Глава 11. Yummy?

Возможно, название говорит само за себя: Justin Bieber - Yummy Примечание от автора: Возможно, вы заметили, что мне импонирует персонаж Блейза. Мне очень хочется раскрыть его арку хорошо. Но голосом Драко это выходит коряво. Романтизировано. На грани. Во избежании этого, я решила дать голос и Блэйзу. Да и у Гермионы свои тараканы в голове. Это отнюдь не вспомогательные персонажи, поэтому дальше повествование будет вестись от нескольких лиц. Линия Драко, на мой взгляд, слишком физиологична, надеюсь, что Блейз и Герми иногда позволят вам выдохнуть. Обратите внимание на метки перед прочтением главы. TW: принуждение

***

      Гермиона:       Это произошло на вторую ночь каникул. Луна была перевернутой, лежала на боку запрокинув конечности в темную бездну космоса. Кругом было спокойно, но вид небесного тела будто предвосхищал, что мир сломался сегодня.       Шкатулка лежала на моей тумбе, этот подарок был непонятным. Слишком тяжелым и слишком дорогим. От этого, казался совершенно бесполезным. Конечно я провела диагностику, прежде чем взять его в руки, но вещица не обещала ничего плохого. Богатая огранка стала еще одной уликой, оставленной моим тихим компаньоном. Я уже слышала, что он из чистокровных, но чтобы так откровенно об этом заявлять...       Однако, мне не хватало того, кто её подарил. Пускай, сейчас всё было хорошо, но я просто привыкла к его присутствию. Гарри все чаще пропадал с Дамблдором, Рон же просто... пропадал. И мне нравилось говорить с человеком, который приходит каждый день и не строит никаких ожиданий на мой счёт. С ним можно было не притворяться, хотя открыться полностью всё еще было сложно.       В моей голове хранились обрывки целого, я не могла сопоставить их.       Во-первых, голос. Тот, кто отправляет мне записки не является обладателем голоса, который я слышу. Во-вторых, обладатель почерка, явно не стал бы со мной любезничать.       Малфой не был угрозой, но он был неприятным дополнением моей школьной жизни. У меня была надежда, что он изменился, но она билась под руинами поджидаемой от него опасности.       Я ломала голову о природе говорившего из-за стены человека месяцами. Мне не верилось, что это он. Не хотелось верить. Я знала, что в теории и на практике люди не меняются. И образ, который я знала шесть лет резко контрастировал с тем, что открылось мне теперь.       Я надеялась, что это Кормак. До определенного момента с малиновой слюной на подбородке. Он мерзкий, но не жестокий. И может его мерзость всего лишь маска.       Но записки, странный выпад про тыквенный сок, диалог на полях. Все это указывало на Малфоя. Несостоятельность моих гипотез вызывала некоторое отвращение. Может Малфой подлил приворотное зелье в мой сок, а я настолько его раньше ненавидела, что теперь просто могу терпеть?       С другой стоны мне хотелось чтобы это был он. Будто, если обладатель почерка докажет мою исключительность, всё, что он говорил обо мне раньше — померкнет. Докажет, что он сам не верит в стереотипы, которые декларирует. Мне хотелось этого признания, и это волновало меня.       Шкатулка резко контрастировала с моей спальней. Холодное золото, зелёный шёлк внутри, чужой магический холод. Я не открывала её два дня. Боялась, что услышу его голос настоящий, но непривычный. Казалось, что правда может сломать меня. Но я нуждалась в этой правде. Это было сокральным знанием, которое бы расставило все по местам. Но он мог не заговорить. И это молчание стало бы ответом.       Пока я созерцала стену за тумбой, выписывая все доводы и контраргументы, золото полыхнуло в лунном свете, и я замерла, не дыша. Сердце колотилось в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в одеяло.       — Привет.       Я узнала этот голос. Не сразу. Секунда — адреналин, паника, мозг судорожно сопоставляет частоты. Другая секунда — узнавание. Третья — отрицание.       Нет.       — Мне нужно, чтобы ты просто… была.       Это не может быть правдой. Очередное помутнение рассудка на почве батальных споров с собой.       — Пожалуйста. — Магия его призрачных всхлипов сотрясает рябь воздуха.       Голос был настоящим. Неизменённым. Его голос — хриплый, сломленный, с каким-то надрывным выдохом в начале каждой фразы, будто он не говорил несколько дней и связки отказали.       Я слышала этот голос в коридорах Хогвартса, на уроках, в редкие моменты, когда он забывал притворяться. Я ненавидела этот голос. Я боялась этого голоса. Я презирала себя за то, что где-то в самой тёмной глубине моего существа я ждала этого голоса.       Я молчала, глядя в пустоту. Пыталась сделать вдох и чувствовала, как сердцебиение ускоряется. На выдохе пульс наоборот замедлял удары. Через несколько таких циклов все сломалось окончательно: вдох ровный, а сердце выдаёт внезапный сбой ритма.       Недостаток воздуха заставлял меня чувствовать себя так, будто моя голова — воздушный шар, привязанный к свинцовой плите.       — Я здесь, — выдавила я.       Голос прозвучал чужим. Хриплым.       — Ты здесь, — повторил он. Голос словно у просителя. На секунду, я представила, как он стоит передо мной с протянутой рукой. Будто просит отдать ему последнее, что у меня еще осталось.       Разум подсказывал мне, что нужно остановиться, накрыть голову второй подушкой и уснуть. Но тело не слушалось. Воздух стал «тоньше», волоски на моих руках зашевелились. Я потянулась за шкатулкой, почти коснулась её, но разум кричал «Не трогай!», пальцы дернулись утопая в вязком воздухе. Будто идти к нему было легко, а отступать назад значило встречать сопротивление.       Я схватила, прижала шкатулку к уху, будто так могла стать ближе. Будто могла пробить сотни миль и войну и оказаться рядом с ним. Там, где темно.       — Что происходит? — спросила я. — Где ты? Ты… ты в порядке?       Мне не верилось, что я это говорю. Он не ответил. Только дышал. Я слушала его дыхание и считала удары своего сердца. Семь. Девять. Шестнадцать. Девяносто. Потом сбилась, потому что он заговорил снова.       — Я не могу рассказать. — Голос сорвался, будто он споткнулся на ровном месте. — Но я хотел… мне нужно было… мне нужно было убедиться, что ты ещё…       Жива. Ещё жива.       Его голос создавал ощущение, что если бы меня не стало, ему не за кого было бы держаться. Ему не к кому было бы вернуться.       — Я никуда не денусь. Он усмехнулся. Коротко. Будто я сказала что-то невероятно глупое и невероятно смешное одновременно.       — Я бы хотел, чтобы ты исчезла. Спряталась, там, где тебя никто не нашёл бы. Ото всех. — Пауза. Я услышала, как он сглотнул.       "О да, премудрый Драко Малфой повелевает грязнокровке исчезнуть. Как это ново."       — Ты знаешь, что это невозможно. Я должна быть здесь. Если не я, то кто...       — Неужели тебе не надоело? — Перебил он меня.       Вопрос ударил в грудь с такой силой, что перехватило дыхание. Я хотела ответить «нет». Хотела сказать, что мне не надоедает, потому что кто-то должен это делать, потому что я не умею иначе, потому что если я остановлюсь — меня сотрут.       Но я не сказала. Потому что это была бы ложь.       — Иногда надоедает, — прошептала я. Голос предательски дрогнул. — Но если не я, то кто?       Я сказала это и испугалась. Я всегда была упёртой. Даже когда ноги не идут. Даже когда сердце разрывается. А я сидела в темноте и чувствовала, как из меня вытекает… сила? решимость? моя железобетонная уверенность, что я справлюсь?       Она вытекала вместе со слезами, капля за каплей, оставляя внутри пустоту. Я старалась удержать её. Но она не слушалась. Она уходила к нему.       — Ты могла бы просто… остановиться. — Он произнёс это так, будто слово «остановиться» было написано на незнакомом языке. — Не спасать. Не тащить. Не доказывать. Просто — остановиться.       — Ты тоже, — сказала я. Голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Ты тоже мог бы просто остановиться. И что бы стало с твоими близкими?       Он молчал так долго, что я решила — связь оборвалась. Я уже хотела позвать его, сказать что-нибудь, что угодно, только чтобы заполнить эту пустоту, которая расползалась внутри, как чёрнильная клякса. Но он ответил. Едва слышно. Почти шёпотом.       — Я не могу отступить. — В его голосе не было сожаления. Только усталость. — Пока он жив — не могу. Он не сказал, кто. Не назвал имени, но это было и не нужно.       — Драко.       Его имя — пять букв, которые я выучила в одиннадцать лет и ненавидела каждую секунду с тех пор.       А теперь я шептала его в темноту, и это не было пощёчиной. Это был ключ.       Он всхлипнул, коротко. Потом будто зажал рот рукой — я слышала этот приглушённый звук, этот стыд, эту панику.       Слишком поздно, Малфой.       Я знаю всё. Я помню каждую твою фальшивую усмешку. Я помню, как твой голос срывался в туалете Миртл, когда ты думал, что я не замечу. Я помню твой почерк на полях — острый, нервный, такой же, как твоя душа.       — Спокойной ночи, — прошептал он. И его дыхание покинуло мою комнату. Это было не просто отсутствие шума, а плотное вещество, которое гудит на ультранизкой частоте, пробирающее кости.       Он отключился. Я сидела в тишине, прижимая шкатулку к груди, и вдруг почувствовала, как что-то острое впилось в рёбра. Не сердце — оно уже сбилось с ритма. Что-то другое. Будто внутри, под грудной клеткой, кто-то сжал кулак. И не разжимал. Я согнулась пополам, уткнулась лицом в колени. Стало трудно дышать. Тело вдруг стало чужим. Враждебным. Оно больше не слушалось меня.       Я смотрела на шкатулку. Она молчала. Холодное золото, зелёный шёлк, обещание его голоса.       Я должна была отбросить её. Выбросить в окно, сжечь, забыть. Но пальцы не разжимались. Они вцепились в холодное золото так, что побелели костяшки. Я смотрела на свои руки и не узнавала их. Они дрожали из-за того, что какой-то мальчишка сказал «спокойной ночи». Это было жалко. Это было ниже моего достоинства. Но я ничего не могла с собой сделать.       Я хотела быть сильной. Я всегда была сильной. Но не сегодня. Сегодня я была просто девушкой, которая держала в руках кусочек его голоса и боялась, что если отпустит — умрёт.       Раньше я закрывала глаза, сжимала зубы и шла дальше — к новым эссе, к новым битвам, к новым подвигам, которые никто не замечал. Но сейчас… сейчас я просто сидела в темноте и чувствовала, как из меня вытекает стержень, который держал меня прямо, когда мир пытался согнуть. Капля за каплей. И я не знала, как остановить это. Я не знала, как снова стать целой.       — Драко. — Мой голос не дрожит. Я не позволяю. — Ты помнишь танец?       Он отвечает через некоторое время,       — Помню, — тихо. Почти испуганно.       — Ты сказал, что я достойна того, кто будет ценить мои чувства. — Я сжимаю шкатулку. Золото впивается в ладонь. — Ты именно это хотел сказать? Как ты можешь, шесть лет бросаться в меня грязные реплики, а теперь вот так просто решать, чего я достойна. Это же просто бред. Нет, ты послушай себя? Что вообще происходит?       — Твои чувства, многое значат — это правда . — Без колебаний. Без защиты.       Я усмехаюсь. Горько. Сухо.       — В детстве меня дразнили зубрилой и выскочкой. Еще до тебя. До Рона и Гарри у меня не было друзей. Никто не считался с моими чувствами и даже сейчас я выступаю на вторых ролях. Мне хотелось доказать, что я сильнее, умнее, способнее. Чтобы меня оценили по достоинству. А ты заявляешь об этом так, будто это — данность.       — Гермиона.       — М?       — Ты не должна быть сильной. Не со мной. Со мной можешь быть слабой. Но боюсь, что глупой у тебя быть не получится. Так что с этим тебе придется разбираться самой.       Я улыбаюсь и прижимаю шкатулку к груди. Зелёный шёлк холодит кожу. Но внутри — тепло.       — Да и какая разница, что о тебе думают другие? Ты вообще видела других? Это же пиздец.       Я не сдерживаю смешок.       — Спокойной ночи, Драко.       — Спокойной ночи, Гермиона.       Он отключается. Тишина становится плотной, как смола. Но я не боюсь.       Я ложусь. Кладу шкатулку под подушку.       Закрываю глаза.       Я достойна. Я достойна. Я достойна.       Это не мольба. Это факт.       Я в это поверю.

