Глава 13. Моя Меропа

«Red Cold River» — Breaking Benjamin ложится в эту главу, как ночной туман в низину, особенно в её финальную, самую чёрную часть. Пожалуйста, перед прочтением ознакомьтесь с метками. TW: суицидальные мысли. Если ваша душа сейчас ранена и подобные сцены могут отозваться слишком сильно, помните: вы не одни. Обратитесь к специалисту или поговорите с тем, кому доверяете.

***

Драко:       — Я даже представить не мог, что ты настолько идиот. — Слова Блейза, как гвоздь, вколачиваются в мою подкорку. — Если бы я не накладывал чары сокрытия, весь Хогвардс бы уже знал, что наш уважаемый принц слизерина вляпался бы в отношения с грязнокровкой.       Я улыбаюсь, когда смотрю на Блейза.       — Твоя проницательность, Забини. Что бы я без нее делал.       Голос Блейза срывается, благо мы отстали от группы других студентов.       — Блевал бы кровью перед Лордом, наблюдая, как предмет твоей одержимости насилует Долохов, и всё это под овации других Пожирателей и крики твоей матери от пыток. — Блейз кричал, его подбородок дернулся, а в глазах такой ужас, которого я не видел раньше. Затем он заговорил шёпотом. — Это, если её не убьют первой, чтобы твои мозги встали на место. Малфой, ты, блять, в себе вообще?       Я протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Жест, призывающий к успокоению и показывающий благодарность. Блейз впервые был настолько вне себя. Но, едва моя рука коснулась его плеча, он дернулся и палочкой отшвырнул в меня камешек с дороги. Он угодил мне по лбу.       Почему он дернулся? Зачем так отреагировал? Что случилось с ним на каникулах?       Я стер кровь и взглянул на свои пальцы. Липкая влага забилась под ногти, уродливо окрасила заусенцы. В голове мелькнул момент, когда я собирал останки женщины-магла, чтобы похоронить. Блейз был прав, мне было чем рисковать. Я вел себя безрассудно.       — Я еще раз тебе говорю, я буду держать твою тайну в секрете, но для того, чтобы это оставалось секретом, ты тоже должен быть осторожен, — сказал он тише, убирая палочку в карман мантии. — Извини, — он быстро глянул на струйку крови, которая холодила мой висок, — но ты должен думать, что ты делаешь. В ином случае мне проще тебя убить, не дожидаясь того, пока это сделает Лорд.       По спине пробежали мурашки, он впервые заговорил об этом. Это не звучало как угроза, скорее как крик отчаяния. Блейзу было страшно за меня.       — Прости, Блейз. — Я опустил взгляд. — Ты прав, я должен быть осторожнее. Последствия грозят не только мне.       — Вот именно, идиот. — Он помолчал немного. — Если в следующий раз захочешь привлечь к себе столько внимания, просто проберись в кабинет Филча и помочись на его стол.       — После такой выходки все сердца школы будут у моих ног. — Я растянулся в широченной улыбке.       Накал пропал, и мы медленно шли к школе. Нас окружали вековые дубы, в тени которых бродили фестралы. Маленький жеребенок млел у ног матери и жалобно пищал. Я думал о матери, о её готовности к жертве, о том, что, может быть, именно она научила меня так болезненно чувствовать все то, что объединяло меня теперь с Грейнджер. А еще я обдумывал все то, что я нашел в библиотеке. Если это правда, то у меня есть шанс убить Лорда.       Увлечённый своими мыслями, я лишь спустя время заметил, как сильно он хромает. Мой взгляд скользнул по Блейзу, его взгляд тоже был направлен на существ, а ноги уже почти не шевелились, но он ни слова об этом не говорил.       — Знаешь, если бы у меня болели ноги, я бы, наверное, использовал исцеляющие чары, — как бы абстрактно сказал я.       — Я пробовал, но у меня не получилось. Бадьян тоже не помог. Возможно, у мадам Помфри найдётся что-то против Диффиндо.       Я резко остановился, озираясь на ноги друга. Кровавый след делил брюки на две части. Чистая серая шерсть выше колен и липкая мокрая ткань ниже. Не дожидаясь его согласия, я поднял Блейза в воздух и палочкой нес его прямо перед собой.       — Спасибо, конечно, но отпусти меня перед школой. Не хочу, чтобы кто-то думал, что ты благородный рыцарь, а я дама в беде. — Вымученно прошептал Блейз.       — Идет. Расскажи, что случилось. Ты выглядишь ненормально.       — Может быть, позже. — Он отвернулся, чтобы молчать всю дальнейшую дорогу.       Я начинал злиться. Но не на Забини, а на причину его скрытности. Когда я найду эту причину, я её уничтожу.       — Тебе стоит заткнуть Крэба и Гойла, когда с них снимут заклинание.       — Об этом не волнуйся. Придурки будут молчать очень долго.       — Что ты сделал? — Взгляд Забини встретился с моим хитрым прищуром.       — Внушил им то, что они сами заткнулись и их магия сковала им рты. Блейзу не было жаль однокурсников. Он грустно усмехнулся, в его глазах я заметил тень облегчения:       — Возможно, ты казался мне куда безрассуднее, чем был на самом деле.

