2. Окулус

      Приземление выходит жёстким — крыша вырастает под ногами, как сорняк, и ты сваливаешься на балкон, ведомый ветром. Парашют пытается утянуть вниз, однако ты быстро его отцепляешь и осматриваешься. Горизонт больше не виден, зато люди — вполне. Ты укрываешься в доме и подбираешь шлем, винтовку, прицел и пули. Этажом ниже находишь бинты и гранату. Прячешься за стеной. Вдох, выдох, возвращение в уже (к сожалению) привычное русло с вечной настороженностью и следованием в центр локации, где можно встретиться с командой и обсудить дела.       — Эй! — раздаётся громкий голос снаружи. — Работяга, ты?       Ты выглядываешь из окна. Из-за стены дома напротив тебе машет рестлерша-сокомандница.       — Я! — откликаешься ты.       Минута — и вы уже оба сидите в гараже, разбираясь со своим потенциальным транспортом: гоночной, абсолютно не защищённой машиной.       — Ну и барахло.       — Что есть, — тянет рестлерша. — Какой ник?       — Работягой зови, — усталость просачивается сквозь твой голос, а голова всё ещё пульсирует. Снова от мыслей о собственной тяжёлой судьбе и способах выжить, о благородном непринятии ситуации и совершенно подлом желании сдаться во власть режима берсерка.       — Как знаешь, — она что-то подтягивает, соединяет, затем садится за руль. — Готова. Я Рамира.       Ты киваешь и садишься рядом. Вы выезжаете.       Машины — первое, в чём ты хотел разобраться, будучи подростком: фильмы о гонках и романтизм вокруг банд на крутых тачках всех одноклассников заставил лезть в инструкции и интернет-ресурсы, ведь это так престижно — знать, что где сломалось и как с этим справиться. Только, вот незадача, девочки вокруг становились всё привлекательнее, экзамены из выпускных классов были всё ближе, а печальное будущее вечного наёмного рабочего подбиралось всё заметнее, так что час за часом приходилось выбирать что-то более практичное и доступное, чем многомиллионные (и в принципе) автомобили, ради которых ещё пахать и пахать. Затем этот интерес сошёл на нет. Сейчас, к сожалению, не возвращался, хотя казалось бы: одна из распиаренных моделей, рядом красивая девушка, и в мире всё зависит от твоей силы и смекалки. Чем не Рай?       Ты вспоминаешь совет Тарзана — «следи за небом». Думаешь, что он имел в виду самолёт, который время от времени скидывает полезные вещи, а потому поднимаешь взгляд — всё-таки далеко он вряд ли улетел. И видишь глаза. Огромные круглые глаза, еле подрагивающие из стороны в сторону, узкие тёмные очки, наполовину их перекрывающие, губы и… кажется, это несколько прядей волос? Ты смотришь на великаншу, которая наблюдает за игрой. Её лицо нависает над всей локацией, словно над аквариумом. Рамира косо на тебя смотрит, затем наверх, затем тут же на дорогу.       — Что там такого интересного? Самолёт?       — Н-нет, — запинаешься ты и обнаруживаешь, что вжался в кресло. Рамира её не видит, и выяснять, почему, ты не собираешься. Куда важнее сейчас добраться до своей команды. И, очевидно, понять, почему следить за небом — за наблюдающими за всеми глазами — будет полезно.       — Скажи, если будет самолёт, — говорит Рамира.       Ты угукаешь и не сводишь глаз с великанши. Её глаза сощуриваются, и выражение лица принимает столь хищное выражение, что у тебя капля холодного пота стекает по спине. Великанша поднимается — ты отмечаешь, что она, как и Тарзан, во всём чёрном, от пояса до перчаток без пальцев — и хватает горизонт рукой. Вернее, не сам горизонт (хотя очень на то похоже), а еле заметное железное кольцо с цифрами и буквами N, NW и W. Хватает и двигает на несколько цифр по часовой стрелке так, что вы теперь едете к буквам NW. Рамира тут же выравнивает курс на W. Великанша продолжает гвоздить взглядом неизвестную тебе цель и то и дело подкручивать кольцо, а Рамира — руль, чтобы ехать чётко к одной ей известной цели.       Едете вы по пустынным местам, недолго и долго одновременно — успевает напасть туман, пройти дождь и прекратиться, снова выйти из облаков солнце. Из светлого тумана к вам выплывает несколько высоких городских башен. Их стёкла сверкают от капель, вывески бледным светом пытаются бороться с заходящим солнцем. Вы проезжаете мимо мелких зданий всё глубже, к башням. Те резкими мазками тянутся к темнеющему небу, а вы — к выстрелам.       — Выходим, — командует Рамира. Ты и не думаешь спорить, сам собирался сделать так же. — Не задерживаемся, поле скоро сузится.       Ты тихо выдыхаешь «как скажешь», выпрыгиваешь из транспорта и ползком добираешься до ближайшей преграды. На всякий случай бросаешь взгляд наверх, и желание распластаться по земле, стать асфальтом и как можно глубже внедриться в земляной покров становится сильнее: взгляд великанши отчётливо прикован к вашей локации. Всё так же еле подрагивает радужка при перемещении… до тебя доходит, что при перемещении от бойца к бойцу. Значит, можно обращать внимание не только на звуки. Те разносятся волнами по улицам, так что их чёткое расположение не понять, однако в купе с примерным направлением взгляда великанши — вполне.       Выстрелы прекращаются. Глаза великанши-наблюдательницы фиксируются на точке неподалёку.       Вернее, нельзя сказать наверняка, всё-таки для неё локация сильно меньше выглядит, однако ты предпочитаешь думать, что точно определяешь, куда она смотрит.       — Там, — ты выглядываешь из-за ограды и смотришь сквозь прицел в пустые парковочные постройки, эти бетонные четырёхэтажные дома для машин. Стреляешь, как только видишь шевеление. Противник пригибается, прячась.       — У тебя зоркий глаз! — хвалит Рамира, подбежав ближе. — Прикрой меня.       Ты следишь за ближайшими открытыми пространствами и окнами, отстреливаешься, как только видишь шевеление. Рамира подбирается ближе. На твоё счастье, пули промахиваются что по ней, что по тебе, и в здании скоро начинается мельтешение из-за пробравшейся к спинам противников Рамиры. Про тебя забывают. Пользуясь случаем, ты бежишь на подмогу.       Странное дело: в такие моменты обычно должен в висках бить адреналин, сердце стучать как бешеное, а ноги лететь, но ты ничего подобного не чувствуешь. Ты спокоен, и даже если появляются волны волнения, слабости или страха, то они быстро исчезают. Только ты, противники и чёткие выстрелы по конечностям и телам абсолютно не стабилизированным оружием. Мимолётные эмоции не мешают, но и не помогают. Азарт, который виден в движениях и глазах Рамиры, ты не понимаешь, и самую малость завидуешь. Тебя вперёд ведёт только желание выжить, не смотря ни на что, но этого оказывается мало. Тебя задевают раз, другой, и приходится отступать под пулями, увиливать от противников и находить тайный закуток, чтобы залатать себя.       — Гадство, — говорит Рамира, когда вы-таки уходите от погони. Ни видимого пота, ни учащённого дыхания. Только хмурая складка между бровей и прилипший к телу дым, взявшийся неизвестно откуда. — Что делать будем? У нас две минуты.       Ты без слов обматываешь руки бинтами и вдруг задумываешься, как же странно накладывать повязки не на место повреждения, но при этом чувствовать облегчение. Раны тормозят, а бинты магическим образом возвращают свежесть тела и мысли и заставляют двигаться проворнее. Интересно даже, сохраняются ли шрамы от пуль? Ты не уверен. Ты в последнее время вообще ни в чём не уверен, кроме одного: нужно выжить любой ценой.       Тут же содрогаешься: что это за «любая цена» такая, и стоит ли выживание столько?       — Бросаем их и уезжаем?       — У одного из них пригодная для поля маскировка, — возражает Рамира. — Она нам нужна.       — Тогда за две минуты достаём маскировку, — недовольно соглашаешься ты, думая, хватит ли тебе духа оставить её на произвол судьбы, если того потребует ситуация. На всякий случай бросаешь взгляд в небо. Великанша смотрит практически на вас, отчего ты на секунду теряешься и быстро-быстро моргаешь. «Практически» или всё-таки на вас?       Ты осторожно выглядываешь из-за угла, разглядываешь окружение. Переход над вами, пустая улица впереди с нагромождением коробок, контейнеров и неразгруженных машин. Тихо. Если кто-то в маскировке неподалёку сидит — не высовывается, что ты считаешь правильным. Сначала нужно выманить противника, потом уже стрелять, когда они отойдут подальше от убежища. Ты возвращаешься в исходное положение.       — Выходим? — спрашивает Рамира.       — Мне кажется, там кто-то есть — тихо отвечаешь ты.       — В прошлый раз ты звучал увереннее.       