***

      Драко:       После нашего разговора я уснул на полу возле двери, поджав под живот ноги и подложив мантию под голову. Я сжимал шкатулку в руке, даже когда понял, что она больше ничего не скажет. Даже когда спал. Было неудобно: пол давил в рёбра, сквозняк просачивался сквозь одежду, лизал позвоночник ледяным языком. Но я не мог дойти до постели.       Моя постель была безопасным местом. Там мама гладила меня по голове, чтобы я проснулся, приносила зелья, когда мне нездоровилось. Кровать пахла домом, эфирным маслом сандала, которое дома использовали для ухода за вещами. Пахла чем-то безвозвратным. Но я не хотел бы обманываться этим запахом.       Потому что я был где угодно, но только не дома.       Как придурок, я не воспользовался заклинанием, прежде чем заговорил. Грейнджер быстро раскрыла меня. На самом деле от этого стало даже как то легче, хотя я даже не надеялся на такой расклад.       Я ожидал, что, когда она поймет, кто я, то возненавидит еще больше. Её свет навсегда покинет мою тёмную реальность. А потом Круцио Лорда выжгут её образ из моего сознания. Мерзлая земля покроется пеплом. И в моей душе больше ничего не вырастет. Никогда.       Когда она произнесла мое имя, это было катарсисом. Я представлял, как её язык ударяется о жемчуг зубов, как её губы сворачиваются кольцом. Это было чертовски возбуждающим. Но с другой стороны. Это могло быть последним, что бы я от неё услышал. Я уснул, представляя моё имя на её губах.       А потом проснулся от крика того мальчика. Его голос был надрывным и невыносимо громким. Истошным. Я открыл глаза, но крик не пропал. Казалось, что я и весь дом тонул в этом болезненном вопле. Но я знал, что он существовал только в моей голове. Я зажал уши ладонями — бесполезно, звук разрывал меня изнутри, лопая барабанные перепонки и ломая височные кости. Я облокотился спиной о дверь, прижался всем телом, вжался в холодное дерево, стараясь стать маленьким, незаметным, несуществующим. Если кто-то увидит меня сейчас?       Это будет конец.       Быть может, в зале я повёл себя слишком смело. Но здесь, в тишине своей комнаты, я чувствовал правду. Мне было страшно. Не так, как боятся темноты или падения. А так, как боится зверь в капкане. Мои внутренности крутило, словно кто-то запускает туда руку и выжимает, выкручивает, перемалывает. Горло сковали кандалы и я не мог ни крикнуть, ни заплакать. Я сжимал зубы, сжимал веки, сжимал шкатулку в кулаке. И пытался держаться.       А было ли это концом?       Ну да, наверное, почти. Мне нужно выполнить задание — и всё закончится. Нужно просто пройти ещё одно испытание, и этот день никогда больше не повторится.       Я снял фамильный перстень с пальца и выцарапал им одну тонкую, дрожащую черточку внизу двери. Там, где никто не заметил бы. Когда я закончу с директором, черточек станет две. И всё закончится. Отец вернёт своё положение. Мать снова будет улыбаться по-настоящему. Мы снова станем семьёй, которую боятся и уважают. Я продолжу жить ту жизнь, которая была раньше. До того, как мы попали в немилость. До того, как Лорд стал гостем в Мэноре.       Я закончил чертить линию и моё сбивчивое дыхание вдруг замерло. В комнате стало тихо — так тихо, что я слышал, как кровь шумит в ушах, как скрипят половицы от моего собственного веса, как где-то далеко, за стеной, кто-то плачет. Мама.       Я взглянул на шкатулку. Теперь от неё исходила опасность. Я отбросил её в ужасе, когда проснулся от крика. Она лежала на боку, почти открытая. Я поднял её. Пальцы дрожали. Я хотел положить её куда-то, где она не будет бросаться в глаза, где её не обнаружат — в шкаф, под кровать, в тайник за книжным шкафом где прятал от родителей сигареты. Лорд не должен знать о моей связи. Это уничтожит нас всех.       Я поднялся с колен — ноги затекли, колени хрустнули, как сухие ветки, — и мой взгляд скользнул по зеркалу. Мимолётный взгляд, какой бросаешь всякий раз, заметив себя в отражающей поверхности. На секунду, на долю секунды, не всматриваясь.       Но я всё равно увидел.       Моё отражение улыбалось шире, чем я мог. Оно улыбалось так, будто знало что-то, чего не знал я. Будто ждало этого момента. Будто оно было не отражением, а отдельным существом, которое жило за стеклом и только притворялось мной. Широко. Почти счастливо. Глаза — мои глаза — блестели влажно, в уголках собрались морщины, которых у меня не было.       И почему-то мне казалось, что оно так же улыбалось и внизу, после убийства маглов.       Вакуум мысли взорвался едким: "Лорд прознает про твой мерзкий секретик, Драко. Матушка будет оттирать мокрое пятнышко с паркета. Голыми рученьками. Это пятнышко — всё, что от тебя останется."       Я зажал уши руками и зажмурил глаза. Кончики пальцев покалывало, а темнота под закрытыми веками взрывалась белыми искрами. Меня опалило жаром.       Ну это же бред какой-то. Я просто устал. Сегодня был ужасный день. Не день — квинтэссенция жизни и смерти, упакованная в несколько часов.       Мне нужно просто освежиться, умыться холодной водой, лечь в постель и уснуть нормально, без криков и без зеркал. Может, мне не особо хочется в кровать, но засыпать на полу возле этого зеркала я точно не стану.       Я умылся. Не смотрел в зеркало. Смотрел только на свои руки, на свою грудь, куда-то в сторону. Вытерся насухо, переоделся в пижаму и лёг в постель.       И зажмурил глаза так сильно, что под веками заплясали белые пятна.       Я был бы рад уснуть. Но сон не приходил. Я пролежал до рассвета — сжимая ладонями рот, чтобы не закричать, сжимая веки, чтобы не видеть того, чего нет. И чувствовал, как чёрная жижа метки поднимается всё выше. Не по венам — по нервам, по сухожилиям, по самым тонким нитям, которые связывают тело и душу. От гортани — к мозжечку, от мозжечка — в затылок, от затылка — внутрь черепа. Жижа обволакивала мою плоть липкой, тёплой грязью. Я знал, что теперь мы с автором этой уродливой метки повязаны кровью. Но я не чувствовал единства. Я не чувствовал ничего, кроме ужаса.       Ужаса от того, что он сделал с моим домом. С моей матерью. С моим отцом. Он просто пребывал в гостях — а дом уже казался безвозвратно утерянным.       Как и я.

