Глава 8. Очень долгий день

Ну тут у меня сразу два трека для вас: Dear Agony - Breaking Benjamin и Final Masquerade - Linkin Park       Сейчас была середина декабря. Скоро я должен буду отправиться в Мэнор. Если я не хочу видеть, как на моих глазах пытают мать, мне нужно взяться за поручения Лорда по-настоящему.       В планах до двадцать третьего числа было разобраться со шкафом — хотя бы проверить, что заклинание функционирует. И приготовить яд для Дамблдора.       Первым делом я пошёл к шкафу. Визуализировал из памяти второй, тот, что стоял в лавке «Боргин и Беркс» — я спрятал его образ рядом с портретом директора, чтобы не забыть. Он был черным с фиолетовым отливом и я знаю, что за его стенками тьма. Диагностическое заклинание выдало мне отчёт: тысяча шестьсот семьдесят две трещины в пространственном тоннеле между двумя симпатическими предметами. Я замер. Эта цифра показалась мне смутно знакомой — где-то я уже встречал её. А потом вспомнил: на уроке прорицания Трелони гадала мне на картах Таро, и Аркан Башни, символ полного разрушения под корень, нёс в себе именно это число. Она сказала, что это число будет решать мою судьбу в самый сложный для меня момент. Тысяча шестьсот семьдесят два осколка рушащегося мира.       Поэтично, мать твою. И очень пугает.       Трещин было много, но такой объём работы давал мне время до прибытия Пожирателей в Хогвартс. Я начал творить магию. В самом дереве шкафа тоже хватало повреждений — само собой, не тысяча шестьсот, но достаточно, чтобы пространственный тоннель рвался дальше. Я чередовал Репаро с Гармония Нектере Пассус. Выходило, прямо скажем, из рук вон плохо. Серебристая нить, едва появившись, тут же рвалась, как старая паутина.       Трещины смыкались на секунду и снова расходились с тихим, издевательским скрипом. Я был сосредоточен на образе предмета-близнеца, но у меня всё равно ничего не выходило.       Часа через четыре я утратил всякую надежду. В памяти всплыли летние образы Мэнора: затхлые залы с запахом пыли, заплесневелая тьма подземелий. До того как Тинки и Кикимер были убиты, пыли и запах плесени не было, но чистота крови решила, что теперь они будут иначе украшать интерьер — их головы висели на стенах, а пыль оседала на их стеклянных глазах. Блять, какое же безумие. А потом пришёл образ матери — её тело, изогнутое в боли на полу. Вы знаете, как ощущается Круциатус?       Это совершенно невыносимая боль. Её и правда невозможно терпеть. Кости, кажется, вот-вот расплавятся. Знаете эту бесячую чувствительность зубов, когда горячий суп запиваешь соком со льдом? Умножьте её в тысячу раз и распространите на всё тело. Но это ещё не всё: жуткая мигрень, будто на голову рухнула бетонная балка и череп вот-вот разлетится на куски.       Такая мигрень, от которой кровь идёт носом. Хочется открутить себе голову, чтобы не ощущать этого.       А потом в тело врезаются тысячи раскалённых добела ножей и медленно проворачиваются, превращая царапины в ямки с расплавленной кожей. Человек под этим заклинанием хочет только одного — смерти. Настолько хочет смерти, что может сойти с ума от одной лишь боли. Конечно, любой будет бороться первое время и, может быть, переживёт несколько таких ударов, но многократное повторение точно сведёт с ума.       Обычно пытка Круцио не длится дольше пяти минут, но поверьте: вы бы ни за что не захотели оказаться по ту сторону палочки и испытать эти пять минут на себе. Потому что они тянутся вечность. Вечность.       Вот что ждёт мою мать, если я не починю этот ёбаный шкаф. И это — лишь малая часть. А я буду смотреть. Долго смотреть, пока наконец не займу её место.       Эта мысль, как и бесконечные ночные кошмары просто уничтожает меня. Уничтожает настолько, что спустя вечность в ёбаной Выручай-комнате моя палочка вдруг выдаёт первый серебристый луч, и шкаф отзывается глубоким, протяжным гулом. Нить не рвётся. Она дрожит, пульсирует, но держится.       Осталось только повторить это упражнение тысяча шестьсот семьдесят один раз.       Полный пиздец. Но если я не справлюсь, они умрут — мама и отец. И останется у меня на этом свете только долбанутая тётка и Тёмная Метка, которые будут медленно, с расстановкой сводить меня с ума.       В порыве мрачного вдохновения, не думая, просто двигая палочкой, я накладываю симпатические чары ещё семьдесят три раза и, абсолютно обессиленный, возвращаюсь в гостиную. Завтра займусь ядом. А пока — просто немножечко посплю. Потому что сегодня я снова не умер.