Ты вздыхаешь. Продолжать Рамира не решает. Ты думаешь о том, что у них и урон критичнее, и запас пулей больше. Либо же у вас слабое здоровье — трудно сказать, из-за чего именно так быстро просели в той перестрелке, факт оставался фактом: вы чуть не проиграли. Значит, нужно быть осмотрительнее. Или, наоборот, активнее. Граната ощутимо тяжелеет. Ты её достаёшь. Рамира смотрит на неё и нетерпеливо кивает в сторону выхода, мол, кидай уже.       — Почему не ты? — шепчешь.       — С дуба рухнул? Не могу! — шикает сокомандница таким тоном, что становится понятно: вдаваться в подробности смысла нет.       И вот граната летит в точку под внимательным взглядом великанши-наблюдательницы. Слышится взрыв, звон, крик, осыпающийся материал. Уши, не смотря на то, что никто их не затыкал, в порядке. Вы бросаетесь вперёд, и всё по новой: выстрелы, прятки за оградами. Уход от гранат ещё. Движения выверенные, как и во всех битвах до. Подсчёт потраченных пуль. Осознание, что у них те будто бесконечные — причём одинаковые к тому же, нет ощущения, будто они меняют оружие и останавливаются на перезарядку. А великанша всё следит и следит, чуть ближе наклоняется.       — Читеры! — кричит Рамира, выдохнувшись. Её запас всё меньше, как и твой, а ничего тяжёлого типа сковородки нет рядом. — Кидай жалобу!       Ты игнорируешь её. Читеры и читеры. Кому и куда жалобу? Будто организаторам есть до этого дела. Хотя неприятно получать пули каждый раз, как высовываешься — так и бинта не хватит!       — Нужно уходить! — командует Рамира, только не говорит, а каким образом, если на вас обрушивается нескончаемый поток патронов.       — Вот ещё, — отвечаешь ты. Отчасти внезапно, поскольку сам только о сохранении своей шкуры и думаешь, отчасти — нет, бежать от людей с бесконечной кобурой более самоубийственно, чем сидеть в укрытии. — Ты вроде маскировочный костюм хотела?       — Связываться с этими падлами себе же дороже, — возражает сокомандница. — Их только после окончания забанят!       — А до окончания они разве куда-то денутся? — ты кричишь ей, и последняя часть предложения повисает громким объявлением в тишине от прекратившегося огня. Высовываешься из укрытия, и чуть не нос к носу сталкиваешься с противником. Вы оба пучите глаза, но твоя реакция быстрее: бьёшь его прикладом по подбородку.       — Что за? — сдавленно ругается противник, а ты бьёшь ещё, пока он не оклемался.       Рамира возобновляет перестрелку, а ты утягиваешь к себе противника и попросту душишь, пока есть такая возможность. Сам виноват, что полез. Правила знает. Тем не менее, от очередного в этой жизни убийства ты не испытываешь ничего, кроме отвращения ко всему действу. Может, когда-нибудь оно станет приятным. Забавным. Просто безразличным. Потеряет краски, как предыдущая офисная жизнь, и станет рутиной, от которой хочется сбежать под колёса Грузовика-сана. Только хотелось бы попасть в героический мир, где убивать нужно, скажем, демонов из-за их абсолютно злодейской натуры, а не других людей, у которых, как и у тебя, нет варианта не сражаться и не убивать.       Однако одна эмоция всё же колыхается внутри, и остаётся на это раз надолго, когда ты видишь, как улыбается этой битве великанша: предвкушающе, затем довольно, без капли жалости в глазах. Кем бы она ни была, она — или ты, по глупости доверившись Тарзану — эту битву помогла инициировать. Сначала изменением направления, затем указанием взглядом. И эмоция эта — восхищение. Ты ожидал раздражение. Это же логично: те, кто наслаждаются бойней, должны вызывать только праведный гнев у тебя, не любящего убивать. Однако впервые ты этот мир видишь дышащим, живущим не просто кровопролитием, а принципами и в какой-то мере справедливостью — в конец концов, она, получается, помогла вам с Рамирой избавиться от нечестных бойцов. Уравняла тем самым шансы на победу для всех. Не восхищаться этим не получается.       Перестрелка снова затихает. Рамира ругается и бежит в глубь города, а тебе хочется её покрыть матом за опрометчивость. Конечно, она от соперника побежала, но неразумности это не отбавляет. Ты бросаешься за ней, всё-таки напарники, на всякий случай оглядываешься и спотыкаешься.       Перед взором предстаёт огромная, светящаяся голубым стена.