Глава 7. Тыквенный сок

По мне, вайб такой: Breath - Breaking Benjamin

***

      Я закрываю книгу — старый учебник с выцветшими чернилами и желтыми страницами, тот, что попался мне в библиотеке в октябре и открылся на рецепте Memoriae Lacrima.       Тогда я не решился его сварить: слишком много ингредиентов было недоступно, слишком много риска, слишком много страха — не за себя, а за то, что могу ошибиться и навредить ей. Теперь всё иначе. Я закупился всем необходимым в Хогсмиде, две недели назад. Родители никогда не ограничивают меня в галеонах, даже не смотря на то, что всё моё наследство и так прожирают неотёсанные дикари, оккупировавшие Мэнор. Потомок благородного дома теперь на касту ниже оборотня и на две — ниже змеи. Но это не важно. Я питаюсь крошками, которые убийцы сбрасывают с моего фамильного стола, усыпанного объедками. В моем фамильном поместье. Но, это не важно. Важно другое: я достал всё.       Слёзы феникса — три капли в стеклянной ампуле, запаянной чёрным воском. Я купил их у браконьера в Кабаней голове, человека без лица в капюшоне, который пах смертью и старыми деньгами; он не спросил, зачем они мне, просто указал цену, и я заплатил не моргнув.       Пепел сгоревшего письма — здесь всё просто. Я написал ей письмо, которое никогда не отправлю: три часа корпел над семью пергаментами, и ни один меня не устроил. Восьмой получился коротким — «Я хочу, чтобы твоё сердце всегда билось спокойно. Даже если ты никогда не узнаешь, кто это сделал». Я сжёг его над чёрной свечой и собрал пепел в серебряную шкатулку.       Роса с поминальной лилии — я вставал на рассвете три утра подряд. Первые два оказались слишком влажными, роса смешивалась с дождём, и мадам Стебль выгнала меня из оранжереи, обозвав безумцем, которому место в Мунго. На третье утро небо было чистым, и я собрал ровно семь капель — молча, не касаясь цветка руками, стеклянной палочкой, украденной у профессора Слизнорта.       Волос матери — я замираю каждый раз, когда думаю об этом. У меня нет матери. Не в том смысле, что она умерла — она жива, но я потерял её: Лорд забрал её у меня, и теперь она тень, призрак, женщина, открывающая двери перед теми, кто плюёт на нашу фамилию. Я не мог попросить у неё волос — она бы не поняла, или поняла, и это сломало бы её окончательно. Но еще перед началом учебы она отдала мне медальон, тот, что висел на её шее, когда она ещё была счастлива; внутри лежал локон, белый как снег, мягкий как шёлк. Я не знаю, отдала ли она его добровольно, но буду верить, что да — что она хотела бы, чтобы я помог этой девушке, что она одобрила бы.       Сок корня мандрагоры, выращенной без криков — это было самым трудным. Я растил её две недели в туалете Миртл с помощью продвинутых чар роста из курса травологии, там, где никто не ходит, и поливал своими слезами каждый вечер. Я плакал о матери, о себе, о Грейнджер, и мандрагора привыкла к боли: когда я вытащил её из земли, она не закричала, только тихо вздохнула по-человечески, будто сказала: «Я понимаю». Я выжал сок, и он оказался горьким — как вся моя жизнь.       Сегодня полнолуние. Я не сплю, сижу в пустом классе зельеварения, который, само собой, никто не использует по ночам, ставлю старый котёл на огонь, и мои руки дрожат — от холода, от страха, от того, что я собираюсь сделать. «Варить только в полнолуние», — гласила запись, и я смотрю в окно на холодную, белую, равнодушную луну, прежде чем начать.       