***

Блейз:       Мы с Драко сидели за завтраком, когда под небесным потолком Большого зала воспарили совы. Они выискивали своих хозяев, чтобы передать письма.       Совы мне никогда не нравились. Они напоминали мне мать. У неё было круглое лицо на хрупком теле, огромные жёлтые глаза, что, естественно, было редкостью, и небольшой нос. Нахмурившись, я не отпускал надежды, что никаких писем не предвидится. Разве что от бабушки с дедушкой. Их письма и подарки всегда были желанными.       Однажды я рассказал дедушке, что мать напоминает мне сову. Он рассмеялся, но, чтобы отвлечь меня, поведал легенду: люди-совы существовали и раньше, их называли стрыгами, они пили кровь детей. Дедушка тут же добавил, что для защиты древние маги отдавали стрыге барашка. Я испугался за барашка, и тогда дедушка сказал, что оберегом может стать серебро. Я сразу попросил что-нибудь серебряное. Дедушка ответил, что древние твари вымерли, но всё же подарил мне серебряный портсигар — как оберег, попросив не использовать его по назначению.       Я знал: стрыги не вымерли. Хотя они больше не превращались в сов, всё же отдалённо их напоминали.       Перед Уизли свалился свёрток, и он засиял. Его мать прислала ему всяческие сладости и кричалку с нежным голосом. Недавно его выписали из больничного крыла, и с тех пор его семья и друзья особенно часто заботились о нём. Это было видно, даже при том, что я особо за этим не наблюдал.       В моём горле застрял ком, и я опустил глаза на тарелку с тостами — они больше не казались аппетитными. Я быстро выпил сок и уже собирался уходить, когда вдруг:       — У чёртова Уизли и мать в безопасности, и Грейнджер при нём. — Зашипел сидевший со мной рядом Драко. — Ты посмотри, как он сияет.       Драко был взбешён; он случайно коснулся моего локтя при этой фразе, и я немедленно отпрянул. Но он не заметил этого. Нужно было взять себя в руки и что-то ему ответить.       — Он ведь из-за тебя попал в больницу. Чего ты ожидал? Что будешь ошибаться — и всё останется как всегда? — Я придал голосу скучающий тембр, но во взгляде Драко был укор, будто я лез не в своё дело. Хотя он сам начал этот разговор.       — Я вообще не думал, что медовуху выпьет Уизли.       От его хриплого голоса мне стало не по себе, и я решил закруглить разговор.       — Твоя мать тоже присылает тебе сладости и любит тебя. — Сказал я, потянув за нитку, торчащую из закладки учебника. Ткань начала распускаться, превращая цельное полотно в множество маленьких разрозненных ниток.       — Любая мать любит своего ребёнка. — Малфой наклонился ближе, чтобы его голос звучал убедительнее. — Дело ведь не в этом…       Закладка совсем развалилась, напомнив красную бахрому. Я не дал ему договорить.       — Иногда в этом. — Сказал я совсем тихо, рассматривая красные нитки. — Иногда только в этом и дело.       Я ушёл в себя и будто со стороны наблюдал, как мои губы медленно составляли фразу:       — Я ненавижу свою мать.       Глаза Драко расширились. Он качнул головой и прищурился, выискивая в себе вопрос, ответ на который он только что услышал. Он осознал. Он запомнил. Возможно, однажды он использует это.

