звук толпы становится неестественным, будто ей голову под воду запихнули. Она едет на ватных ногах и заранее понимает, что это провал. Отталкивание в тулуп получается никакущим: она раскрывается где-то посередине и чувствует как охает зал. Она не отдаёт себе отчёта как поднимается. Хочется стереть память всем окружающим, и поставить музыку заново. Но второй попытки уже не будет. Элементы сыпятся из-под ее ног: вместо тройного тулупа выходит двойной, и в момент, когда она готова махнуть на все громкий голос орёт: — Докатывай! Не сметь сдаваться! — Адель выныривает из своего подсознания из-за громких властных замечаний. Без сомнений так может только Тутберидзе. Этери Георгиевна выбежала прямо к бортику и практически повисла на нем. Так вообще-то нельзя. Ей запрещено быть здесь, но кажется плевать она хотела на эти чиновничьи правила. Страх разжигается в груди Адель, и на нем она доезжает до конца программы. Эта женщина с белыми крашенными кудрями ее сама задушит, раскатает и расфасует по пакетам после проката. Тутберидзе нельзя позорить, а Адель уже это сделала. Не выдержала золотой стандарт «Хрустального», сломалась. Трибуны ее поддерживают. Хотя какая разница, они всех поддерживают. Камера в зале вылавливает лицо Малинина, с плакатом «GO AHEAD, ADELIA». Петросян ни холодно, ни тепло от такого жеста. Тот, кто действительно был ей нужен отказался от неё. Она слушает оценки хладнокровно. Уже ни на что не рассчитывает, да и глупо было бы. А Адель неглупая, она сама все понимает. Четвёртая она или десятая: какая разница, никто уже и не вспомнит через неделю. — Что это было? — спрашивает Глейхенгауз после проката, когда они уходят из-под прицела камер. Он и сам не в своей тарелке, ведь ее неуспех напрямую коррелируется с его тренерской работой. Значит недосмотрел, недоработал, недожал. И пока хореограф искал причины в себе, главный тренер уже нашла их совершенно в другом: — Ты знаешь, что нельзя смотреть в зал во время выступлений. И что ты сделала? Что ты сделала! — Посмотрела… — рассеянно выдает Петросян. — Нахрена! — выкрикнула Этери. Глупость ученицы ее выбешивала. Адель ничего даже отвечать не пришлось. Ответ пришёл к ним сам. На своих двоих с микрофоном и оператором. — Здравствуйте, — улыбается мельком Лиза, — можно услышать пару слов после проката от Адель? — Не сейчас, — надоедливо отмахивается Этери Георгиевна. — Для тебя ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра, никогда, — выплевывает Петросян, — знаю, тебя удовлетворило мое падение. Но я хотя бы узнала, что это такое быть на Олимпиаде. А вот тебе уже никогда не узнать каково это. — Адель! — пресекает ученицу Даниил Маркович. — Мне и не надо, — отмечает Лиза, не поведя и бровью, — у меня уже тут выступил мой близкий человек. И, между прочим, без падений, достойно представив свою страну. Неизвестно чем бы все закончилось, если бы Этери не прервала перепалку, крепко ударив кулаком об стол. — Я сказала не сейчас. Что непонятного? Или мне на другом языке может изъясниться? Лиза с оператором наконец соизволили откланяться. Тутберидзе стала вся ситуация стала видна как на ладони. — Иди, — махнула она рукой Аделии, — не пересекайся больше с ней. И с ним тоже. Поняла меня? Ученица кивнула. — Что скажете? — поинтересовался мнением у своей начальницы Глейхенгауз. Теперь, когда они остались наедине можно было говорить более откровенно. — Мы больше им всем не соперники. Нас перестали не бояться. Что мы были тут, что нас не было. Придётся начинать все сначала. — Может не стоило давать Адель столько времени общаться с Петром? — Умная мысля приходит опосля, Даня, — Этери слегка ткнула ему двумя пальцами в лоб, — ну и чтобы ты сделал? Пригрозил ей пальцем, что так нельзя и ходил по пятам как надзиратель? — Хотя бы поговорил… — Больно много бы она тебя слушала. Из них мог сложиться неплохой союз. Такая себе смесь льда и пламени. Сашке Трусовой чувства не помешали пять четверных прыгнуть четыре года назад. Может даже подстегнули. А тут видишь как вышло… — Любовный треугольник, — вздохнул Маркович. — Случилась нелюбовь, — скорректировала мысль собеседника Этери.