Процесс занимает шесть часов. Шесть часов я стою у котла, помешивая зелье по часовой стрелке, и добавляю ингредиенты в строгом порядке, следя за цветом, запахом, за тем, как жидкость меняет консистенцию. Сначала она прозрачная, как вода, потом становится свинцово-серой — мутной, тяжёлой, потом в ней появляются чёрные прожилки, и я добавляю ещё одну слезу феникса; прожилки исчезают.       В пустом классе тихо, только пламя под котлом гудит, да зелье тихо шипит, пузырясь, и я слышу, как мой собственный пульс отдаётся в висках, как часы на башне бьют полночь, потом час, потом два, а я всё стою и помешиваю, боясь сбиться с ритма.       В какой-то момент зелье начинает пахнуть мёдом. Я замираю. Мёд и персик — так пахнут её волосы, я почувствовал это однажды, встретив её в коридоре, и теперь этот запах ударяет в нос, и у меня кружится голова, а к горлу подступают слёзы. Я не сдерживаю их: они текут по щекам — горячие, солёные, бесконечные — и капают в котёл. Зелье шипит, становится молочно-белым, и я вспоминаю строчку из рецепта: «Помешивать по часовой стрелке, пока зелье не станет молочно-белым».       Оно готово.       Я снимаю котёл с огня и переливаю зелье в стеклянный флакон. При лунном свете в нём танцуют серебряные искры, оно переливается перламутром, тёплое, живое, на вид чистая благодать. Будто бы я уже не заплатил за это единственным дорогим, что осталось у меня от матери. Будто бы я не пролил для него столько слез, сколько не выплакал, возможно, за всю свою жизнь. Я смотрю на него и чувствую странное спокойствие — впервые за долгое время внутри наступает тишина. Я не пробую зелье, даже не капаю на язык: в заметках создателя было чётко сказано — «Тот, для кого сварено, должен выпить первым. Иначе зелье потеряет силу». Я верю в свою магию. Иначе нельзя.       Я бы хотел пострадать первым, если оно может ей навредить, но мне остается только верить, что я все сделал правильно. Что у меня есть талант. Что Слизнорт пригласил меня в клуб не только из-за известной фамилии.       Я не знаю, что значит «связь с создателем» в списке побочных эффектов, которые автор то ли не хотел раскрывать, то ли сам не знал, не знаю, что со мной случится, когда она выпьет, — автор писал размыто, путано, прятал смысл за кляксами и стёртыми словами. Но я готов рискнуть. Ради неё.       Я прячу флакон в сумку, выхожу из класса и иду в гостиную Слизерина, наложив на себя дезиллюменационные чары. Там темно, все спят, и я сажусь на свой стул, смотрю на свет луны пробивающийся через толщу воды, на мутную воду Черного озера, на плавные движения тритонов под водой и думаю о ней — о её веснушках, о её страхе, о том, как она отодвинулась от меня в библиотеке, о том, как плачет по вечерам, а я слышу это через стену в туалете Миртл и никак не могу ей помочь. Я хочу, чтобы она перестала плакать, — не ради того чтобы она смогла полюбить меня, я не настолько глуп, — просто перестала, навсегда, чтобы её страхи и горести исчезли, чтобы она спала спокойно и улыбалась по-настоящему. Даже если не мне. Даже если никогда не узнает, кто это сделал.       Я закрываю глаза и вижу её лицо. «Я сделаю это для тебя, — шепчу я в темноту, — даже если ты никогда не узнаешь». И мне кажется, что где-то далеко, в башне Гриффиндора, в её кровати под малиновым балдахином, она вздыхает во сне — будто почувствовала, будто ответила.

