Глава 10. Мой рождественский сюрприз.

А теперь будет больно: Carry Me - Dead by April

***

      Утром я отдал домовику шкатулку, полученную от ювелира накануне. Она стала тяжелой. Это даже было неудобно, но красота предмета оправдывала его вес. Я проверил, что чары работают и вложил в шкатулку короткую записку.       "До связи на каникулах. Твой тихий друг."       Я попросил эльфа сделать так, чтобы шкатулка ждала Гермиону на ее кровати, когда она вернется с завтрака. Домовик согласился, он не увидел в этой вещи ничего опасного.       После я спустился в гостиную. Блейз безрадостно накладывал чары на свой чемодан, облегчал свою ношу. Я молча присоединился к нему. Мы двигались в одном ритме, делали все неспеша. Как будто цеплялись за последние моменты в замке, отдаляя встречу с домом.       Я задумался о том, почему Блейз никуда не торопится, у него всегда были хорошие отношения с матерью и такая нерасторопность была странной.       — Ты тоже откладываешь отъезд, почему? — я сказал это, опустив взгляд в пол. Мне не хотелось переходить его границы, но хотелось поддержать, если он будет нуждаться в этом.       Если он сам захочет.       — На самом деле... — Он тоже не поднимал глаз; звук его голоса уходил в пол, застывал в камне. Он хоронил своё признание. — Дома начнется театр. Моя мать всегда учила меня не сближаться, держать дистанцию — так, как она делала со своими мужьями. Но это наставление должно было оставаться между нами. Свету мы являли грустную историю о чудовищной потере очередного благородного волшебника, который стал мне настоящим отцом. Мне не очень хочется снова проходить через это.       — Я не думаю, что тебе придется. — я сел на диван и посмотрел в камин. Хотелось, чтобы это мысль поднялась к нему, а не упала на холодный камень. — Обычно то, что забирает у тебя Лорд, больше не вспоминается в высшем круге. А с остальными тебе вряд ли придется контактировать.       И это была правда: всё, что Волдеморт отбирал у своих сторонников, испепелялось, превращалось в пыль, недостойную упоминания. Каждый платил цену за место в его кругу — и тут же забывал об этом, словно жертвы никогда не существовало.       Завтра скажут, что его прошлого отчима и вовсе никогда не было. Как не было моего высокого положения в обществе и баснословного богатства. Все отданные Лорду жертвы переставали существовать не только в твоем настоящем, но и вообще когда-либо.       Забини сел рядом, так близко, что шерсть мантий издала неприятный скрежет за секунду до того, как разряд тока между нами пронзил тишину.       — Знаешь, то что происходит с тобой и грязнокровкой запрещено в моем мире не только по причине статуса ее крови. Ты испытываешь настоящую одержимость. Понимаешь о чем я? Искреннее влечение. Наверняка, это не любовь, но то, что это чувство разрывает тебя изнутри, уже делает его запрещенным для меня. На картине моих чувств только ленивое безразличие и холодная вежливость. Все остальное должно быть недоступным.       Это было признанием. Он не хотел ехать домой и встречаться с матерью потому что сам чувствовал, как отдалился от предложенного ею пути. Он не хотел, чтобы она знала об этом.       — Невозможно никогда ничего не чувствовать. Наверняка она говорила тебе это, чтобы уберечь от боли, которую ты мог бы испытать от невзаимности.       Мне было неловко и я мял костяшки пальцев, опустив глаза к коленям. Я не совсем понимал, что Блейз хочет услышать от меня       — Возможно, я хотел бы думать, что она таким образом пытается сохранить меня, а не погрузить в вечную мерзлоту одиночества. Хотя я не думаю, что моя мать умеет искренне жалеть мужчин. Даже, если речь идет о её собственном сыне. — Блейз устало упал на спинку дивана, прикрыв глаза.       — Даже если будет мерзлота, я постараюсь быть рядом с тобой, так же как ты был рядом со мной весь семестр. — Пожал плечами я.       Это было перебором, нужно было добавить что-то чтобы он не подумал, что я совсем из ума выжил.       — Теперь ты знаешь, что гиппогрифье дерьмо заразно, Блейз, смакуй это сопливое признание и не обляпайся.       Он засмеялся и прижал меня в объятиях.       — Надеюсь, что после каникул бесить гриффиндорцев мы будем чаще, чем наматывать сопли на кулак.       И мы двинулись из гостиной на завтрак, обсуждая, как можно насолить ученикам других факультетов. В этом было что-то такое, болезненно горькое, будто мир, в котором мы жили раньше никуда не исчез. Но я был рад, что друг улыбается.