***

Драко:       «Моё сердце будет биться в два раза тише, чтобы твоё билось вообще. Я задержу дыхание, чтобы ты могла вздохнуть. Я не издам ни звука, чтобы твой голос звучал громче. Мои глаза ослепнут, чтобы твой мир засиял. Моё тело станет прахом, чтобы ты стала несокрушимой».       Я сказал это, потому что фраза звучала интимно и тонко, почти как стих, который можно разгадывать. Грейнджер любит загадки, а я оставил ей самую сложную — себя. Мне казалось, пока её пытливый ум ищет разгадку, она, возможно, заметит, что я не так уж безнадёжен.       Мысль выглядела неправдоподобной, но я цеплялся за неё, как за единственный огонёк в коридоре, где давно погасили свет.       Я ловил на себе её взгляды — не часто, скорее украдкой, в те редкие секунды, когда, кажется, исчезали все остальные причины для наблюдения. И меня грело уже то, что она меня замечала. Я ждал её шага, любого крошечного движения навстречу — не к призрачному голосу из темноты, к тому, кого она, кажется, навсегда потеряла из-за моей глупости. А ко мне, настоящему.       Но она лишь замирала, жесты её были полны сомнения. Я терял её — медленно, мучительно, как теряют тепло, засыпая на морозе. Уизли пострадал из-за меня, и для неё это стало моим приговором. Я знал это так же ясно, как помнил звук её рыданий, от которых воздух в горле превращался в битое стекло. От которых я терял единственный источник света в моём мире. Я стоял у входа в Выручай-комнату и задыхался. Метка внутри шептала сладким ядом: «Драко, дорогой, неужели ты веришь, что такой червяк, как ты, может быть ей интересен? Что ты можешь дать ей, кроме собственной искалеченной никчёмности? Ведь рядом с ней настоящий герой». Я ненавидел этот вкрадчивый голос, но он прорастал во мне, как сорняк, и я всё чаще верил ему.       Чтобы не сойти с ума, я загружал дни всем, что попадётся под руку.       Я чинил шкаф — медленно, по нитке собирая рассыпавшуюся магию. Возвращался к заданию, которое отдалило бы мою семью не от позора, но хотя бы от гибели. Пытки матери и чужие смерти не покидали меня; я выходил из Выручай-комнаты с дрожью в пальцах и вкусом крови во рту. А по вечерам срывался к Миртл. Она слушала. Не очень внимательно, часто погружённая в собственное горе, но она была — и это теперь считалось роскошью. Рождество сломило меня, и я хватался за любое присутствие, как утопающий — за воздух. Но все будто разом отвернулись: Блейз стих, мама писала сухо, одним и тем же дрожащим почерком, а Грейнджер смотрела мимо.       Мама настаивала, чтобы я доверился Снейпу. Её одержимость казалась мне безумной, но Снейп всегда выделял меня — а я отчаянно нуждался хоть в каком-то человеческом участии. Я пошёл к нему и выложил всё, что натворил и что планировал. Он сказал: «Сосредоточься на шкафе, Драко. Ты уже пролил достаточно крови». Крыть было нечем. Он легко проскальзывал в мою голову, и тогда начал учить меня защищать её — не просто техникой, а контролем над самой бурей внутри. Окклюменция стала моим якорем. Я повторял себе: это ради мамы, ради Блейза, ради Грейнджер. Ну и ради меня — где-то в самом конце списка. Но ужасы Мэнора разъедали щит изнутри. Страх становился плотным, осязаемым, держать мысли взаперти было всё равно что сжимать кулак с осколками, вонзающимися в окрававленую плоть. Я помнил, что одно неверное воспоминание может разрушить не только мою жизнь.       Поэтому мы со Снейпом встречались дважды в неделю, глубокой ночью. После я возвращался в гостиную, где под пристальными взглядами домовиков, пытливые взгляды которых пугали, меня ждал Блейз.       Он ничего не спрашивал. Просто протягивал свой серебряный портсигар, и мы курили, глядя в камин, как двое стариков, забывших слова. Иногда я пытался заговорить, но его молчание стало плотным, как дверь, за которой что-то мучительно умирало. Я таскал ему сладости, отпускал шпильки в адрес гриффиндорцев, даже раскрасил однажды его мантию в ядовито-жёлтый — он лишь снял заклинание и отвернулся. Тогда я предложил позаниматься ментальной магией. Думал, ему нужна новая цель. Но его лицо исказилось — сначала яростью, потом болью, — и он отказался. «Я не хочу, чтобы ты лез в мою голову». И я опять остался один на один с его апатией, которая душила меня почти так же, как и его.       План по возвращению Блейза к жизни пришёл неожиданно. Я увидел Лавгуд во дворе, и вспомнил взгляд Блейза — тот, которым он провожал её тогда, на платформе. Обычно я бы язвительно усмехнулся, но в тот день шагнул к ней и заговорил — неуклюже, запинаясь, как мальчишка.       — Эм, привет. Тут такое дело… Ты напоминаешь мне одну девушку, перед которой я сильно виноват. Я хочу сделать ей подарок, чтобы загладить ошибку. Что бы ты сама хотела получить?       Она посмотрела сквозь меня — или внутрь, кто знает, — и мягко заметила:       — Ты раньше не спрашивал моего мнения. Это приятно.       А потом, помедлив, словно перебирая в уме невидимые сокровища, добавила:       — Мне нравятся минералы необычной формы. Аметист и бирюза, например. Они вплетены в мой талисман от нарглов. Я была бы рада сделать амулеты для друзей.       Это звучало настолько нелепо и искренне, что я вдруг понял, почему Блейз мог потерять покой. В её мире всё было иначе: угрозы невидимы, а защита — из камней и странных слов. Я усмехнулся:       — Если кого-то не видно, он не может навредить.       — Ты зря недооцениваешь угрозу, — ответила она тихо, почти ласково. — Невидимые существа обворовывают людей. Иногда искать пропавшее весело, но часто вещи нужны именно тогда, когда исчезают. С нарглами нужно быть осторожнее.       Я не стал спорить. В конце концов, я и сам жил среди невидимых тварей. Просто они носили другие имена.       Я купил ей камни — самые причудливые формы: сердца, крошечные черепа, звезды — и упаковал в мешочек из синего бархата. Передал через Добби, велев сказать, что это от Забини.       Добби недоверчиво вертел подарок в лапках, допытывался, почему мистер Забини сам не пришёл. Я соврал, что тот занят. Мне было паршиво врать домовику, которого отец когда-то бил за каждую мою детскую выходку. Я смотрел на Добби и думал: он снова может пострадать. Из-за меня, как всегда.       Я надеялся, что подарок растопит лёд и Луна станет чаще улыбаться Блейзу. Так и вышло: она действительно начала улыбаться ему — светло, безмятежно. Вот только Блейз от этого лишь глубже уходил в себя, словно её свет обжигал его, загоняя в какой-то одному ему понятный мрак. Потом он успокоился, но к Луне так и не приблизился. А я просто старался быть рядом.       Дни тянулись, заполненные до краев, и всё же мысли о Грейнджер не отпускали. Я носил с собой книги из Мэнора — о бессмертии, о роде Принцев — и ждал момента. Глупая надежда теплилась: может быть, на почве общего врага мы сумеем сблизиться? Лорд хочет её смерти и разрушает мою жизнь каждый день. Разве мы не можем хотя бы попытаться уничтожить его вместе?       Когда библиотека опустела и она осталась одна — не сбежала, не скрылась, — я отправил на её стол бумажного журавлика. Внутри было написано: «Тут информация о Принце и всё, что я нашёл о бессмертии. Возможно, это покажется тебе полезным».       Я ушёл прежде, чем она успела поднять глаза. Оставил книги и записи, а сам скрылся за стеллажами, боясь, что она отшвырнёт журавлика и я останусь в дураках со своей неразделённой одержимостью.       И всё-таки я надеялся.

***

Гермиона:       Коридор был тёмным. Факелы догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на каменные стены. Я видела, как он медленно шёл из библиотеки — я знала, потому что сама только что оттуда.       Всё это время я старалась не оставаться с ним наедине. Гарри душил обвинениями, что Малфой задумал что-то недоброе, что Рон пострадал по его вине. Верить в это мне не хотелось, у меня была тысяча доводов, что Малфой не мог этого делать. Но главным оставалось то, что я не хотела в это верить.       Я думала, слишком часто думала, о его словах. Он говорил, что навредил человеку однажды. Возможно, тогда речь шла о Кэти? Нет. Или да?       Он не мог притащить в Хогвардс ничего проклятого, нас досматривали на входе и выходе из школы, а чтобы проклясть Кэти, ему нужно было внести ожерелье в Хогвардс, а потом выйти с ним из школы под пристальным взглядом Филча. Это было нереализуемо. Верить в это было глупо. Но что, если это он?       Я думала о том, каким трепетным он был к моей боли, какими нежными были его слова. Думала о том, как он старался понять меня, и не верила, что он мог пойти на преступление. Да, раньше он был несносным, но, казалось, что-то в нём изменилось. Что он стал другим, что он дорожит мной.       Или я это придумала.       Сегодня он оставил мне книги, среди которых было «Волхнование всех презлейшее». Ответ на вопрос о крестражах, который мне задал Гарри, был в этой книге.       Он не мог играть на стороне Волдеморта и предоставлять мне такие сведения. Лягушки и шкатулка, всё это было очень мило, но эти книги — это было очень значимо для меня. Это давало нам подсказки. Здесь могла быть информация, как Гарри сможет победить Волдеморта. Как Гарри выжить при следующем столкновении со злом.       