***

      После трёхчасового сна я приступаю к зелью. С ним мне не придётся так долго мучиться, однако на это уйдёт всё время до уроков — около пяти часов. Я снова направляюсь в Комнату Так-и-Сяк. Ироничное название для самой полезной комнаты в этом замке.       Яд, который я готовлю, был изобретён в XV веке алхимиком по имени Корвин Блэквуд, служившим при дворе одного из магических лордов. Лорд хотел получить идеальное орудие убийства: яд без вкуса, цвета и запаха, который убивает мгновенно и не оставляет следов. Ещё одна ирония моей жизни: всё для Лорда. Да, старина Блэквуд?       В пособии было написано, что Блэквуд был казнён, однако я так и не понял почему. Старый учебник — паршивый источник информации, если честно. Вечно всё самое важное затиралось, пряталось за кляксами. Надеюсь, я не повторю печальную судьбу создателя зелья. Страх за себя и за семью итак доводит меня до паранойи.       Я варю яд без личной ненависти к Дамблдору. Но моя мать… В описании было указано, что яд действует быстрее, если есть тёмный умысел, но даже без него всё равно работает безотказно. Я не нашёл упоминаний о противоядии. Надеюсь, его нет. Надеюсь, Дамблдору не придётся долго мучиться, хотя максимальное время всасывания зелья — десять минут. Вряд ли кто-то успеет понять, что делать, за такое короткое время. Все ингредиенты я купил почти три недели назад в Хогсмиде и готов к работе.       Сегодня убывающая луна — идеальное время для приготовления подобного зелья. Я смешиваю экстракт яда акромантула с пыльцой бражника в серебряной посуде и подогреваю эту массу на слабом огне. Воняет всё это просто ужасно — палёной тканью, как будто где-то рядом рвётся и тлеет чья-то нить жизни. Я усмехаюсь: символизм зашкаливает.       Соблюдаю ритуал приготовления. У меня слишком мало времени.       Потом добавляю лепестки чёрной розы, помешивая против часовой стрелки. Смесь становится прозрачной, как вода, я замираю на секунду, какое-то глупое предчувствие терзает меня. Может слеза не нужна? Я отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи. Я рациональный человек. Я буду следовать инструкции.       Вливаю последнюю каплю — слезу единорога. Жидкость вспыхивает серебром и гаснет. В книге писали, что это знак чистоты намерений. Я усмехнулся. Какая, к чёрту, чистота? Я собираюсь убить старика. Но где-то глубоко внутри, за стеной окклюменции, дрожит мысль: я не хочу его смерти. Я просто хочу, чтобы моя мать жила. И мне безумно страшно.       Остужаю яд и смешиваю его с медовухой. Напиток не меняет ни цвета, ни запаха. Дегустировать я, разумеется, не стал. Время — семь утра. Я пробираюсь на кухню к эльфам и прошу две чашки кофе. Они готовят, не задавая вопросов. Эльфы — идеальные слуги: их слышно и видно только тогда, когда от них что-то нужно. И они никогда не спрашивают «зачем».       В одну из чашек, ту, что с молоком, я добавляю елейную смазку — несколько капель, чтобы развязать язык и сделать мысли профессора более податливыми. Елейная смазка заставит его считать меня лучшим другом. Он будет полностью открыт предо мной. Как наивный ребенок. Послушный. Это нужно чтобы убедить его передать бутылку директору, не прибегая к Непростительному. С этой чашкой я направляюсь к комнате Слизнорта.       