***

      Когда я закончил с обедом, я отправился в подземелья забрать свои вещи. До отъезда оставался час.       Она заметила меня, стоя у выхода из большого зала. Студентов вокруг не было. После короткого взгляда по сторонам, она направилась в мою сторону быстрыми шагами. Я не понимал, что происходит.       — Малфой, ты обронил свое перо в библиотеке. Я решила его вернуть. Забери его, оно дорогое, жалко терять такие вещи. — Выпалила она, протягивая мне утерянные ранее вещи.       «Дорогая, перо стоило сикли до того, как ты его коснулась. Теперь же оно бесценно.»       — Ты была такой красивой на вечеринке, Грейнджер.       Она посмотрела на меня глазами, полными непонимания, будто я заговорил на гоббледуке. А потом, впервые, улыбнулась. Не вежливо, не из жалости. По-настоящему. И в этой улыбке — весь свет, которого мне так не хватало.       Мне было интересно, обнаружила ли она мой подарок. И если да, то понравился ли он ей. Но я не решился спросить. Просто скромно принял вещи из её рук. Опустив глаза в пол, я отправился вниз к Забини, который уже ожидал меня с багажом.

***

      Аппарация вызвала резкую тошноту и головокружение, но я не показал этого. Мои глаза покрылись коркой льда, ребра сковала серая каменная кладка. Колодец - мой дом на ближайшую неделю. Нельзя быть уязвимым, нельзя быть не лояльным.       Я переступаю порог аппарационного щита и Драко перестает существовать. Остается только Малфой, сын семьи Малфоев. Ничего про личность, только фамилия, только функция.       Я поднимаюсь по мраморной лестнице и хороню наш разговор с Блейзом в вековой пыли библиотечных книг. Я переступаю порог поместья и забываю обо всем, кроме шкафа, медовухи и ожерелья. Мир становится черно-белым: белый потолок, черный каменный пол, серые стены. Моя кожа становится серой в цвет стен, мои пепельные волосы и серые глаза мимикрируют под окружающую действительность. Я становлюсь частью интерьера.       В воздухе не витает запах свежесрезанных матерью цветов, пахнет мылом. Какой-то едкий стирильный запах, он въелся в стены, превратив это место во что-то еще менее домашнее.       Громкий шелестящий звук встречает меня почти сразу.       — Драко, мальчик мой! Чем ты порадуешь меня сегодня?       В окружающей действительности яркими остаются только его кроваво-красные глаза. Через несколько мгновений он заглянет в меня и я надеюсь, что не найдет ничего, что ему не понравится.       Метка закручивается на моем предплечье, она скрыта под хлопком и шерстью. Она пузырится и гноится. Она не приживается и я надеюсь, что никто никогда этого не заметит.       Что это останется моей тайной.       Первый Круцио летит в меня через пятнадцать минут. Лорд видит в череде моих воспоминаний, что старик ещё не угодил ни в одну из расставленных мною ловушек. Раскалённые добела ножи врезаются во все мое тело.       Это сладостная боль — я все еще жив.       Я не пропустил ничего важного, меня наказывают за медлительность, а не за саботаж. Он не нашел ничего из того, что действительно было важно. Его легилименция раскалывает мою голову снова и снова, вторжение в мои мысли схоже с тем, как когти дикого зверя рассекают тонкую кожу. Остаются кровавые следы, остается боль. Но этого недостаточно. Я пока жив. Мои пять минут ада заканчиваются через, как мне кажется, несколько дней.       Поднявшись с пола, я замечаю единственное свободное кресло в гостиной. Кресло ждет не меня. Мужчина лежит на полу у камина, из его носа течет кровь, явный знак недавних пыток. Все его тело сотрясает дрожь, над ним стоит моя тётушка. Она принюхивается к нему, словно хищник, учуявший добычу. Мне не интересно, что происходит с этим человеком. Его наказывают по той же причине, что и меня. Он совершил "не идеальное" действие. Не вписался в мировоззрение присутствующих. Но он не владеет этим домом. Его участь незавидна.       Меня отпускают и я покидаю гостиную под грозным надзором портретов, которые сопровождают меня по всему пути в западное крыло. Я просто иду наконец встретить свою мать. Еще живую, все еще любящую меня.       Я нахожу её в небольшой засаленной кухне. Уткнувшись в ее плечо я вдыхаю жасмин, мяту и шоколад. Этот запах мог бы заставить меня зарыдать, но мои глаза, скованы льдом. Разорвав объятия, я смотрю в ее лицо, не в силах улыбнуться ей. Из глубоких царапин оставленных его вторжением в мою голову течет сладкая патока мысли:       "Мама, ты все еще дышишь".