***

      Следующие несколько дней проходят как на иголках. Я не могу сосредоточиться на задании Лорда, но голова пухнет не от этого: как мне дать ей зелье? Предложить добровольно или влить в тыквенный сок на ужине? Я прекрасно понимаю, как правильно, но примет ли она его? Нет, мне нужен результат — окончательный результат, в котором её сердце больше не болит, результат, который сотрёт печаль с её лица.       В моей голове взрывается хохот: «Ха-ха-ха, Драко. Если ты перестанешь быть её подушкой для слёз, ты просто перестанешь для неё существовать. Ты мебель, Драко. Не будет ваших посиделок в туалете — и не будет вас. Кому вообще нужно такое ничтожество, как ты?» Когда рядом нет Лорда с его легилименцией, чёрная метка всё равно остаётся гнилью, червём в моей черепушке, и я снова слышу хохот: «Ты думаешь, она примет эту дрянь сама? В доме Годрика Гриффиндора принято сражаться со своими страхами, Драко. Они не боятся своих чувств, а проживают их. Они не прячутся за маминой юбкой. Какой же ты инфантильный. Утю-тю-тю, мой карапуз».       Это чертовски плохо. Метка и раньше шевелилась, жгла вены, и даже душила меня за нелояльность, но никогда раньше не говорила со мной; похоже, я стремительно качусь в сладкое безумие. Вспоминаю тётку — кровь от крови, что ещё скажешь.       Но прежде чем я упаду в пропасть, прежде чем я перестану существовать, им ничего не должно угрожать: Грейнджер и мама, а остальное — в топку.       На следующий вечер я иду в столовую и встречаю Блейза у входа. Он стоит, прислонившись к каменной стене, лениво чистит ногти и, увидев меня, поднимает бровь.       — У тебя лицо человека, собирающегося сделать что-то очень глупое или очень гениальное, — говорит он, внимательно меня разглядывая. — Или и то и другое сразу.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.       — Опасное? Незаконное? Аморальное?       — Раздражающее.       Улыбка Блейза становится шире, в его глазах загорается опасный огонёк.       — Это моё любимое.       — Мне нужно, чтобы ты выбесил трио, — я смотрю ему прямо в глаза. — Отвлёк их полностью, чтобы они смотрели только на тебя.       — Ах, и чем же займёшься ты, пока я буду развлекать публику?       — Тёмными делами, — хитро улыбаюсь я. Блейз не задаёт лишних вопросов — просто кивает, один раз, медленно.       — Тогда мне понадобится полная свобода действий, — он поправляет мантию, — и чтобы ты не вмешивался, даже если я скажу что-то, что тебя заденет.       — Договорились.       — Идём, — он хлопает меня по плечу. — Давно я не веселился от души.       Мы заходим в столовую. Стол Гриффиндора наполовину пуст, и я осматриваю его в надежде не увидеть лишних свидетелей. Чисто: Поттер, Уизли и Грейнджер сидят втроём — Уизли жуёт с открытым ртом, Поттер, как обычно, смотрит в пустоту, а Грейнджер что-то пишет на полях библиотечной книги. Не думал, что она так делает. Не думал, что она так делает — это на неё не похоже.       — Смотри и учись, — шепчет Блейз.       Мы подходим ближе. Моя палочка за спиной, а зелье в сумке. Оно тёплое, пульсирует в такт моему сердцу. Я знаю это, потому что чувствую, как зелье отзывается на каждый удар моего сердца. Блейз встаёт напротив их скамьи, скрещивает руки на груди и смотрит на трио сверху вниз, как король, обозревающий своих подданных.       — Ну и видок у вас сегодня, — тянет он лениво, с ноткой брезгливости. — Поттер, у тебя под глазом синяк. Неудачно упал с метлы? Или это Грейнджер наконец решила приложить тебя учебником? Я бы её понял.       Поттер поднимает голову и хмурится.       — Что тебе нужно, Забини?       — Ничего. Абсолютно ничего. — Блейз качает головой. — Просто проходил мимо и не смог удержаться. Знаешь, есть такое — картина настолько убогая, что невозможно пройти, не высказавшись.       Уизли откладывает вилку.       — Проваливай, Забини. Никто тебя не звал.       — О, Уизли, — Блейз прижимает руку к сердцу, изображая рану, — ты меня ранил. Прямо в самое сердце. Как ты мог? Хотя постой, — он щурится, — у тебя же нет совести, только желудок, и, судя по тому, как ты ешь, он бездонный и неразборчивый. Уизли краснеет. Грейнджер поднимает глаза от книги.       — Забини, у нас нет настроения с тобой препираться.       — А у меня есть. — Улыбка Блейза становится оскалом, белым, ровным, опасным. — Грейнджер, ты всегда такая зануда или только когда рядом твои дрессированные собачки?       — Заткнись! — Уизли вскакивает.       — А то что? — Блейз даже бровью не ведёт, оглядывая его с ног до головы. — У тебя руки трясутся, Уизли, ты даже вилку удержать не можешь. Что ты сделаешь — закидаешь меня крошками из своей широченной пасти?       — Я…       — Ты ничто. — Блейз делает небрежный шаг вперёд. — Вы все ничто без своей книжной червихи. Она за вас дышит, думает, эссе пишет, а вы сидите, жуёте и хлопаете ушами. Поттер медленно встаёт, его зелёные, холодные глаза смотрят на Блейза.       — Ты ничего не знаешь, Забини.       — О, я знаю достаточно. — Блейз не отводит взгляда. — Например, знаю, что ты мальчик, который выжил, а теперь просто мальчик, который не может связать двух слов без своей любимой грязнокровки.       Грейнджер вздрагивает. Уизли сжимает кулаки.       — Не смей так её называть!       — А то что? — Блейз наклоняет голову набок, как любопытная птица. — Заклинанием закидаешь? У тебя палочка сломается от перенапряжения, Уизли. Поттер делает шаг вперёд.       — Ещё одно слово, Забини…       — Что ты сделаешь? Ударишь меня при всех? — Блейз не отступает. — Покажи им, какой ты герой, Поттер, покажи, как решаешь проблемы кулаками. Папочка Сириус бы гордился. Ах да, он же мёртв, как и все, кого ты любишь.       Воздух становится плотным, как смола. Поттер белеет, его пальцы сжимаются в кулаки, но Грейнджер хватает его за руку. — Гарри, не надо, он провоцирует.       — Умная девочка, — Блейз переводит взгляд на неё. — Всегда была умной. Жаль, что твой ум не приносит тебе пользы — ты всё равно тратишь его на этих двоих.       — Забини, прекрати, — голос Грейнджер становится жёстче.       — А что, правда глаза режет? — Блейз не унимается. — Ты могла бы быть кем-то, а сидишь здесь, правишь их безграмотные каракули и делаешь вид, что вас что-то связывает, кроме привычки. Это жалко.       Уизли срывается:       — Я тебя…       — Рон! — Грейнджер вскакивает и встаёт между ними. — Прекрати!       — Нет, ты слышала, что он сказал?!       — Я сказал правду, — спокойно произносит Блейз. — Единственное, чего вы добились за все годы, — это то, что она до сих пор с вами, не потому, что вы заслуживаете, а потому, что у неё нет других вариантов. — Он делает шаг назад и улыбается. — Но знаешь, Грейнджер, это не навсегда. Рано или поздно ты поймёшь, что ты тратишь жизнь на отбросы.       — Заткнись, Забини! — голос Поттера дрожит от ярости, он делает шаг вперёд. — Ещё одно слово о ней, и я…       — И ты что? Убьёшь меня? — Блейз смотрит на него с ленивым презрением. — Не получится. Ты даже Седрика не смог защитить. Ах да, прости, это была не твоя вина, ты был слишком занят своими страданиями.       