Когда сонный профессор открывает мне дверь, я почти сразу вручаю ему чашку кофе с молоком, стараясь, чтобы рука не дрожала , и улыбаюсь.       — Профессор! Доброго Вам утра. Знаете, мне было так стыдно за мой поступок на вашей вечеринке, что я приготовил вам маленький примирительный напиток.       — Драко, мальчик мой, который час?       — Время семь, профессор, а если быть точнее — самое время для утреннего кофе. Угощайтесь, пожалуйста! — Я примирительно улыбаюсь. Так, как учили на уроках этикета — искренне и фальшиво одновременно. Он должен думать, что мне правда стыдно.       Он делает глоток. Его глаза на мгновение стекленеют, а потом он смотрит на меня с неожиданной теплотой, будто я — его любимый племянник. Зелье работает.       — Спасибо, Драко. Что ж, проходите.       Я сажусь в кресло напротив и, глядя ему прямо в глаза, начинаю говорить. О том, что скоро Рождество. О том, что директор Дамблдор так много делает для школы и заслуживает особого подарка. О том, что у меня есть бутылка изумительной выдержанной медовухи, но я, увы, недостаточно близок с директором, чтобы вручить её лично. А вот профессор Слизнорт — его старый друг и коллега. Такой подарок из его рук был бы принят с благодарностью.       Слизнорт кивает, соглашаясь с каждым словом. Его зрачки чуть расширены, дыхание ровное, глубокое. Он полностью мой.       — Вы правы, мой мальчик. Я с радостью передам ваш подарок директору. Уверен, он оценит.       — Чудесно, профессор. Я как раз захватил бутылку, ну помните, после того хаоса я обещал занести вам отменный напиток, который точно не оставит вас равнодушным. Чуть позже, я принесу для вас нечто настолько же изумительное.       Медовуху доставили мне вчера вечером и я спешил передать её вам, пока никто другой на нашем благородном факультете её себе не заприметил. Вот, возьмите пожалуйста! И ещё одна маленькая просьба: не могли бы вы забыть, что эту идею с подарком подал вам я? Просто скажите, что это ваш личный жест. Директору будет приятнее.       Он снова кивает, не замечая, как я обнажил палочку.       — Обливиэйт.       Лёгкое, почти незаметное движение. Я стираю только этот разговор — о медовухе, о Дамблдоре, о моём участии. Ничего больше. Когда он моргнёт, то будет помнить лишь, что я зашёл извиниться за вечеринку и угостить кофе. Что я — вежливый, обаятельный юноша, достойный всяческого доверия.       — Спасибо за кофе, Драко. Было очень любезно с вашей стороны.       — Не стоит благодарности, профессор. Я, пожалуй, пойду — скоро уроки.       Я выхожу в коридор и позволяю себе выдохнуть. В груди саднит, но не от заклинания — от понимания, что я только что перешагнул ещё одну черту. Теперь Слизнорт сделает всё сам. Передаст медовуху Дамблдору и даже не вспомнит, кто его надоумил. Идеальное преступление. Жаль только, что от мысли об этом меня всё равно мутит.       Это все еще не непростительное, Метка жжет мою плоть, но я радуюсь, что это не очередное непростительное. Мои руки дрожат, но моя мать будет жить. А остальное — в топку.