***

      В Мэноре было холодно. Не везде, но в основном. Я заметил золу в камине моей матери, от черной субстанции веяло холодом, как если бы она появлялась из льда. Очевидно было, что мать не выпускают из Мэнора. Камины, казалось, не работали ни на перемещение, ни на обогрев здания. Да и уютом от них не веяло.       Сегодня же холод пробрался под кожу, в кости, в самую душу. Я стоял на коленях в Большом зале — там, где когда-то мы обедали, где мать учила меня правильно держать вилку, где отец рассказывал о величии Тёмного Лорда. Теперь здесь пахло цветочным мёдом и стерильной химией, которому здесь было не место. Длинная, мазнящая, красная полоса делила комнату на две половины.       Лорд стоял перед камином, эта красная черта разделяла нас. Хотя, казалось бы. Его лицо освещали пляшущие языки пламени. Красный свет падал на его черты, сегодня его животные глаза не так ярко выделялись на моем сером фоне.       — Мы очистим мир, — произнёс он, и голос его был мягким, почти ласковым. — Мы вырвем с корнем грязь, что оскверняет нашу магию. Защитить чистоту крови — это не привилегия. Это наш долг.       Я смотрел в пол.       — Драко, — он произнёс моё имя как пощёчину. — Ты веришь в это?       Я поднял глаза. Встретился с его красным взглядом. Я должен был сказать «да». Я должен был кивнуть, улыбнуться, повторить его слова как молитву. Но я не мог.       — Я… — начал я, и голос предательски дрогнул. — Я верю в нашу семью. В мать. В отца.       Всё. Всё, что я мог выдавить.       — Не в чистоту? — уточнил Лорд, склонив голову на бок. Он изучал меня. — Не в превосходство? Не в право?       Я молчал. Молчал и смотрел в пол. Потому что если бы я посмотрел на него, он бы увидел правду. А правда была проста:       Я не верил.       Я строил колодец. И мне нужно было сказать что-то извинительное. Он любит это, когда перед ним лебезят. Нужно что-то сказа...       — Круцио.       Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Мир схлопнулся до одной точки. Потом — огонь. Казалось, что языки пламени нежно ласкают мои пятки и голени, поднимаясь выше, к паху, к рёбрам, к шее. Затем пришло давление. Чудовищный груз сброшенный с высоты и упавший мне на голову. Колени согнулись и я ударился челюстью о пол, потеряв равновесие. Но я не заметил боли от прикушенного языка. Потому что пришла следующая волна. Тысяча игл впились в мою кожу. Под ногтями это ощущалось особенно сильно.       Я не закричал. Я не доставил ему этого удовольствия. Я сжал зубы так, что они хрустнули. Я вцепился ногтями в каменный пол, чтобы попытаться подняться. Я думал о ней — о Грейнджер, о её выбившихся прядях, веснушках, трещинках на губах, о её голосе, о том, как она сказала «Драко» и моё имя утонуло в шёлке.       Голос матери прорвал тишину. Она вбежала в зал — растрёпанная, бледная, без обычной ледяной маски.       — Мой Лорд, я умоляю вас. Он ещё ребёнок. Он не понимает…       Мать говорила вечность, как мне казалось. Она держала дистанцию, но сам поступок был безрассудным. Её голос тонул в мерзком скрежете приборов. Отребье резало мясо. Отделяло плоть от жил. Наблюдала за представлением. Жадно глотало пищу и зрелище.       — Не понимает? — Лорд повернулся к ней. Его улыбка была тонкой, как лезвие. — Твой сын не идиот. Он все понимает. Он не верит в наше дело. Он не верит в меня.       — Он верит, мой Лорд. Я уверена, что Драко старается, ему просто нужно время. — Мама говорила слишком быстро. Её голос сбивался на придыхании. — Я поговорю с ним, он справится с получением, я уверена. Он просто…       — Круцио.       