Это мой сигнал. Я делаю шаг вперёд, палочка — короткое бесшумное движение под столом, не заклинание, просто прикрытие. Моя рука скользит к её кружке, пальцы не дрожат — я ждал, что задрожат, но нет. Флакон открыт заранее, зелье молочно-белое, густое, выливается в тыквенный сок за одну секунду. Сок оранжевый, яркий, зелье не меняет ни цвета, ни запаха — она не заметит, никто не заметит. Я прячу флакон в рукав и отступаю на шаг. Всё.       Блейз, даже не глядя в мою сторону, чуть заметно кивает — коротко, один раз. Он знает, он почувствовал, что я закончил.       — Ладно, — говорит он, отступая, — мне надоело. Вы слишком скучные, даже обижать вас неинтересно. — Он поворачивается ко мне. — Малфой, ты идёшь? Эти нищие гриффиндорцы портят мне аппетит.       Я смотрю на Грейнджер. Она смотрит на меня — в её глазах усталость, раздражение, но ещё что-то, короткое, быстрое, будто она только что впервые заметила меня здесь.       — Пей свой сок, Грейнджер, — я отворачиваюсь. — Он остынет.       Я подхожу к Блейзу, кладу руку ему на плечо.       — Хватит, они не стоят твоего времени, дружище. Блейз ухмыляется, и мы отходим от их стола. За спиной слышу голос Уизли:       — Какого хрена он сказал про сок?       — Рон, успокойся, это просто Малфой, он всегда такой, — устало отвечает Грейнджер.       — Нет, ты слышала? «Пей свой сок»? Что это вообще было?       — Просто игнорируй его. Я слышу, как она подносит кружку к губам. Глоток. Второй.       — Сок нормальный? — спрашивает Уизли.       — Нормальный. Немного сладковат сегодня. Наверное, эльфы перестарались.       Я закрываю глаза. Всё. Зелье внутри неё. Моё зелье, сваренное в полнолуние, с моими слезами, с пеплом письма, которое я никогда не отправлю, с волосом матери, которая меня больше не обнимет. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, подействует ли оно, не знаю, возненавидит ли она меня, если когда-нибудь узнает. Но сейчас она жива, она здорова, она выпила то, что должно исцелить её душу. И этого достаточно.       Мы с Блейзом отходим к нашему столу.       — Что ты наделал? — тихо спрашивает он.       — Подарил грязнокровке ночь фурункулов, — отвечаю я, а про себя думаю: подарил Грейнджер возможность снова стать целостной.       Блейз смотрит на меня долго, пристально, потом переводит взгляд на Грейнджер, которая пьёт сок, и обратно.       — Ну да. Фурункулы. Ты подлил ей что-то в сок. Я видел. Не ври про фурункулы — Он криво усмехается. — Надеюсь, оно того стоило.       Я не отвечаю.       — Ладно, — Блейз отворачивается. — Не хочешь — не говори. Но если понадобится помощь… ты знаешь, где меня найти.       — Знаю.       Мы садимся. Я смотрю на Грейнджер через весь зал: она снова подносит кружку к губам и пьёт, не зная, никогда не узнает. Я улыбаюсь — впервые за долгое время не горько, не насмешливо, а просто спокойно.       — Ты странно выглядишь, — замечает Блейз.       — Просто рад, что сегодняшний день закончился.       Он качает головой, но больше ничего не говорит. Он не верит мне, я знаю, он чувствует, что я сделал что-то важное, что-то, что изменит всё, но не спрашивает, потому что он друг, настоящий. Мы едим молча, вокруг шум, гам, обычная школьная жизнь: где-то смеются первокурсники, где-то ругаются из-за домашних заданий. За окном не умолкает сильный ветер, почти адский ураган. Он воет под свинцово-серым небом Шотландии.       А в груди у меня тишина — та самая, которую я искал. Сегодня я сделал это. Влил зелье в её тыквенный сок. У меня есть дела, поручения Лорда и я пришел сюда сегодня, чтобы продумать свои дальнейшие действия.       После ужина мы с Блейзом разошлись по своим делам. Возможно он знает, что я безнадежно торчу в этом туалете весь вечер. Но он ничего не говорит, просто протягивает сигареты из своего портсигара, когда чувствует, что мне надо высказаться.