***

Адель отобрала телефон из маминых рук. Та категорически не хотела его возвращать. — Уже немаленькая, — огрызнулась дочь. — Для меня ты всегда будешь маленькой, — устало потерла переносицу мама. Для нее день тоже выдался нелегким. Она-то вообще ничего не могла сделать. Не выбежать на лёд, не крикнуть что-то в поддержку, а сидеть и не знать, чем помочь самому близкому человеку та еще пытка, — пошли домой. Включим фильм или примешь ванну. Хочешь я тебе почитаю? — Мама, — зашипела Адель, — я ничего не хочу, отстань от меня. По-твоему это что, Гран-при в Саранске? Всё, для меня все кончено. Олимпиада просрана. — Адель…ты меня пугаешь. — Адель то, Адель это… Чего вам всем надо: отстаньте от меня?! — нервы спортсменки в конец лопнули, разлетелись как стрелы в разные стороны, причиняя боль самым близким. — Я тебя отпущу только если ты пообещаешь, что ничего с собой не сделаешь, — мать успела схватить фигуристку за бирюзовую флисовую кофту. — Мам, я не такая слабая. Не устраивай драму, пожалуйста. Я просто хочу побыть одна, понимаешь? Она вырвалась и бесцельно шла, куда глаза глядели. Видимость резко упала из-за наворачивающихся слез. Она передвигалась практически на ощупь, как слепой котенок, пока не добралась до нужной ручки. У ее номера уже стоял тот, с кем было велено не пересекаться. Чужой Пётр, которому тут точно не место. Ее руки задрожали, она лихорадочно перебрала почти всю сумку, и, вытащив ключ-карту приложила раз пять ее к магнитному замку, чтобы та поскорее открылась. — Подожди, — попросил Гуменник, — давай поговорим. — Пошёл вон, — она рявкает, чтобы он не смел к ней приближаться. Свое расположение больше не заслужит. Она юркнула в номер и закрылась, не давая ему даже словечко вставить. Петя же выжидал. Ему терпения не занимать: церковная служба может длиться до пяти часов и там не присядешь. Не говоря уж о пасхальных и рождественских днях, когда приходится не спать всю ночь. Гуменник уселся, раскинув длинные ноги на грязно-розовом ковровом покрытии и прислонившись спиной к двери ее номера. — Я не уйду пока мы с тобой не поговорим, — у него интонация не скачет. По голосу и не поймешь: раздосадован ли он, расстроен или ему вовсе все равно. Адель молчит. Открывает телефон, готовая, как ей кажется, ко всему. Сообщения валятся отовсюду, как зомби на живую плоть из фильмов про апокалипсис. Ее душит количество внимания от посторонних людей: кто-то поддерживает, кто-то проклинает. Мужчина из Астрахани пишет, что поставил квартиру на ее победу, и теперь им с тремя детьми жить негде. Виновата в этом, конечно, тоже Адель. И ничего из этого не жалило сильнее, чем безобидное фото из ресторана с аккаунта Лизы. На нем два бокала с шампанским. Отмечали день всех влюблённых. Ее спутника в кадре не видно, но понятно, что это тот же молодой человек за дверью, что сейчас так настойчиво хочет с ней поговорить. Адель тоже хотелось зацепить побольнее. Она не из тех кто подставит вторую щеку, если по первой ударили. — Знаешь, — начала она, не удосужившись впустить гостя. Петя прекрасно услышит ее сквозь эти картонные перегородки, которые даже стыдно стенами назвать, — я ведь хотела, чтобы на Олимпиаду поехал Женя Семененко. Он больше заслужил. — Что ж, хорошо, — глухо отозвался Петр, — каждый вправе выбирать себе того, кто к сердцу ближе. — Ты то уже выбрал, да? — Адель открыла дверь и тут же споткнулась об Гуменника. Ей хотелось посмотреть в его бесстыжие глаза. — Если хочешь можешь поколотить меня, если тебе от этого станет легче, — предложил Петр. Аделия считает, что это справедливо. Он заслужил. Картина маслом: она, стоя на коленях бьёт лежачего Гуменника — и все это прямо посередине коридора, где их без проблем заметит любой прохожий. — Да чтоб тебя! — ругается обессилевшая Адель, видя, что Пете никакого урона от ее ударов нет. — Раньше ты била куда сильнее, — замечает собеседник. — Как можно всерьёз бить того, кто тебе нравится, — признается Петросян. — Я не.... Она не даёт ему закончить, накрывая в порыве отчаяния его губы своими.