Мама рухнула на колени. Её крик разорвал тишину — высокий, отчаянный, похожий на крик раненой птицы. Я не мог смотреть. Не мог слышать. Но я не мог и закрыть глаза и заткнуть уши, я запоминал каждую деталь. Я думал, что однажды он заплатит за то, что делает.       Лорд посмотрел на меня.       — Я знаю, что ты скрываешь. — Он смотрел на меня. Внутренности мои скрутились в узел от этой фразы. Его улыбка была ласковой, голос елейным. И он все еще пытал мою мать.       — Ты готова умереть за него? — спросил Лорд, нависая над матерью. — Ты готова отдать свою жизнь за мальчишку, который презирает всё, что мы построили?       Мать подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз. Впервые в жизни я видел её плачущей.       — Да, — прошептала она. — Да. Я готова.       — Неужели? — Лорд наклонился ближе. — На что ты готова, Нарцисса? На что ты готова, чтобы твой сын остался жив?       Мать посмотрела на меня. В её глазах — страх, любовь, отчаяние — всё, что она прятала годами за маской чистокровной леди. Она сломалась. Сегодня, ночью она плакала. Я слышал, потому что тоже не спал почти всю ночь.       — На всё, — сказала она. — На всё, что угодно.       Она говорила сквозь зубы, давление, огонь, расколенные ножи. Все это ещё терзало её хрупкое тело. Лорд выпрямился. Его лицо было непроницаемым, как у статуи.       — Хорошо. Я запомню это.       Он-то запомнит. Сущность, в которой нет места любви, запомнит о том, что такое жертва матери. Ну да.       Мать кивнула. Её плечи тряслись. Она не поднялась — она осталась на коленях.       — Уведите её, — бросил Лорд, махнув рукой. Брезгливо, словно просил убрать.       Маму подхватили и вывели из зала. Она не сопротивлялась.       Она даже не смотрела на меня. Боялась, что если посмотрит — я увижу в её глазах правду. А правда была проста:       Она тоже не верила.       Я остался один, смотрел ей в след. На коленях. Я пытался сесть ровно, ноги были согнуты под разным углом. Левое колено казалось согнутым на 90°, правое — на 85°. Через несколько секунд я снова испытал эту неправильную ассиметрию. Тело не слушалось. Изо рта шла кровь, мерно капая на пол. Я посмотрел на пламя в камине и подумал о том, как мать сказала «на всё».       На что я готов?       Я не знал. Но я знал, что если этот монстр тронет её — я убью его. Даже если это будет моя последняя мысль. Даже если меня сотрут сразу после этого.       Я встал и отправился в библиотеку. Единственное место в доме, куда у Лорда не было доступа.       Портреты пялились на меня всю дорогу, недовольно ворчали, перешептывались. Было плевать, я не слушал. Монстр должен умереть.       Я взял книги по темным искусствам и с упоением изучал их. Я хотел знать, как сделать смерть мучительной. Всё для Лорда.       Абсолютно всё.       Я нашел книгу о древнейших чистокровных родах и с удовольствием отметил, что там была короткая глава о Принцах. В ней много что говорилось, мне запомнилось только то, что окклюменция была их врожденным даром. Это очень редкая способность. Но, я думаю, что это поможет Грейнджер в её изысканиях.       Довольный тем, что нашёл хоть что-то полезное, я подошел к окну и взглянул во внутренний двор.       Лорд ласкал моего любимого белого павлина, и тень от его тела была направлена к источнику света. Зрелище было пугающим. Я смотрел завороженно. Обещал себе, что найду нужные книги о бессмертии. О том как убить того, кто однажды уже сбежал от Смерти.