***

      Она тихо ведёт меня к себе безлюдным коридором. Её новая комната находится недалеко от кухни, так удобнее, наверное. Но её скромное убежище пропахло едой. Тут больше нет запаха Нарциссы.       Мы сидим в её комнате — единственном месте в Мэноре, где ещё пахнет ею, а не сыростью и тёмной магией. Чай с молоком, почти как в детстве. Только чашки теперь треснутые — лучший сервиз давно перекочевал в гостиную, где пируют Пожиратели. Трещина идёт от края до дна чашки, но она не протекает, словно не имеет права на смерть. Словно обязана доживать свой век в уродстве.       Мама не поднимает острых тем, но когда она размешивает сахар, я слышу, как ложка со звоном бьётся о стенки чашки. Неподобающее поведение. Раньше она отчитала бы меня за такое. Теперь я не ставлю под сомнение её воспитание — я знаю, что её тонкие пальцы дрожат.       Она спрашивает, как у меня дела в школе и я показываю ей свой табель, чтобы она думала, что со мной все в порядке, чтобы она не боялась хотя бы за меня.       Она хвалит меня за способности в зельеварении и спрашивает о клубе слизней.       Такой светский разговор, почти о погоде. Конечно я не стал бы говорить ей о том, что устроил у Слизнорта. Я говорю, что мне было противно сидеть за столом с грязнокровками и я не буду состоять в клубе. Она никак не реагирует — только на мгновение прикрывает глаза, и я вижу, как дёргается жилка на её виске. Она понимает. Понимает, что я лгу. Но у неё нет сил подыгрывать. Или она боится, что даже это может быть использовано против нас.       Когда она открывает глаза, я успеваю проследить за её взглядом. Она смотрит на зеркало в комнате. Короткий, напряженный взгляд, после которого она снова мешает сахар, но теперь громче стучит ложкой о края чашки.       Я немного злюсь: она не участвует в моем спектакле для одного зрителя. Это неправильно, это небезопасно.       Теперь я понимаю, что чувствовал Блейз, когда прочитал мои мысли. Тошнотворную беспомощность.       Какое-то время она молчит и смотрит на комнату. Я замечаю взгляд на часах, которые остановились. Прежде чем я успеваю предложить ей починить их она тихо спрашивает:       — Северус оказывает тебе помощь с твоим заданием? — Звук её голоса едва слышен за звоном сервиза.       Я чувствую растерянность, почему она заговорила об этом?       — Профессор Снейп предложил мне помощь, но я отказался.       — Ты можешь доверять Северусу, это я попросила его присмотреть за тобой. Прошу тебя, Драко, если почувствуешь, что не справляешь, обратись к нему за помощью. — Она обводит комнату взглядом запуганного животного — точь-в-точь как я сам в Выручай-комнате, когда проверяю, не следит ли кто. В её ледяной красоте этот ужас считывается не сразу, но я, наученный прятать свой собственный страх, вижу его мгновенно. Она загнана. Как и я. — Я не могу потерять тебя.       Лед моих глаз треснул и выпустил предательскую влагу.       — Мама, зачем ты это сделала? Он может рассказать Лорду, он ведь приказал никому об этом не рассказывать! Ты с ума сошла? Если он узнает, что с тобой будет?       — Он дал непреложный обет. Он ничего не расскажет. Ее руки мягко опустились на мои плечи.       — Драко, дорогой, я боюсь потерять тебя. Я иду на риск, чтобы этого не произошло. Пожалуйста, пообещай мне, что не откажешься от помощи, если она будет тебе необходима.       — Я обещаю, но и ты, мама, будь осторожна. Прошу тебя. Пожалуйста, больше так не рискуй.       Я положил голову на её ладонь. Её пальцы тонкие, холодные, пахнущие жасмином и страхом. Всхлипы сдавливали мою грудь, и я не мог их остановить. Так мы и сидели, пока я не решил, что пора вернуться в спальню — пока Лорд не хватился меня, пока кто-нибудь не увидел нас вместе слишком долго. Пока моя слабость не стала ещё одной её раной.       Ох мама, глупая моя мама. Неужели она не понимает, что ее жизнь должна быть превыше всего.