***

      На уроках легче не стало.       У нас было ЗОТИ с Гриффиндором, и на нём произошло нечто, что я не забуду до конца своих дней — сколько бы их ни осталось.       Я был не единственным наследником благородного дома на Слизерине. Те смыслы, которые разделяла моя семья, вкладывались не только в мою светлую голову. Каждый из моих сокурсников ненавидел грязнокровок. Каждый считал, что они воруют нашу магию. Абсурдная мысль, если думать над ней чуть дольше пяти минут, но никто не думал — все просто верили, как верят в то, что солнце встаёт на востоке.       А уж что до предателей крови… Рон Уизли был вторым после грязнокровки, кого чистокровное общество презирало. Все хотели отыграться на этой сладкой парочке. Помучить их. Показать, что они грязь. Указать им их место. Впрочем, я и сам хотел того же раньше, пока мою голову не заполнили настоящие проблемы — шкаф, яд, мать, Лорд и она. Всегда она.       Профессор Снейп сегодня дал нам упражнения по Редукто. Мы не сражались на дуэлях — он просто трансфигурировал небольшие предметы в огромные каменные плиты, которые ученики должны были расколоть. Все справлялись с заклинанием, и всё шло неплохо до определённого момента. До того самого момента, когда мир решил в очередной раз плюнуть мне в лицо.       Милисента Булстроуд расколола свою глыбу и отправила осколок в голову рыжего нищеброда. Я видел это как в замедленной съёмке: острый, рваный кусок гранита летит по дуге, и я даже успеваю подумать — «смешно», — а потом он врезается Уизли прямо в лоб. Раздался влажный, отвратительный хруст — такой звук, с которым ломается не просто кость, а что-то более хрупкое, более живое. Рон рухнул на пол, даже не вскрикнув. Кровь хлынула на каменные плиты — густая, тёмная, мгновенно собравшаяся в лужу вокруг его головы. В воздухе запахло железом и чем-то тошнотворно-сладким.       Его тут же отправили к мадам Помфри. Всё это звучит не так страшно — его ведь вылечат, подлатают, поставят на ноги к ужину. Но Грейнджер…       Грейнджер взревела белугой. Она обезоружила Милисенту одним движением палочки и кинулась к другу, рухнув на колени прямо в его лужу крови. Её лицо исказилось такой мукой, таким первобытным, животным ужасом, что у меня на мгновение перехватило дыхание ещё до того, как началось главное. Она захлёбывалась горючими слезами, цеплялась за его мантию, что-то кричала — я не слышал слов, только звук, рвущий барабанные перепонки.       И в этот момент меня перемкнуло.       Прямо на глазах у всего потока. Я даже не успел понять, что случилось, — просто вдруг исчез воздух. Не стало пола под ногами. Мир сузился до одной точки, а потом и эта точка погасла. Я рухнул на спину, задыхаясь, хватая ртом пустоту. Воздух просто выкачали из класса. Сердце в груди замерло — не замедлилось, а именно замерло, будто кто-то сжал его ледяной хваткой и держал, не отпуская. Перед глазами — только мрак, в ушах — гулкая, ватная тишина. Я умирал. Медленно, бесконечно долго, в полном одиночестве, посреди класса, полного людей, которые даже представить не могли что со мной происходило. Меня будто унёс и кружил адский ураган, оставляя меня без надежды на покой.       Я точно знаю, что Грейнджер рыдала ещё четыре часа. Абсолютно безутешно. Срываясь на истерики. Знаю, потому что я пропустил все оставшиеся уроки. Знаю, потому что всё это время моё сердце билось в два раза тише, лёгкие отказывались дышать, а перед глазами стояла бесконечная пустота. Это нельзя сравнивать с Круцио — Круцио хотя бы заканчивается. А это… это был момент перед самой смертью, растянутый на часы, и я не мог ничего сделать, только лежать и ждать, пока она перестанет рыдать.       И самое страшное — я понимал, почему это происходит. Понимал, что сам влил в неё это проклятое зелье. Сам связал нас. Сам вырыл себе эту могилу. И сейчас, лёжа на больничной койке, глядя в потолок, я ненавидел себя так, как никогда раньше. За то, что позволил себе эту слабость. За то, что поверил, будто смогу помочь ей и остаться в стороне. За то, что теперь, когда она плачет над рыжим придурком, умираю я, а не он.       Оттенки ее душевной тоски теперь были градациями моей физической боли. Если она хныкала, я просто не мог надышаться, или у меня темнело в глазах. Но во время её истерики мне стало по-настоящему плохо.       