***

      Блейз:       Я ступал по анфиладе испанской виллы моей матери. Ось кипенно белых дверей слепила мои глаза. За несколько недель до этого момента, я получил письмо о том, что мне не зачем приезжать на каникулы. Был счастлив, до тех пор, пока сова не принесла второе письмо о том, что меня здесь ждут.       На стенах у входа в гостиную весят несколько колдографий, где я маленький и улыбаюсь самой искренней улыбкой. Я не помню, чтобы был счастлив в детстве. Но умиляюсь ребенку с фото. Ему меньше восьми лет, ему позволительно.       Гостиная матушки пахнет её духами. Тяжёлыми и сладкими. Она использовала их только для особенно важных гостей. Сегодня гость был важным. Антонин Долохов. Мать принимала его в лучшем платье, с лучшим вином, с лучшей улыбкой.       — Блейз, не стой столбом. Поздоровайся. Она состроила радушную гримасу и взяла Долохова за руку. Я фальшиво улыбнулся в ответ. Так, как меня учили. Помахал другим гостям. Их я знал, хотя предпочел бы забыть. Гостиная была черной из-за мантий гостей. Красной из-за бархатной обивки мебели и скатертей на столиках. Белой из-за жирного крема на десертах.       Меня пригласили за стол. Передо мной поставили десерт. Его всегда готовили только для меня. Толстый слой взбитых сливок, клубника, сахарная пудра. В рецепте было указано, что это выглядит аппетитным. Она считала, что десерт полезен для меня. Мне же казалось, что этот жест не предвещает ничего хорошего. Я не ел.       Я давил улыбку ленивую новому гостю. Мимика расходилась с мыслями. Я не хотел запоминать его лица, и не хотел, чтобы он запомнил мое. Мне вообще не хотелось здесь находиться.       — Добрый вечер, господин Долохов.       Он кивнул — едва заметно, как кивают прислуге. Его глаза скользнули по мне. Я знал этот взгляд. Я выучил его раньше, чем научился завязывать галстук.       Мать спросила почему я не ем десерт. Обижен ли я на неё. Она всегда спрашивала, когда я не ел это. Я выдумал, что к сладкому нужен чай. Я сверлил тарелку глазами. Это всегда надлежало съесть. Это всегда подавали на засаленной тарелке с липкими отпечатками от пальцев.       По волеизъявлению матушки мне принесли чайную пару. Как всегда гостю досталась целая чашка, мне треснутая. Как всегда, я сделал вид, что не заметил этого. Мать елейно улыбалась, ожидая, что я попробую угощение. Все знали, что будет дальше.       Свечи стали гореть слишком ярко. Гостиная обитая красным бархатом в этом свете напоминала огненную геенну. Черные мантии гостей стали мрачными тенями, готовыми сожрать, растерзать. Я решил не смотреть на них. Сосредоточился на детской фотографии над камином. Темнокожий мальчик с пухлыми губами махал мне крохотной ладошкой. Это был его первый полет на метле, он широко улыбался. Почти сиял своей наивностью. Вокруг фотографии стояли объедки. Десерты, которые надкусили, но не доели. на блюдцах лежали использованные чайные пакетики.       Вино пахло слишком сладко. Граненный фужер отпускал красные искорки на взбитый крем моего десерта. Мои пальцы становились длиннее, а пол под ногами шел волнами. Когда я перевел взгляд на старую подругу матери, обнаружил, что нос женщины стал в два раза больше, чем обычно. Словно клюв хищной птицы.       Долохов говорил о войне, о Лорде, о верности — и каждое его слово падало на красную скатерть, как капля чёрной смолы.       Мать слушала, кивала, подливала вино.       Я смотрел в тарелку и считал до ста. Потом до двухсот. Потом сбился, потому что он начал говорить о Долгопупсе.       — Он кричал, — Долохов усмехнулся, обнажая жёлтые, гнилые зубы. — Его родители так смешно кричали. Как поросята на бойне.       Мать рассмеялась. Серебряным, ледяным смехом, который я ненавидел больше всего на свете.       Я тоже улыбнулся. Рефлекс.       — Блейз, дорогой, принеси ещё вина, — сказала мать, заглядывая в рот уважаемого гостя. Она не из тех, кто не смотрит в зубы даренного коня. Оценка, перед сделкой.       Я встал. Ноги двигались механически, как у старой куклы. Я принёс вино. Налил. Себе тоже — но не пил.       — Прекрасный мальчик, — вдруг сказал Долохов. Я поднял глаза — он смотрел на меня. В упор. — Весь в мать.       Его рука легла на стол. Я смотрел на черные ногти и грязные пальцы, чувствовал, как во рту становится кисло.       — Благодарю, — ответила мать. — Он у меня тихий. Послушный. Не доставляет хлопот.       Она посмотрела на меня, ожидая реакции. Нужно было изобразить смущение или благодарность.       — Дорогой, — мать встала, поправила платье, улыбнулась Долохову. — Я проверю остальных гостей. Блейз, развлеки господина Долохова.       Шаги затихли в глубине комнаты.       