***

      Сегодня Рождество.       Я проснулся не от света — в Мэноре его почти не было. Вечный полумрак. Я проснулся от смеха. Высокого, визгливого, безумного — смеха моей тётки, который ввинчивался в уши, как раскалённое шило.       — Драко! Беги скорее вниз, насладись своим подарком! Тебе так понравится, о, это великая честь — мой Лорд позаботился о тебе. Ты не представляешь, какое чудесное приключение тебя сегодня ждёт! Я       не мог ослушаться. Спустился по мраморной лестнице, и каждый шаг отдавался в висках глухим, похоронным стуком. Воздух в гостиной был спёртым, тяжёлым, пропитанным сладковатым запахом тёмной магии и чем-то ещё — кислым, животным. Страхом.       На полу перед камином, связанные Инкарцеро, лежали трое. Семья. Женщина и мужчина лет тридцати пяти смотрели на меня с мольбой, их рты были забиты грязными тряпками, и сквозь кляпы прорывалось только влажное, беспомощное мычание. Мальчик — их сын, я понял это сразу, по тому, как женщина прижималась к нему плечом, даже связанная, — в ужасе озирался по сторонам. Ему было лет пятнадцать. На год или два младше меня. Он должен был есть шоколад и разворачивать подарки под рождественским деревом, но лежал на холодном каменном полу, и в его расширенных зрачках плескался такой ужас, какого я не видел даже в зеркале. Он был напуган. Я представлял, что будет дальше, и боялся ничуть не меньше этого парня.       — Драко, в этот праздничный день Тёмный Лорд подготовил для тебя подарок. — Тётка говорила с возбуждёнными паузами, облизывая губы; было видно, что она тает от надежды однажды оказаться на моём месте. — Эта семья маглов была поймана в окрестных лесах. Ты можешь убить их всех — это так чудесно, разделаться с грязью! Их мерзкая кровь отравляет воздух нашего дома, Драко! Скорее, покажи на что ты способен.       Её глаза горели жёлтым пламенем погребальных свечей. Она наслаждалась представлением. Но я знал: это проверка. Испытание от Лорда. Ему не нравилось, что Дамблдор до сих пор жив, и он решил показать мне, что будет, если я не справлюсь. Ну и в целом ему нужно было понять, способен ли я выполнить это задание. Потому что если нет — я умру вслед за этими маглами. В том, что они умрут сегодня, я не сомневался.       За представлением наблюдала не только тетка, почти все кресла в зале были заняты пожирателями. Все, кроме одного. Прекрасно, сегодня мои терзания станут праздничной постановкой.       Я взглянул в зеркало над камином и увидел испуганного мальчика, в моем исполнении. Нужно было исправить выражение лица и мою мимику сковал лёд окклюменции. Я ушел в себя, чтобы обдумать свое положение.       Для того чтобы выполнить волю Лорда так, как он хотел, нужно было использовать Аваду. Но я не мог. Чтобы заклинание сработало, нужно было искренне желать смерти. Во мне же было столько сомнений...       Я знал только то, что смерти им не желаю. Да, они были маглами, и они грязь, но я не знал их лично. Как можно желать смерти тем, кого не знаешь? Тошнота поднималась к горлу, горькая, как желчь. Цена ошибки была очевидна.       Беллатриса смотрела на меня, и в её глазах не было ни спасения, ни возможности отступить. Я знал, что мне придётся это сделать.       — Ну же, Драко. Покажи, на что способна кровь Блэков. Не разочаровывай Лорда. — Она поманила меня к связанным маглам, как послушного щенка, который просто не понимает, какой трюк ожидает от него хозяин.       