И самое обидное, что никто не поверил в то, что я испытывал. Все сочли, что я снова придуриваюсь, как на третьем курсе с этим дурацким гиппогрифом. Никто не остался со мной. Никто, кроме Блейза.       Когда я очнулся в больничном крыле, только он сидел у моей постели. Тут было темно, хоть глаза выкалывай, только слабый свет луны пробивался сквозь высокие окна, окрашивая всё в мертвенно-бледные тона. Тени на стенах лежали густые, тяжёлые, как свёрнутая кровь. Блейз сидел неподвижно, и его лицо было непривычно серьёзным, без тени обычной насмешки.       Он смотрел на меня так, будто правда был напуган происходящим.       — Ну и что ты натворил, Малфой?       Я хотел огрызнуться, послать его к Мерлину, но сил не было даже на это. Голос прозвучал хрипло, как скрежет ржавого железа.       — Это не твоё ёбаное дело.       — Легилименс.       Он не спросил разрешения. Просто взял и проник в мою голову. Ослабленный после этого адского приключения, я почти не сопротивлялся. Сначала ещё пытался строить стены — привычные, серые стены колодца, — но они рассыпались под его напором, как замки из песка. А потом я просто сдался. Пусть смотрит. В конце концов, он ничего не сможет сделать с этой информацией. Только узнает, какой я идиот.       И он узнал всё.       Рецепт и последствия. Memoriae Lacrima. Полнолуние. Слёзы феникса и пепел письма. Волос матери и сок мандрагоры. То, как я плакал в пустом классе, помешивая зелье, и как оно вдруг запахло мёдом и персиком. То, как влил его в её тыквенный сок.       То, как слушал её голос через стену туалета Миртл. То, как моё сердце замерло сегодня, когда она заплакала над телом Уизли. То, как я смотрел на неё и Кормака на вечеринке Слизнорта и чувствовал, как меня разъедает изнутри ревность — не благородная, не чистая, а липкая, жалкая, унизительная. Всё. Он увидел всё.       Блейз отшатнулся, будто я ударил его. Его лицо побледнело, а в глазах — впервые за всё время, что я его знал, — промелькнуло что-то похожее на ужас. А потом его лицо исказилось гневом.       — Ты кретин, Малфой. Ты конченый, безмозглый кретин. Я молчал. Крыть было нечем.       — Муффлиато. — тихо прошептал я. Спорить с Блейзом было глупо, но и распространять эту информацию мне не хотелось.       — Ты понимаешь, что ты сделал? — Он вскочил со стула и заходил возле больничной койки, как загнанный зверь. — Ты связал себя с грязнокровкой Поттера! С той, кого Лорд прикажет убить в первую очередь, когда войдёт в замок! Ты влил в неё зелье, о котором ничего толком не знаешь! Ты, блять, вообще читал список побочных эффектов? Это могла быть и любая другая жертва, вплоть до смерти тебя или твоей семьи. Что за ёбанная беспечность? Или ты решил, что все это того стоит? Ты отдал ей волос своей матери — Мерлин, Драко, волос Нарциссы! — и думаешь, что это сойдёт тебе с рук?       — Я должен был, — прошептал я.       — Должен?! — Он резко развернулся ко мне, и в его глазах полыхнула такая ярость, какой я никогда раньше не видел. —       Ты ничего ей не должен! Она — враг! Она — грязнокровка, подруга Поттера, та, кто сражается против нас, против наших семей, Драко! Ты хоть понимаешь, что будет, если Лорд узнает? Если узнает твой отец? Ты погубишь не только себя — ты погубишь всю свою семью, свою мать, которую так хочешь спасти!       Я закрыл глаза. Каждое его слово било точно в цель, потому что я и сам знал об этом. Я понял это еще после того нашего первого разговора. И это было невыносимо.       — Думаешь, я не знаю? — Мой голос сорвался на хрип. — Думаешь, я не понимаю, что творю? Я всё понимаю, Блейз. Я понимаю, что это безумие. Понимаю, что это меня убивает. Но я не могу иначе. Не могу смотреть, как она страдает. Не могу слышать, как она плачет. Это, блять, сильнее меня.       — Это не любовь, Драко. — Блейз остановился и посмотрел на меня с горькой, почти жалостливой усмешкой. — Это болезнь. Ты не любишь её — это жалкая зависимость, которая разрушит все, что тебе дорого. Ты отдаёшь ей всего себя, а она даже не знает твоего имени. Она улыбается Кормаку       Маклаггену, потому что его голос похож на твой изменённый, а ты сидишь в углу и сходишь с ума от ревности. Ты умираешь, когда она плачет над Уизли, а она даже не замечает, что ты существуешь. Это не любовь. Это самоубийство.       