Быстро обнаружив необходимые мне записи, я сложила книги в сумку и пошла за ним. Откуда у него эти книги? Какие ещё сведения он может предоставить? Догнав его в пустынном коридоре, я коснулась его локтя. Он обернулся, и в его глазах было столько невысказанной надежды, что на мгновение я растерялась.       Мы встали друг напротив друга, как два корабля в тумане, которые слишком долго искали гавань.       — Грейнджер, — как-то сдавленно сказал он.       Не «Гермиона». Просто — Грейнджер. Как будто между нами ничего не было. Как будто его голос в шкатулке — не его. Как будто он не говорил мне «пожалуйста» в темноте.       — Малфой, — ответила я.       Он сделал шаг ближе. Я не отступила.       Он смотрел на меня. Анализировал, ждал, что будет дальше. Я поблагодарила его за книги, сказала, что они действительно могут мне пригодиться. Спросила о книгах и попросила принести мне ещё подобных изданий. Он с охотой согласился и улыбнулся. Казалось, я впервые вижу, как он улыбается мне.       Он смотрел на меня и не уходил, как будто не хотел уходить. Между нами повисло молчание, которое я боялась прервать прямым вопросом о его причастности к отравлению Рона. Я медлила с этим, знала, что его ответ может сломать всё.       — Ты знаешь, — он смотрел на моё лицо, но не в глаза. На щёки. — Что это за созвездие?       Я не поняла. Потом он поднял руку и коснулся ладонью моей щеки. На секунду мне показалось, что его пальцы дрогнули у моего лица. Там, где россыпь веснушек.       Это было неправильно, но я ждала этого прикосновения, ждала, когда он решится. Несмотря на то что моё отношение к нему было спорным, его прикосновение было для меня чем-то на грани.       — Плеяды, — прошептал он. — Семь сестёр. Семь звёзд, которые светят даже в самую тёмную ночь.       Я замерла.       — Я не помню, мне интереснее руны, — нахмурившись, ответила я, и голос дрогнул. — Расскажешь о них?       — Конечно, — он убрал руку, но остался близко. Его медленные движения завораживали меня. — Потому что однажды увидел их на твоём лице и понял, что они будут освещать все мои мрачные моменты.       Я хотела сказать что-то острое. Защититься от этой уязвимости. Напомнить ему, кто он. Но слова застряли в горле, потому что, казалось, он говорил правду. Я видела это на его лице, или хотела верить в то, что вижу.       — История Плеяд, — сказал он, не дожидаясь моего ответа. — Они были дочерьми титана Атласа. Однажды их начал преследовать могучий охотник Орион. Его домогательства и преследования стали невыносимыми. В отчаянии сёстры взмолились о помощи к богам. Чтобы спасти их от позора и насилия, Зевс превратил сестёр в голубей и вознёс на небо, где они стали звёздным скоплением. Однако Орион не успокоился и на небесах, он до сих пор преследует их по ночному небу как созвездие Ориона, поэтому Плеяды вечно убегают от него, скрываясь за горизонтом.       Он говорил тихо, смотря в мои глаза. Я слышала только его голос — и своё сердце, которое колотилось где-то в горле.       Это не мог быть Драко Малфой.       — Но знаешь, что самое грустное? — спросил он.       Я рассеянно покачала головой.       — Одна из сестёр, Меропа, светит тусклее других. Она вышла замуж за смертного. И ей стыдно. За то, что она не такая, как остальные. За то, что выбрала не богов, а человека. За то, что её любовь сделала её слабее. Тусклее. Недостойной неба. Он замолчал. Я смотрела на его пальцы, которые дрожали в сантиметре от моей щеки.       — Ты не тусклая, — сказал он. — Ты самая яркая. Из всех, кого я видел. Даже когда темно. Даже когда кажется, что ни одной звезды не осталось. Ты — горишь. И я… я не хочу быть Орионом. Я не хочу тебя поймать. Я хочу просто стоять рядом. И смотреть, как ты светишь.       Его глаза стали темнее, а я молчала, потому что мне хотелось продлить этот момент. Вернуть своего друга, голос которого исчез под завалами рухнувших стен.       Он поцеловал меня.       Медленно наклонился и коснулся губами уголка моих губ — там, где сестра Меропа светит тусклее всех.       Поцелуй был лёгким. Почти невесомым. Как первый снег. Как обещание, которое невозможно сдержать, но так хочется в него верить.       Мне хотелось раствориться в этом моменте, я так ждала того, кто примет меня, абсолютно всю, не будет сравнивать, не будет искать кого-то лучше, проще, приятнее. По моим щекам потекли слёзы, потому что это не мог быть он. Он не мог навредить моему другу. Этот, изменившийся Малфой, он мог бы стать лучше, просто нужен был шанс. Пожалуйста, пусть это будет не он.       