Часть 14. Трупы в прибрежных водах

Традиционно: Losing Control - DEADLUVE

***

Драко:       Я не смотрел на Снейпа, когда он накладывал исцеляющие чары. Я смотрел в потолок и на стены. По серому камню бродили тени, они нависали надо мной, угрожающе покачивались и отступали. С каждым их приходом тело становилось всё более цельным. С каждым покачиванием в моих жилах появлялись силы. С каждым следующим разом я терял всякую надежду.       На потолке было несколько чёрных точек плесени. Единственным местным обитателем была Миртл, и, если судить по количеству плесени, она не нравилась даже домовикам. Я считал точки на потолке и достраивал лучи, которые соединили бы их в единое целое. Единый облик.       Вырисовывался ковш, затем достраивалось и остальное, я подумал об Аркасе. Мою мать тоже методично превращали во что-то безобразное, что-то инородное её существу. Что-то, что было ниже её.       Я вспомнил её наказ на перроне. В голове мелькали мысли: что, если он поручит убить мать в конце концов? Что, если это и есть то страшное, к чему он меня готовит, — то обещание, которое он с меня взял? Я представил руку, держащую палочку из боярышника, и свою мать на полу в адской агонии. Себя в роли соавтора её мучений. А не был ли я соавтором в данный момент? Являюсь ли я безвинным в том, что она не может уйти?       К горлу поступила горечь, руки опустились на лицо, чтобы сдержать слёзы. Глаза зажмурились, и в ту же секунду в тело, позвонок за позвонком, потекло гремучее месиво ненависти и разрушительной скорби. Я не мог так больше. Почему это не кончилось раньше?       — Садись, — сказал Снейп, поднимаясь на ноги.       Возможно, он говорил это не в первый раз, я не слышал. Я медленно сел, красная мокрота форменной рубашки облепила мою спину, сковала рёбра. Глаз на профессора я не поднимал — было стыдно. Должно быть, он считал, что мне повезло, что он оказался поблизости. Сам же я так не считал. Я смотрел на руки, которые несколько минут назад сжимали палочку против Поттера. А ещё раньше — против безоружных маглов. Руки дрожали не от слабости, а от того, что мне приходилось нести внутри себя.       Он стоял совсем близко ко мне, от его мантии пахло им. Запах, к которому я привык с детства. Запах сушёных трав, старых книг, чего-то кисло-сладкого, что он постоянно варил в дальнем котле. Обычно этот запах действовал на меня успокаивающе — напоминал детство, когда мать водила меня в «кабинет дяди Северуса», а он показывал мне цветные зелья и говорил: «Никогда не доверяй тому, что меняет цвет».       Моя рубашка была белой, а стала красной.       Моя кожа была телесной, а стала серой.       Моя одержимость ею была светлой — стала чёрной.       В волосах моей матери седые пряди.       Пол в моём доме стал красным от крови.       Я взглянул на Снейпа — изменилось ли что-то в нём?       — Как ты себя сейчас чувствуешь? — спросил Снейп.       Я замер. Это была не та фраза, которую я ожидал. Не «какого чёрта ты творишь», не «ты забыл о задании», не «Тёмный Лорд будет недоволен». Как я себя чувствую?       — Нормально, — ответил я.       — Ты врёшь, — сказал Снейп, убирая палочку. — У тебя мешки под глазами, руки дрожат, и ты три минуты не отвечал мне. Это не «нормально».       Я сжал зубы. Не смотреть ему в глаза — не признак слабости. Это защита. Чтобы он не прочитал там того, что я прячу даже от себя.       — Ты спас меня, чтобы обсудить мои мешки? — спросил я. — Или есть более важные вопросы?       Снейп отвернулся. Подошёл к окну, лунный свет которого заливал всё пространство, достал пузырёк с мутной жидкостью из кармана мантии, протянул его мне. Чтобы взять, нужно было подойти. Вставать не хотелось. Не хотелось ничего вообще, но я встал.       — Пей, — сказал он.       — Что это?       — Успокоительное. Помогает при бессоннице, — он внимательно осмотрел меня, задержавшись на лице, — и тревожных состояниях.       Я протянул руку, но медлил взять пузырёк. Я смотрел на него, на Снейпа, в его чёрные, непроницаемые глаза.       — Зачем? — спросил я. — Ты хочешь меня усыпить? Ограбить? Сдать Лорду? Что ты за это получишь?       Снейп усмехнулся. Коротко и беззлобно.       — Твоя паранойя достойна похвалы, но сейчас она неуместна. Зелье — просто зелье. Я варю его для тех, кто не спит ночами. Ты не первый. И не последний.       — Я не буду этого пить.       — Почему?       — Потому что я не знаю, что там. Потому что ты не сказал, зачем тебе это. Потому что в моей жизни ничего не делается просто так. Снейп встал напротив. Он смотрел на меня — долго, пристально, как смотрят на сложный эксперимент, который никак не хочет удаваться.       — А если всё просто? — спросил он. — Если я вижу, что мой лучший ученик по зельям разваливается на части, более того — он готов себя уничтожить, и хочу ему помочь? Без подтекста и условий.       Я засмеялся. Спрятал руки за спину и припал к стене. Скрестил ноги — хотелось, чтобы поза была уверенной, но тело меня выдавало. Было холодно, я дрожал. Запрокинув голову к потолку, я сказал, что не верю ему.       — И правильно делаешь, — сказал он. — Но сейчас твоя паранойя тебе мешает. Тебе нужно прийти в себя, потом мы отправимся в больничное крыло. Я просто взрослый человек, Драко, человек, который устал смотреть, как молодые гробят себя раньше времени.       Он поднёс пузырёк ближе.       — Ты не обязан пить. Но ты обязан поверить, что не все в этом замке хотят тебя использовать. Некоторые… некоторые просто помнят, каково это — быть тобой.       Мои руки дрожали. Чтобы не показывать это, я медленно ковырял заусенец на большом пальце. Мне было одновременно тепло от его заботы и невыносимо страшно. Вот. Это то, чего я хотел. Чтобы кто-то пришёл и был взрослым. Но взрослых не было, и приходилось становиться взрослым самому. «Расти больно» — вот что имеют в виду люди, когда говорят эту фразу. Бесконечное одиночество, провалы, ты летишь в пропасть и контролируешь только то, как зажигается и догорает сигарета. А больше ты ни черта не контролируешь. Тебя отвергнут, используют, а потом оставят одного. И ты будешь вынужден встать. Я уже говорил, как мне не хотелось вставать?       — Ты не такой, — сказал я. — Ты не можешь быть таким.       — Каким?       Подобрать слово было сложно. Я выбрал самое детское, которое смог из себя вымучить. Оно повисло в воздухе, и я почти видел, как оно дрожит — вместе со мной.       — Добрым.       Снейп снова усмехнулся. Но усмешка вышла кривой. Почти болезненной.       — Я не добрый, Драко. Я — уставший. И я помню, как твоя мать просила меня присмотреть за тобой. Когда ты был маленьким. Когда она ещё верила, что из этого что-то выйдет.       Я вздрогнул. Мать. Она редко говорила о Снейпе. Но иногда — иногда я ловил её взгляд, брошенный на профессора зельеварения, и в нём было что-то, чего я не понимал. Тепло или боль. Я не знал.       — Она просила? — спросил я.       Он просто кивнул.       Я сжал пузырёк в руке. Стекло было тёплым. Может быть, Снейп грел его для меня?       — Я не буду пить сегодня, — сказал я. — Но… возьму. Если что.       Снейп снова кивнул, и я сунул пузырёк в карман мантии.       — Драко. Пойдём.       Меня колотило ознобом, я облокотился на подоконник, чтобы не упасть, но я смотрел на него. Человек, который держал меня над котлом, когда я не мог достать до парты. Человек, который ставил мне «Превосходно» за зелья, даже когда они были плохими. Человек, который знал мою мать. Который, возможно, знал меня лучше, чем я сам.       Поток мыслей необходимо было прервать — они были болезненными. Они ещё больше отравляли моё израненное тело. Они пропадали в той вязкой чёрной жидкости, что текла по моим венам. Профессор делал всё это зря. Мальчик вырос в убийцу.       — Спасибо, — выдавил я и тут же подумал: за что? За то, что продлил агонию?       Он открыл дверь, и мы отправились к мадам Помфри. Я двигался механически. Одна нога делала упрямый шаг, вторая подволакивалась следом. Одна часть меня ещё хотела бороться, считала, что во мне есть силы преодолеть это, ещё цеплялась за веру, что в конце концов всё будет хорошо. Вторая часть меня, та, что умерла и воскресла в застенье мирка плаксы Миртл, в агонии орала, что пора утопиться. Мои губы были сжаты в тонкую белую полоску, и в родившемся вакууме рта бушевал немой спор моих неминуемо разваливающихся на части состояний.