Мой голос похож на голос Кормака? Это поэтому она тогда так отчаянно заглядывала в его рот? Блядство, нужно сказать ей, что это блядская несусветная чушь? Этот голос не может принадлежать Макллагену. Он не отесанный кретин, не способный на поддержку. Если бы он застал ее в туалете, то тупо бы попытался присунуть. Какой же ебанный бред. И как я этого не понял? Почему эта ёбанная тайна её заинтересованности открылась Блейзу а не мне?       Я молчал. В горле стоял ком, и я не мог выдавить ни слова. Потому что он был прав. Во всём, блять, был прав.       — И что мне делать? — спросил я наконец. — Как мне разорвать эту связь? Я думал жертва - это что-то поэтичное, а не физиологический ад через который мне теперь постоянно придется проходить.       Блейз долго смотрел на меня. Его лицо постепенно смягчалось, гнев уступал место чему-то другому — усталости, да, скорее всего, усталости.       — Я не знаю, — сказал он тихо. — В книгах, что ты читал, не было какого-нибудь контрзаклинания или противоядия?       — Нет. Только то, что связь неразрывна. Что создатель платит цену. Всегда.       — Значит, ты будешь платить. — Он сел обратно на стул, опустил голову и потёр виски. — Ты будешь платить каждый раз, когда ей будет больно. И поверь мне, таких моментов будет очень много в ближайшее время. Каждый раз, когда она плачет.       И ты ничего не сможешь с этим сделать. И что насчет пожирателей? Ты представляешь, что они с ней сделают, когда придут сюда? Ты хоть представляешь, что будет с тобой?       Сегодняшний день станет твоим Патронусом, уверяю, лучше уже не будет.       — Я знаю.       Я подумал о Пожирателях и мне стало еще хуже. Надо будет что-то с этим сделать.       — И ты готов к этому? Готов умирать по частям ради девчонки, которая никогда не узнает, кто забрал ее боль по Уизелу?       Я посмотрел на него. В его глазах больше не было насмешки, совсем не было. Если бы нас не окружала бесконечная блядская бойня, я бы решил, что это сочувствие.       — Готов.       Он долго молчал. В нашем узком пространстве за занавеской повисла могильная тишина — тяжёлая, вязкая, как кровь Уизли на каменном полу. А потом он вдруг сказал:       — Я никому не скажу.       Я моргнул.       — Что?       — Я никому не скажу, — повторил он. — О зелье, о связи, о твоей… одержимости. Это останется между нами.       — Почему? — Мой голос дрогнул. — Ты же сам сказал, что это безумие. Что это меня погубит. Почему ты…       — Потому что ты мой друг, Драко. — Он поднял на меня глаза, и в них была такая честность, что у меня перехватило дыхание. — Ты конченый псих, ты кретин, ты вляпался в дерьмо, из которого нет выхода, но ты мой друг. И я не брошу тебя. Даже если это убьёт нас обоих.       Я закрыл глаза. По щеке скатилась одна-единственная слеза. Это не было плачем, как когда я варил Memoriae Lacrima. Скорее, это была глубокая человеческая благодарность. И сейчас, в темноте больничного крыла, перед единственным человеком, который знал мою тайну и не отвернулся, я позволил себе эту слабость.       — Спасибо, — прошептал я.       — Не за что. — Он отвёл взгляд и усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. — Просто пообещай мне одну вещь.       — Какую?       — Когда-нибудь, когда всё это закончится, ты расскажешь ей. Расскажешь, что сделал. Пусть она знает, какую цену ты заплатил.       Я молчал. Эта мысль казалась невозможной, абсурдной. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и льда, я знал: он прав. Когда-нибудь я должен рассказать. Если выживу.       — Обещаю, — сказал я.       Блейз кивнул и откинулся на спинку стула.       — Снейп ушел час назад. Я передам ему, что с тобой все в порядке, но лучше не попадайся ему на глаза с этими своими припадками. Он может догадаться, в чем их природа. И да, письмо от твоей матери, гостинцы тоже.       Блейз только что узнал мою самую страшную тайну, увидел всё моё безумие, всё моё жалкое, разрушительное влечение — и остался. Не осудил. Не отвернулся. Просто остался.       И, возможно, именно это спасло меня сегодня. Не зелье мадам Помпфри. Не магия. А то, что кто-то наконец узнал правду и не убежал.