Я увидела, как он быстро вздохнул, но потом взял себя в руки и с нежностью в голосе спросил:       — Что случилось, Гермиона?       От его хриплого голоса мне стало только хуже. Это было пыткой, я клянусь. Почему он так поступал.       — Ты отравил Рона?       Он долго молчал, всё это время я хотела, чтобы он ответил «нет». Слёзы текли по моим щекам, и солоноватая влага, будто уже зная ответ, делала воздух горше. А я просто хотела, чтобы он сказал «нет». Молилась, чтобы он сказал «нет». Но он молчал.       — Я не хотел навредить твоему другу. — Силясь, будто преодолевая немыслимую преграду, ответил он.       Нет. Нет. Нет. Нет.       Он не мог так поступить.       Какого чёрта?       Я поняла, что прокричала это, ударила по его плечам, от чего он свалился, но облокотился на стену, скрестив руки на груди. Я сама испугалась его падения. На секунду, всего на секунду, я задумалась о том, как правильно ощущаются мои руки на его плечах, но я отбросила эту мысль. Она больше не казалась мне возможной. Я знала, что нуждалась в правде так же, как когда-то нуждалась в нём.       — Ты можешь хоть убить меня... — сказал он на выдохе, затем схватился за горло, — так было бы даже лучше. — Он вжимался в стену. Просто принимал всё, что я могла сделать или сказать о нём. Он не спорил. Верил ли он в то, что я была права?       — Зачем? Зачем ты это сделал?       — Это было задание. Я не мог отказаться. Я не хотел, чтобы пострадал Уизли. Я пытался… — он осёкся.       Раньше я бы впала в истерику. Это было неправильно. Так не должно было быть. Я ненавидела его, в эту конкретную минуту я ненавидела его. Как он мог прикинуться моим другом, заставить поверить, что он дорожит мной, а потом вот так резко показать своё чудовищное настоящее лицо.       Это было предательством.       — Какого чёрта ты творишь? Ты сблизился со мной, чтобы подобраться к Гарри? Ты хотел навредить моим друзьям? — Понемногу я успокаивалась, нужно было расставить все точки над «i», чтобы потом ни о чём не жалеть.       Он тоже слегка посвежел, по крайней мере, на его бледное лицо вернулся румянец.       — Я не собираюсь убивать Поттера. — Прошипел он. — Если бы я мог сделать то, что должен, и не навредить твоим тупорылым дружкам, я бы так и сделал.       — Ты врёшь. Это его план, да? Твоими руками убить Гарри? И что потом? Убьёшь меня? Я ведь грязнокровка, даже не человек в твоём мире.       Он смотрел на меня серьёзно, затем тихо спросил:       — Ты правда так думаешь?       — Да, правда. — Моя ярость кипела. — Ты думаешь, что пара милых поступков — и я потеряю контроль? Забуду все слова, которые ты мне говорил.       — Я так не...       — Заткнись, — перебила его я. — Так вот, к Гарри ты не подберёшься, я костьми лягу, но не дам тебе ему навредить.       Я развернулась и быстро зашагала в свою гостиную, нервно сжимая палочку в руках.       — Гермиона! — крикнул он в мою спину.       Я шла не оборачиваясь.       — Я обещаю, что не буду вредить твоим друзьям.       Его голос затих в стенах коридора. Я не сбавила темпа, пока не завернула за угол. И только там прижалась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками. Волосы липли к щекам, глаза болели от невозможности выплакать всю горечь происходящего.       Глупая, глупая, Гермиона. На что ты надеялась?

***

Драко:       Это был конец.       Не такой, о каком пишут в книгах, — с закатом, с последним вздохом, с чьей-то тёплой ладонью на щеке. Мой конец был мокрым, холодным и пах застарелой блевотиной. Он крался за мной от самого коридора, где догорали факелы и где её спина исчезла за поворотом.       Исчезла вместе со всем светом, который я когда-либо осмеливался себе позволить.       Я брёл в туалет Миртл, потому что больше идти было некуда. Ноги заплетались, подошвы скребли камень, как когти. В висках стучало не сердце — что-то другое, глухое и неправильное, будто внутри черепа ворочался чужой, забытый там червь. Стены сжимались. Воздух был плотным, спёртым, с привкусом известковой пыли и застарелой мочи. Я вдыхал его и не мог надышаться.       Миртл что-то сказала. Кажется, окликнула меня. Её голос прошёл сквозь меня, как сквозь студень, не задев ничего живого. Я дорвался до раковины, вцепился в холодный камень обеими руками, и меня вывернуло. Не наружу — внутрь. Из горла вырвался звук, которого я никогда раньше не слышал: не крик, не плач, а низкий, утробный вой, похожий на тот, что издаёт раненый пёс, когда понимает: хозяин не придёт. Я висел над раковиной, и слюна тянулась изо рта длинной, вязкой нитью, смешиваясь с кровью из прокушенной губы. Я не помнил, когда прокусил губу. Может, когда она сказала «заткнись». Может, когда она ушла.       