Тётка ехидно усмехалась. Всё моё тело жгло напалмом, и Метка снова подбиралась к горлу. Она начала душить меня — медленно, сладострастно, как удав, который никуда не торопится. Я чувствовал, как чернота поднимается по венам, сжимает гортань, выдавливает воздух. Ещё немного — и я рухнул бы на колени перед маглами. Допустить этого было нельзя. Мать стояла у меня за спиной, я знал это. Чувствовал, как тепло её кожи исчезает из комнаты, уходит вместе с кислородом, которого я лишался. Она тоже пряталась за стеной окклюменции, и от этого становилось только холоднее.       Это был худший день в моей жизни. Я был уверен.       Я поднял палочку. Пальцы онемели, и древко казалось чужим, непривычным для моей руки, резонирующим с моей магией. Сердцевиной моей палочки был волос единорога — я вообще не был уверен, что её магия способна на убийство. Но воздуха становилось всё меньше, и я должен был попытаться, если не хотел лишиться воздуха окончательно.       Мужчина смотрел на меня с мольбой, и в его глазах я видел то же, что видел в зеркале каждое утро, — животный ужас загнанного существа. Его жена мычала сквозь кляп, мальчик зажмурился и дрожал, как щенок на морозе. В камине треснуло полено, и звук этот был как выстрел.       Авада не сработает. Я знал это. Во мне не было ненависти. Только липкий, тошнотворный страх — за мать, за себя, за этих троих, которым сегодня суждено умереть, даже если не от моей руки.       Нужно что-то другое. Что-то, что убьёт быстро, без ненависти. Диффиндо. Да. Чистое, холодное, как скальпель. Не нужно желать смерти — достаточно просто рассечь. Если попаду по артерии, их мучения не продлятся долго.       Я направил палочку на мужчину. Губы шевелились, но звук застревал в горле, как рыбья кость. Воздух стал вязким, густым, и каждый вдох царапал лёгкие изнутри, будто я вдыхал битое стекло.       — Диффиндо.       Голос сорвался на шёпот. Ничего. Даже искры. Палочка молчала, как мёртвая ветка. Беллатриса наклонила голову набок, и её улыбка стала шире — предвкушающей, голодной.       — Громче, Драко. Ты же не нашёптываешь любовные признания, ты убиваешь. Давай, с чувством!       Я сглотнул. Чувств как раз не было. Метка всё туже зажимала горло, я сам уже почти был трупом. Я представил, как лезвие рассекает воздух, плоть, кость, — и меня замутило. Не от предполагаемого вида крови, нет. От мысли, что это сделаю я. Что моя рука, та, что касалась её нежной кожи в библиотеке, теперь отнимет чью-то жизнь.       — Диффиндо!       Громче. Твёрже. Но палочка снова не отозвалась. Только слабый, жалкий хлопок, как лопается мыльный пузырь. Мальчишка всхлипнул. Его отец зажмурился, ожидая удара.       — О, Мерлин. — Беллатриса всплеснула руками. — Драко, дорогой, ты даже Диффиндо не осилил? Чему тебя учили в этой школе? Как варить зелья от прыщей?       Я опустил палочку. Руки дрожали — теперь уже не скрыть. Холод растекался по телу, от кончиков пальцев к груди, к животу, к ногам. Я готов был пасть ниц перед Лордом и молить его остановить эту пытку. Лёд моей окклюменции треснул — а Метка стала удавкой на моей шее.       — Мой Лорд. — Голос Беллатрисы сочился ядом. — Мальчишка безнадёжен. Позвольте мне показать ему, как это делается. Пусть посмотрит, как умирают маглы, когда за дело берётся настоящий Блэк.       Лорд молчал. Его красные глаза буравили меня насквозь, и я чувствовал, как легилименция рвёт и терзает моё искалечённое сознание в клочья. Он не вторгался — он прогрызал мой череп, как колют орехи, прежде чем полностью переварить их.       — Подойди, Драко.       