***

      Блейз ушёл спустя какое-то время — на ужин, который почти пропустил из-за моего приступа. Я не стал настаивать, чтобы он остался. Он и так сделал для меня слишком много. Возможно, даже больше, чем я заслуживал. Я объелся шоколадом, съел целую коробку лягушек. Хотелось заполнить внутреннюю пустоту. Ну это не помогло.       Я позвал эльфа, попросил передать вторую коробку Грейнджер со словами «Надеюсь твой друг поправится, а ты не переживай. Твой тихий друг.».       Просмотрел письмо от матери, она просила беречь себя и была очень расстроена моим ухудшением здоровья. Извинялась, что не смогла приехать и надеялась на мое скорейшее воздоровление.       Есть больше не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только лежать в темноте и ждать, когда тело перестанет помнить, как это — умирать четыре часа подряд. Но я заставил себя подняться и пойти в библиотеку. Моя успеваемость хромала на обе ноги, и отец будет в ярости, когда увидит табель. Профессор Снейп, конечно, прикроет, как делал всегда, но даже у его терпения есть пределы. Подводить его не хотелось — он был, пожалуй, единственным взрослым в этом замке, кто не смотрел на меня как на ходячий труп. Возможно, потому что я действительно любил предметы, которые он вёл.       Возможно, потому что это льстило его самолюбию. Какая разница.

***

      В библиотеке было пусто и тихо — та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в огромных залах, полных пыльных книг и чужих забытых мыслей. Свет газовых ламп дрожал на корешках, отбрасывая длинные, уродливые тени. Я чувствовал себя здесь до странного уютно, меня окружали мёртвые слова, но это было приятное окружение. Я взял несколько томов по настойкам, усиливающим действие зелий, и углубился в чтение, пытаясь заглушить гул в голове чужими формулами. Потом переключился на руны — те, что не входили в школьную программу. Несколько символов показались мне увлекательными: они могли работать в защитных заклинаниях, и я решил взять учебник с собой, чтобы позже попробовать разработать что-то своё. Хоть какая-то иллюзия контроля над жизнью.       Грейнджер всё это время сидела над пергаментами Уизли. Делала его задания, чтобы сегодняшний инцидент не сказался на его успеваемости. Как благородно. Гриффиндор во всей красе. «Истинный героизм состоит в том, чтобы быть выше злосчастий жизни». Интересно, она сама верит в эту чушь или просто повторяет как мантру?       Мы снова остались в библиотеке вдвоём. Но сегодня это казалось неуместным, почти неприличным. Она не пошла в кабинку, чтобы поговорить со своим тихим другом, — видимо, слишком устала для этого. Или, может быть, ей больше не нужен был этот друг. Может быть, я стал не нужен. Я чувствовал себя лишним, как треснувший кубок на пиру, и уже собирался уходить, когда в секции трансфигурации заметил тот учебник — «Трансфигурация души» — с забавной шуткой про рояль. Я открыл его, чтобы хоть как-то заполнить пустоту, разъедающую изнутри. На полях было написано:       «Так поспорьте, дорогой сер. Поведайте этому несчастному учебнику, где же вы встречали такую ужасную усталость, которая могла бы изранить душу».       Я перечитал эти строки трижды. Усталость. Израненная душа. Я подумал о сегодняшнем дне. Устал ли я от момента смерти, который длился четыре часа? Устал ли я за каникулы, когда Лорд и его прихлебатели отравлял каждый мой вздох? Устал ли я от бесконечного ожидания того, что однажды всё это закончится? Устал ли я бояться собственной тени? От вынужденного сокрытия своих эмоций?       