Может, когда я понял, что она была права.       Я поднял голову к зеркалу.       Из зеркала на меня смотрел труп. Настоящий — с провалами под скулами, с серой, как старая простыня, кожей, с лопнувшими сосудами в белках. Мальчик, которого выпотрошили изнутри и оставили стоять. Пустая оболочка. Шелуха.       Блейз отстранился — молча, без единого слова, но я чувствовал, как между нами разрастается холодная, склизкая пустота. Гермиона поставила точку — не точку даже, а крест, выжженный прямо по оголённому нерву. Мать — заложница в собственном доме, и каждую ночь я гадаю, в какой позе она лежит на полу и дышит ли вообще. Отец — в Азкабане, и я ничего, ничего, ничего не могу сделать. Я стоял над раковиной и думал о том, каким облегчением было бы перестать. Просто перестать. Совсем.       Метка ожила.       Мягким, вкрадчивым, влажным голосом, будто кто-то приложил губы к внутренней стороне моего черепа и зашептал в самую мякоть.       «Ох, Драко… Наконец-то. Наконец-то ты осознал. Посмотри на себя. Ты же даже не человек — ты огрызок человека. Если бы не ты, Грейнджер давно бы грела постель Уизли, они бы нарожали крикливых грязнокровых щенков, а твоя мать не стояла бы на коленях перед Лордом, раздвигая губы для очередного «да, мой Лорд». Ты — гнилая сердцевина, Драко. Ты — трещина, через которую сочится гной. Тебя не должно было быть».       Я ударился лбом о зеркало.       Раз.       Ещё.       И ещё.       Кость встретилась со стеклом, и по лицу потекло из разбитой брови, оно текло, тёплое и липкое, заливало глаз, капало в рот, и вкус был железистый, солёный, как старая монета, которую сунули под язык. Стекло дрожало, но не разбивалось. Оно держало меня, как держит правда, которую боишься услышать. При каждом ударе голос становился громче, ближе, нежнее. Я хотел выбить его из головы. Но он врастал глубже — в кость, в мозг, в чёрную жижу метки, что растекалась по моим венам.       Я снова посмотрел в зеркало.       Оттуда на меня глядел юноша. Румяный, широкоплечий, с ямочками на щеках. Его улыбка была такой широкой, что уголки губ почти доставали до мочек ушей — треснувшая, восковая и нечеловеческая. Он сиял. Он был счастлив. Он был тем, кем меня лепили, — послушной куклой с выжженным клеймом, которая не боится, не плачет, не смеет хотеть чего-то своего.       Но я знал правду. Я знал, что мои рёбра можно пересчитать, не задирая рубашку. Знал, что моё лицо — серая маска с провалами, а не эта глянцевая харя из зазеркалья. Во рту стоял вкус желчи и крови, язык ворочался тяжело, как дохлая мышь. Если бы я улыбнулся сейчас, улыбка вышла бы рваной раной на мертвенно-бледной коже — не улыбка, а оскал висельника. Я не был тем парнем. Мне внушали, что я — это он. Что я счастлив. Что я горжусь. Что я не чувствую, как холод поднимается от щиколоток к паху, как страх разъедает слизистую, как каждую ночь я умираю по капле и никто этого не слышит.       «Ну конечно это не ты, — зашелестело в голове. — Что за хохма? Такого уродца ещё поискать. Ручки — кости, обтянутые бумагой. Сам серенький, как мокрица. Стыдно на себя в зеркало смотреть, честное слово. Слабый. Тю. Покончи с этим, Драко. Ты жалок. Ты ошибка. Ты никому не нужен».       Слёзы душили меня. Я захлёбывался ими, как захлёбываются водой, — с бульканьем, с судорожными вдохами, с соплями, что текли по верхней губе и смешивались с кровью. Я не мог остановиться. Я смотрел на себя — настоящего, дрожащего, мокрого, — и не видел ни одной причины спорить. Она была права. Метка была права. Зеркало было право. Я был никем. Я был дырой в форме человека.       И тогда раздался голос.       — Малфой.       Поттер.       Он стоял в дверях, с палочкой, с вечной своей гриффиндорской уверенностью, что мир можно поделить на правильное и неправильное. Я обернулся, и, наверное, вид у меня был тот ещё: лицо в крови, глаза — как две грязные лужи. Поттер смотрел и не понимал, добивать меня или вызывать санитаров. Я сэкономил ему время.       Я поднял палочку и атаковал.       Не чтобы убить. Чтобы разозлить. Чтобы он забыл, что он герой, и сделал то, что должен.       Мы кружили по мокрому полу, вода хлюпала под ногами, воняло плесенью, тиной и кровью.       Я метал заклинания чуть мимо, чуть слабее, каждое — как приглашение. «Ну же, Поттер.       