Я сделал шаг под мерзкие смешки тетки. Она хихикала, высовывая язык. Пробуя мой страх на вкус. Мельком я увидел абсолютно белое лицо матери, казалось, что она даже не дышала. Ноги были ватными, и пол, казалось, прогибался под каждым шагом. Я остановился в двух шагах от магла — мужчины, который уже мысленно простился с жизнью и теперь смотрел на меня не с ненавистью, а с обречённым состраданием. Будто это он меня жалел.       Ещё в его глазах была надежда — что, когда он умрёт, его жену и ребёнка отпустят. Как бы я хотел, чтобы в его глаза смотрел Люциус. Чтобы он наконец понял, на что готов пойти настоящий отец. И ради чего нужно жертвовать.       — Ты не смог убить, — произнёс Лорд тихо, почти ласково. Его холодная когтистая ладонь коснулась моего подбородка, царапая кожу. — И я вижу, что дело не в слабости магии. Дело в слабости духа. — Он помолчал, и эта тишина заколачивала последний, четвёртый гвоздь в мой гроб. — Но слабость можно исправить. Сегодня ты просто не готов. Я дам тебе время. А чтобы ты не забывал, какова цена неготовности…       Он взмахнул палочкой — лениво, почти небрежно. Красная вспышка ударила в женщину. Она не вскрикнула, не успела. Её тело превратилось в кровавое месиво, отброшенное взрывной волной на стены моей гостиной. Горячие капли ударили мне в лицо, и я почувствовал на губах вкус крови и слёз. Мужчина замычал, забился в путах. Мальчик закричал — тонко, пронзительно, по-звериному. Его крик ввинчивался в виски, и я знал, что буду слышать его до конца своих дней.       Я стоял и смотрел. Не мог отвести взгляд. Вся гостиная была красной из-за крови и ошметков мяса. Чудовищное зрелище. Мужчина выл сквозь кляп, мальчик захлёбывался криком. Моё тело колотило дрожью. Предсмертными конвульсиями. Я взглянул на мать. В её руках была книга, шестой том, неизвестно чего. На обложке просто рисовалась римская цифра шесть, а над ней пальцы мамы. Её колотила дрожь. Тонкие пальцы Нарциссы исполняли похоронный марш для моих следующих действий. Я отвернулся.       А потом я сглотнул — слюну, солёную от крови. И поднял палочку.       — Диффиндо Максима.       Поток магии рассек воздух с влажным, отвратительным звуком — как рвётся мокрая ткань. Лезвие ударило в мужчину и мальчика одновременно, разрубив их тела. Кровь хлынула на каменный пол, смешиваясь с кровью женщины.       Я убил их. Быстро. Чтобы им не пришлось слишком долго думать о том, что только что произошло. Чтобы моя мать не повторила судьбу этой женщины.       Беллатриса взвизгнула и захлопала в ладоши прыгая на месте. Она была непомерно рада увидеть такое представление. Её смех эхом заметался под сводами, ударяясь о стены, возвращаясь искажённым, многоголосым эхо. Другие зрители вторили её восторгу. Я боялся встретиться взглядом с кем бы то не было. Смотрел на отражение себя в зеркало над камином. Моё тело било дрожью, но, мне показалось, что отражение улыбалось. Всего на секунду. Я попытался совладать с собой и перевел взгляд на Лорда.       — А теперь ты уберёшь гостиную голыми руками и избавишься от тел. Всё — без магии. — Голос Лорда был холоден, как вода в Чёрном озере. — В назидание: ты должен знать, что волшебник, неспособный на волшебство, уподобляется низшим существам.       Он покинул зал, и его мантия прошелестела по каменному полу, как змеиная кожа. Беллатриса, всё ещё посмеиваясь, выскользнула следом. Мать положила руку мне на плечо, сжала, а потом тоже ушла. Затем все остальные. Наконец я остался один.       В гостиной пахло кровью, смертью и внутренностями. Я опустился на колени и меня вырвало — желчью, страхом, всем тем ужасом, который Лорд только что нарёк волшебством.