***

Блейз:       Больничное крыло всегда пахло одинаково. Кровью, присыпанной бадьяном, чтобы никто не догадался. Я ненавидел этот запах. Он напоминал мне отчимов, которые, слава Мерлину, иногда не просыпались. Но это никогда не было концом.       Напоминал, как моё собственное тело рвётся. Напоминал, что кровь идёт рука об руку с дерьмом. Напоминал, что чудес не бывает. И даже магия бессильна, если кто-то решил, что твоё время вышло или, напротив, пришло.       Драко лежал на койке, бледный, как пергамент. Бинты на груди пропитались чем-то розоватым — не кровь, уже не кровь, что-то заживляющее.       Подходить не хотелось и хотелось одновременно. Меня привёл Снейп, сказал, что я могу проведать друга, потому что тот не придёт. Сказал, что он нарвался на заклинание.       Но я видел его взгляд. То, как он смотрел в потолок не мигая. Он был не в себе. Я видел это. И я это знал.       Именно поэтому не хотелось подходить. С другой же стороны...       — Ты идиот, — сказал я, садясь на стул. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.       Он молчал. Не спал, просто был не в себе. Под ложечкой у меня засосало, а во рту появился странный железистый привкус. Ком в горле. И пульс в горле. Такая вот встреча — ком от невозможности высказать то, что думаю, пульс от того, что всё прекрасно понимаю и злюсь на то, что понимаю.       — Ты хотел, чтобы он тебя убил, — сказал я. Не спросил. Утвердил.       Проверка: если это не так, он скажет, что я придурок. В ином случае промолчит, наверное. Я бы промолчал.       Я сидел правильно: спина не касалась спинки стула, ноги под прямым углом, руки на коленях. Только ногти впивались в брючину. Всё это время я ждал, что он назовёт меня придурком. Мне нужно, чтобы он сказал это, но Драко молчит.       Он молчит, когда я подношу ладонь к его плечу, хочу растормошить его. А потом одёргиваю руку. Может, он не хочет, чтобы его сейчас трогали? Я бы не хотел. Он всё пялится в потолок и молчит, пока я преодолеваю себя, слегка касаюсь его плеча.       — Эй, придурок. Не смог справиться с Поттером? А я давно тебе сказал, что тебе даже со стеной не справиться.       Наконец он поворачивает на меня голову. Драко Малфой отсутствует в своём взгляде. Я откидываюсь назад, но не потому, что дождался нужной реакции, а потому что тело Малфоя меня пугает. Это тело, оно так похоже на то...       — Блейз. Я рад, что ты пришёл.       И всё?       На несколько минут я замираю. В это время он встаёт и поджимает голову, делая гримасу в духе «ну вот такие дела». Я слышу, как пульс в моём горле медленно опускается мимо лопаток, а затем резко падает в кончики пальцев. Они пульсируют, точно красные надрывные язвы; может показаться, что руки дрожат, но это не так. Я бы назвал это ужасом узнавания, если бы мог сейчас говорить.       Моё сердце сжимается, и одновременно с этим я чувствую облегчение. Облегчение от того, что я не один, кому невыносимо. Затем щёки обдаёт жаром.       Не стоит желать кому-то подобного.       Джеймс выглядел так же, как Драко, до того, как я обнаружил его тело под окнами особняка в Италии. Именно с этим взглядом он прикладывал свой мизинец к моему, обещая, что, когда мы вырастем, за всеми ними придут упыри, а мы обязательно выживем. Именно с этими пустыми глазницами он говорил, что мы обязательно всё это переживём.       