Сделай это. Ты же хочешь. Ты же знаешь, что я чудовище».       Он уворачивался, отбивался, его заклинания были чистыми, почти стерильными. Он не желал мне смерти. Он всё ещё пытался играть по правилам. И тогда я решился на отчаянный шаг — увидел его лицо, белую маску с расширенными зрачками, и направил Круцио в стену рядом с ним. Я не мог ударить в него. Не мог. Но я мог заставить его подумать, что я это сделал.       Он разозлился.       — Сектумсемпра.       Я не знал этого проклятия. Никто не знал. Оно вылетело из его палочки, как плевок, и ударило меня в грудь. Сначала я ничего не почувствовал. Только удивление — горячее, почти радостное: получилось. А потом тело вспомнило, что оно смертно.       Меня раскроило.       Кожа разошлась, как старая ткань по шву, и кровь хлынула — не потекла, а именно хлынула, толчками, заливая рубашку, брюки, пол. Я рухнул в грязную воду лицом вниз, вдохнул её — ржавую, мутную, с чьим-то волосом и окурком, — и закашлялся, выплёвывая её обратно вместе с кровью. Вода была ледяной. Она затекала под одежду, в уши, в рот. Я лежал в луже собственной крови и чужой грязи, и тело дрожало крупной, унизительной дрожью, от которой сводило челюсть и хотелось скулить. Я не мог её остановить. Я не мог ничего.       Молодец, Поттер.       Я перевернулся и смотрел в потолок — серый, в разводах плесени и трещинах, похожих на карту вымершего мира. Перед глазами плыли тени. Где-то на периферии Поттер приближался — я слышал его шаги, неровные, запнувшиеся, слышал его дыхание, сбитое и испуганное.       — Малфой, я…       Ты всё сделал правильно, Поттер. Не порть момент. Моё задание поручат Гойлу — этот тупица провалит его, и вы выиграете себе ещё немного времени. Мать будет в безопасности: Лорд не посмеет тронуть ту, чей сын пал от руки мальчика, который выжил. А Грейнджер… Грейнджер получит своё отмщение. Она перестанет вздрагивать, глядя в тёмные углы. Может быть, она даже заплачет — но это будут чистые слёзы, без яда. Она заживёт. Наконец-то заживёт.       Теперь просто уйди. Оставь меня здесь. Дай мне закончиться.       Сознание утекало, как вода сквозь пальцы, — медленно, толчками, оставляя после себя только холод и пустоту. И на самом его краю, там, где уже не было ни боли, ни страха, ни даже меня, прозвучало: «Драко».       Её голос. Тихий, далёкий, как эхо из сна, который приснился не мне.       На мгновение меня пронзила не боль — животный, ледяной ужас. Зелье. Связь. Что, если она чувствует всё это? Мама рассказывала, как ощущается смерть в магическом браке, — как разрыв, как ожог, как крик, который рвёт голосовые связки, даже если молчишь. Что, если у нас так же? Что, если, даже ненавидя меня, она сейчас сгибается пополам от чужой агонии, и её пальцы скребут по столу, а из горла рвётся беззвучный вопль? Я ненавидел себя за это. Я, даже умирая, умудрялся отравлять её — просачиваться в неё, как яд, как гной, как эта липкая, чёрная жижа, что текла по моим венам.       Мои терзания прервал Снейп.       Он возник из ниоткуда — чёрная тень, резкая, как скальпель. Отшвырнул Поттера в сторону. Снейп склонился надо мной, и его заклинания потекли в мои раны, сшивающие разорванную плоть, стягивающие края кожи. Я чувствовал, как мясо срастается, и это было отвратительно — как будто кто-то штопал меня изнутри грязной ниткой. Я хотел крикнуть: «Не надо!» Хотел оттолкнуть его руки, хотел, чтобы он дал мне уйти. Но я не мог даже пошевелить губами. Только мычал что-то невнятное, пуская кровавые пузыри.       Он спас меня.       Я лежал на мокром, холодном полу, и жизнь возвращалась — нехотя, брезгливо, как возвращаются в дом, где пахнет дохлой крысой. Тело снова становилось моим: дрожащее, мокрое, липкое от крови и пота, с ноющей болью в заштопанных ранах. Я снова мог дышать. Снова мог чувствовать. Снова мог помнить.       Снейп что-то говорил — резко, отрывисто, словами, которые не долетали до меня, как сквозь толщу воды. Я не слушал. Я лежал и смотрел в потолок, где дрожали грязные отблески, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, разрастается чёрная, ледяная пустота. Меня не оставили в покое. Меня вытащили обратно — в это тело, в эту жизнь, в эту бесконечную, удушающую агонию. Гермиона, возможно, не почувствовала бы моей смерти. Но она почувствует моё присутствие — завтра, послезавтра, всегда. Я останусь. Я продолжу дышать. Продолжу ходить. Продолжу быть ошибкой, которую не исправить, трещиной, через которую сочится гной, пятном, которое не отстирать.       Я буду жить.       Как же, блять, зря это мое спасение.