***

      Я направился в каморку, местоположение которой до этого было известно только эльфам. Взял оттуда швабру и старые простыни. И вернулся к месту моей казни. Я был жив, но что-то во мне сегодня точно умерло. Я расстелил простыню и стал собирать на неё ошмётки тела женщины. Голыми руками. Они были ещё тёплыми, липкими, и меня тошнило — вырвало бы повторно, если бы не мысль, что они заслуживают хотя бы упокоиться по-человечески. На другую простыню я сложил останки мужчины, тело ребенка я завернул в третью простынь.       Затем я вышел во двор. Земля была мёрзлой, декабрьской, и лопата вгрызалась в неё с трудом, отдавая в ладони тупой болью. Я выкопал три могилы. Глубокие. Когда закончил, руки саднили, а под ногти забились несколько заноз. Я отнес останки к могилам на руках. Не использовал левитацию. Не потому что Лорд приказал, а потому что так было правильно. Я сложил тела, то что осталось от тел, в могилы, слева мужчину, справа женщину. Тело ребенка должно было упокоиться между ними.       Я сосчитал до трех и трижды ударил себя по бедру. Просто ритуал. Нужно было сказать что-то, но что убийца может сказать своим жертвам? Я извинился. За то, что не мог их спасти. За то, что их смерть стала моим уроком. За то, что мир устроен так, что такие, как они, умирают, а такие, как я, продолжают дышать.       Горячие слёзы скатились по щекам. Мне правда было жаль, что они оказались в этом гиблом месте. Но я бы не смог их спасти. Их смертный приговор был подписан, когда они попались на глаза Пожирателям. Это было блядски несправедливо, но это было так. Потом я закопал могилы и вернулся в Мэнор.       Сегодня я ослушался Лорда, я стер кровь со стен и пола с помощью Скорджифай. И оставил окровавленную швабру у камина. Просто чтобы создать иллюзию, что я ей воспользовался. У меня не осталось сил.       Я не помнил, как вышел из гостиной. Ноги сами несли меня по коридору, мимо портретов предков, грозно посматривающих на меня, мимо витрин с тёмными артефактами. В ушах стоял крик мальчика, перед глазами — взгляд мужчины. И где-то глубоко внутри, под слоем льда и пустоты, билась одна-единственная мысль: «И я ничего не сделал, чтобы их спасти. Я никак не смог бы спасти их.».       Я добрался до своей спальни, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. В груди было глухо как в склепе, там ничего не осталось от человека, которым я когда-то был.       Рука сама потянулась к сумке. Пальцы нащупали шкатулку — холодное золото, зелёный шёлк внутри. Я открыл её.       — Привет, — прошептал я в темноту. — Мне нужно, чтобы ты просто… была. Ответа не было. Но я знал, что она там. И этого было достаточно, чтобы не разрыдаться прямо на каменном полу.