Я взял перо, обмакнул его в чернила и вывел на свободном поле:       «Слишком долгое ожидание того, что однажды станет легче, заставит любую душу очерстветь. Особенно когда момент облегчения никогда не наступает».       Чернила ещё блестели, не успев высохнуть, когда снова началось страшное. Грейнджер, видимо, закончила с эссе и начала всхлипывать — тихо, сдавленно, но я услышал. Мой сердечный ритм замедлился, будто кто-то нажал на невидимый тормоз. Вдох стал вязким, тяжёлым, воздух словно превратился в кисель. Я начал задыхаться, одной рукой хватаясь за душащий ворот рубашки, а другой — за стеллаж. Пальцы скользнули по корешкам, несколько книг с глухим стуком упали на пол вместе с моей чернильницей, пером и книгой с исписанными полями. Я не хотел привлекать внимания, но дышал слишком громко — хрипло, надсадно, как старая развалина. Да, Драко, старость пришла раньше срока, не прихватив с собой мудрость.       Всё это длилось минут пятнадцать. Я заметил, как в мою сторону движется мадам Пинс — видимо, с желанием отчитать меня за шум в её храме знаний. А может, она решила, что здесь занимаются непристойностями. В любом случае, её худая фигура неумолимо приближалась. А за её спиной — Грейнджер, еле сдерживая слёзы. Её щёки побагровели, было видно, что она из последних сил старается не показать мне свою слабость. Глупышка. Я уже знал все её уязвимости.       Пинс шикала на меня — Салазар, она вообще умеет говорить по-человечески? — но её голос доносился будто сквозь толщу воды. А потом Грейнджер опустилась на колени рядом со мной и протянула руку.       — Малфой, что с тобой?       Её мягкая ладонь коснулась моей шеи, нащупывая пульс. Прикосновение было нежным, почти невесомым. Её всхлипы замедлили моё сердце, а это касание и вовсе заставило его замереть на несколько бесконечных мгновений. Я посмотрел в её глаза — огромные, цвета огневиски, смешанного с шоколадом из «Сладкого королевства». В них отражался свет лампы, дрожащие тени стеллажей и — я готов был поклясться — моё собственное лицо. Пергамент, сандал, табак, а вокруг зрачка — мелкие вкрапления, похожие на ртутные искры. Чёрт, это просто прекрасно. Пусть её Амортенция не пахнет мной, но я вижу отражение себя в её глазах, и это, блять, прекрасно.       Её губы ещё подрагивали, пряди выбились из причёски, заколотой палочкой. Я не решился бы их поправить, но я совершил совершенно необдуманную дерзость — дикую, безумную и неописуемо приятную. Я коснулся её руки, прежде чем ответить.       — Спасибо, Грейнджер. Я в порядке.       Она опустила глаза, и её взгляд упал на раскрытую книгу. На мгновение её лицо застыло. Я проследил за её взглядом: она смотрела на страницу, где еще высыхали мои чернила. Рядом лежало перо, которым я писал. Она видела его. Видела влажный блеск свежей пометки. Видела почерк.       Её зрачки расширились. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не могла. А потом она резко отдёрнула руку, словно обожглась.       Я поднялся, извинился перед библиотекаршей и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Уже в дверях я бросил последний взгляд на Грейнджер: она всё ещё сидела на корточках, глядя в книгу. Её пальцы дрожали. Впрочем, я не придал этому значения. Решил, что она просто увлеклась изданием.       Я улыбнулся, вспомнив, как Блейз спросил сегодня, стоило ли оно того.       Теперь я был уверен: оно того стоило. Даже если завтра я снова буду задыхаться. Даже если однажды это убьёт меня.       Сегодня я коснулся её руки. Сегодня я видел себя в её глазах.       Позже, в гостиной, напился огневиски вспоминая ее глаза цвета янтарной жидкости. За окном слышался шум ливня.