Я сделал глоток чая. Чай прислала бабушка, она всегда его присылала, потому что я обожал его в детстве. Но вкус был странным, не таким как обычно. Консистенция была склизкой. Живот свело спазмом. Было плохо, я не мог больше это терпеть.       Долохов поднялся, тяжело, как просыпающийся зверь. Он обошёл стол, и старый табак с дешёвым одекалоном резко ударили мне в нос.       — Хороший мальчик, — повторил он, приближаясь. — Послушный.       Его рука коснулась моего подбородка, заглянул в глаза, ожидая, что я отвечу. Но я лишь плотнее сжал губы. Было бы славно еще и зажать нос, но это было бы так не вежливо.       Он встал слишком близко, я видел каждую трещину на его губах. Каждую гнилую впадину между зубами. Каждый волосок в ноздрях. Его дыхание было горьким, кислым, и оно обжигало лицо.       Волосатая рука потянулась к моей шее. Я смотрел на антенны чернильных волос. Сажа под ногтями. Липкий жир, отпечатался на мне. На шее. Хотелось, чтобы это остановилось. Но я не мог сопротивляться. Голова моя откинулась на спинку стула, взор врезался в потолок. Мне оставалось только покинуть пределы моего существа. Покидаю границы тела, становясь кислородом этой комнаты. Имея власть, задушить человека с волосатыми руками одним своим желанием.       — Боишься? — спросил он. Я не мог дышать. Просто искал что-то, за что можно зацепиться. Обратить внимание. Отвлечься и не видеть, как эти грязные руки берут меня в кольцо.       — Блейз, — голос матери вернул меня в реальность. Она стояла у стула с фужером в руке, и её лицо было ледяным. — Что случилось?       Долохов отступил ровно на шаг. Улыбнулся.       — А мы тут беседуем. Ничего такого.       Я молчал. Горло сжалось так, что не мог выдавить ни звука. Я смотрел на мать — на её идеальную причёску, на бриллиантовое колье, на её глаза, которые не замечали. Или не хотели замечать.       — Он… — начал я. Голос, казалось, принадлежал мальчику с фотографии. — Он подошёл. Слишком близко. Мать поставила фужер на стол.       — Блейз, ты плохо себя чувствуешь?       — Нет. Я… он тронул меня?       — Ничего я не трогал, — хмыкнул Долохов, садясь обратно. — Мальчик выдумывает.       — Не выдумываю.       Мать посмотрела на меня. В её глазах — ничего. Пустота. Такая же, как у него.       — Легилименс.       Её магия ворвалась в мою голову, как нож в масло, и вырвала всё на свет.       Страх. Отвращение. Воспоминание о его руке — близко, слишком близко, — его пальцах, тянущихся к моему лицу. Она отбросила это воспоминание как не интересное и нырнула глубже. Увидела то, чего я не хотел показывать. Тепло. Доверие.       — Девчонка Лавгуд, — прошептала мать, и в её голосе не было удивления. Было презрение. — Ты… ты с ней? Не просто похоть? Ты… она тебе нравится. — Голос матери напоминал шипение, она так резко открывала рот на последнем слоге, что до моего лица долетели несколько капель её ядовитой слюны.       Я открыл рот, чтобы сказать «нет». Чтобы выстрелить «она никто». Чтобы закопать этот росток, пока он не пророс и не задушил меня. Но я не успел.       — Ты жалок, — сказала мать. — Ты слаб. Ты — позор рода Забини. Сначала ты позволяешь этому… этому мальчишке плакаться тебе, а теперь ещё и — она пропустила слово, не собиралась его произносить — в полоумную. Ту, чей отец публикует бред в газетёнке для неудачников.       Она подняла палочку. Её рот кривился злобой, а глаза выкатывались из орбит.       — Дифиндо. Острая, режущая боль в ногах — глубокие порезы, от колен до щиколоток. Кровь хлынула на паркет.       — Иди в свою комнату, — сказала мать. Спокойно. Как будто ничего не случилось. — И подумай о том, что ты натворил. Я пошёл. Ноги разъезжались в крови, каждый шаг отдавался в позвоночнике новой волной боли.       Дверь за спиной закрылась. Я привалился к стене, сполз по ней на пол, сжимая изрезанные ноги — не от боли, от отвращения.       Его запах на моём лице. Его взгляд на моей коже. Это калечило. И никогда не заканчивалось.       — Я ничтожество, — прошептал я в пустоту. — Я — ничто. Я закрыл глаза. Сжал пальцы в кулаки. И сказал себе то, что говорил всегда:       — Не чувствуй. Не помни. Это не случалось. Это никогда не случится.       Но лёд трещал. А я хотел забыть.       Всё.       Я не хочу больше чувствовать. Никогда.       Я сидел у двери, пока меня не начало клонить в сон. Направился к кровати, которую ненавидел. На подоконнике стояло блюдце с мёдом. Мать говорила, что оно для фей, но мне казалось, что это не так. Фей не существует. Мёд привлекает ос. Она хочет, чтобы меня ужалили. Или — чтобы я боялся подходить к окну. Я не знаю точно. Но мёд там всегда. Сладкий и липкий. Как её улыбка.       Я подумал об огневиски, который остался в Хогвардсе. Вероятно, этот сладкий, липкий мёд скоро доведет меня до алкоголизма.