***

      Я не жду, что Грейнджер придёт сегодня. На самом деле, я уверен, что она больше никогда не придет. Я исполнил свою роль слушателя, сегодня избавил ее от боли. Я сделал почти все, осталось сделать так, чтобы она не попала в руки       Пожирателей, когда они сюда придут. Потом увести маму из поместья, подальше от Лорда, а дальше будь что будет. На этом       Драко все. Может закончиться.       Моё сердце спокойно. Оно бьется в ритм её шагов — я слышу их ещё до того, как она входит Прислушиваюсь. Мне не показалось: она идет сюда, в соседнюю кабинку. Я слышу, как шелестит её юбка. Прижимаю палочку к горлу.        Глориос вокс.       Она заходит в соседнюю кабинку. Садится. Я понимаю, что её пальцы дрожат — по тому, как шуршит ткань мантии.       — Привет, — говорю я. Голос чужой, низкий, тяжелый. — Я не ждал тебя сегодня.       — Я сама не ждала, — отвечает она. Тишина. Потом — всхлип. — Просто… я не могла не прийти.       Мое сердце пропускает удар. Я знал, что сочувствую ей, но сейчас сердце будто сжали в кулак. Очень странное чувство.       — Что случилось, Гермиона?       — Не знаю. — Она замолкает. Я слышу, как она сглатывает.       — Сегодня за ужином… я выпила сок, и мне стало легче. Не сразу. Но вдруг — будто камень с души упал. Я не понимаю, что произошло. Но мне страшно.       — Почему страшно?       — Потому что я не знаю, надолго ли это. — Её голос дрожит.       — Что если завтра боль вернётся? Что если я снова не смогу спать? Что если это просто… случайность?       Я молчу. Моё сердце сжимается еще сильнее. Я знаю, почему ей стало легче.       Но она не должна знать.       — Гермиона, — Говорю я мягко. — Послушай меня.       Она не отвечает, но я знаю, что слушает.       — Ты боишься, что хорошее не продлится долго. Что это просто обман. Что завтра всё вернётся, и станет ещё больнее, потому что сегодня было легче.       Она молчит. Но я чувствую, что она кивает. Какое-то шестое чувство, Салазар упаси, подсказывает, что она согласна со мной.       — Я понимаю этот страх, — Продолжаю я. — Я сам боюсь того же. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: сегодня всё рухнет. Сегодня я проснусь, и ничего хорошего уже не будет.       — И что ты делаешь? — шепчет она.       — Я встаю. Иду дальше. Делаю то, что должен. — Я делаю паузу. — А вечером прихожу сюда и слушаю тебя.       — Зачем?       — Потому что разговоры с тобой — то немногое светлое, что есть в моей жизни. И даже если это закончится завтра — сегодня я хочу быть здесь. С тобой. Она начинает плакать. Но не от боли. Я слышу разницу. И да, я чувствую разницу. Эти звуки мягче, они не режут меня на части, не забирают у меня кислород.       — Не плачь, — говорю я. — Пожалуйста. Не плачь.       — Я не могу, — всхлипывает она. — Ты говоришь такие вещи… а я даже не знаю, как тебя зовут.       — Это не важно.       — Важно! — Она почти кричит. — Ты… ты спасаешь меня от одиночества каждый вечер. А я даже не знаю, как тебя зовут. Это нечестно.       Я молчу.       — Можно я скажу тебе одну вещь? — тихо спрашиваю я.       — Да.       — Ты — не одна. И я знаю одно: ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Не временного. Не того, которое закончится завтра. Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом всегда.       — Ты… — её голос срывается. — Ты поэтому здесь?       — Я здесь, потому что хочу быть здесь. — Я закрываю глаза.       — Потому что ты — единственное, из-за чего я все еще не схожу с ума.       Она молчит.       Долго.       Так долго, что я решаю — она ушла.       — Спокойной ночи, Гермиона, — шепчу я.       — Спокойной ночи… — она замолкает. — Может, однажды ты скажешь мне своё имя.       — Может, однажды, — отвечаю я.       Она уходит. Я слышу, как затихают её шаги. Как скрипит дверь. Я слышу ее последний всхлип рядом со мной.       Я остаюсь один.       И снова чувствую: моё сердце бьётся в два раза тише, лёгкие не могут вдохнуть, глаза смотрят в пустоту. Это и есть цена. Финальная цена. За её спокойствие, за мою иллюзию контроля.