Малфой молчит, и я смотрю на его руки — они лежат на одеяле неподвижно, как у мёртвого. Вижу белую полоску бинтов и серые губы. Внутри меня что-то скручивается в тугой, холодный узел. Малфой выглядит как человек, который уже почти умер внутри, но тело ещё не понимает этого.       — Блейз, — прошептал он. Голос как скрежет камня. — Ты же знаешь, что я не монстр.       Это ещё что? Я медленно опускаю голову, силясь найти реакцию, которая будет правильной.       — Мне плевать, монстр ты или нет, — сказал я. — Будь монстром. Будь кем угодно. Но живи. Пожалуйста.       Я не хочу хоронить ещё одного друга.       Он смотрит на то, как я мну ткань мантии, а затем поднимает на меня глаза, полные сострадания. Драко замечает, как мне непросто.       Он садится напротив меня — плечи опущены, а щиколотки он подтолкнул под колени. Так сидят дети, когда хотят поделиться каким-то секретом. Он наклоняется ближе, чтобы пространство, в которое он скажет следующую фразу, было минимальным. Чтобы никто, кроме меня, не услышал его следующих слов.       — Ты меня прощаешь? — спросил он. — За то, что хотел сдаться?       Я молчу. Мне сложно сказать «нет». Вдруг, если я скажу «нет», то тело Драко будет лежать под окнами.       Я сжимаю кулаки так, что ногти больно врезаются в ладонь, и сжимаю зубы до тех пор, пока не начинает болеть голова.       Может, хоть в чём-то моя мать права? Не стоит привыкать к людям — потом не так больно наблюдать за тем, как они мучаются.       Но я поднимаю глаза на Драко, и что-то в его взгляде заставляет меня остановиться, не разгонять эту мысль. Он смотрит на мои руки и выглядит так, будто ему и правда жаль, что он заставляет меня переживать. Протягивает мне стакан воды, но я отказываюсь. От этого он, кажется, снова погружается в свои мрачные мысли.       — Не за что прощать, — говорю я. — Ты не сдался. Ты здесь. Ты дышишь. Ты злишься. Это не смерть. Это жизнь. Дерьмовая. Несправедливая. Но жизнь. В горле застревают слова о том, что идиот не имел права так поступать. А Малфой усмехается.       — Ты пафосный, Забини.       — Я учусь у тебя, — быстро отвечаю. — Ты главный пафосный индюк на нашем факультете.       Он улыбнулся, как-то криво, но всё же он стал немного счастливее. И я выдыхаю.       Мы сидим в тишине и смотрим в окно, каждый думает о своём. Мне становится легче, потому что звёзды за окном — почти то же самое, что тени тритонов, когда мы оба живы и нам есть о чём помолчать. Тянусь за портсигаром — конечно, покурить не получится, но, может, если мы прикоснёмся к серебру, то все демоны исчезнут, и мы больше никогда не вернёмся к этому разговору.       — Блейз, — позвал Драко.       — М?       — Ты молодец, что пришёл.       Я ловлю себя на мысли, как он мне дорог. Хочу сказать, но между нами повисает:       — Будешь должен, Малфой, — говорю. — Ты же знаешь.       И мы улыбаемся друг другу.

***

Гермиона:       Когда Гарри рассказал о том, что случилось, ситуация поставила меня в тупик.       Во-первых, этот чёртов учебник, как я и говорила, не может привести ни к чему хорошему. Гарри не хочет его отдавать, а стоило бы ещё тогда, когда из-за него пострадал Рон. Не то чтобы Рон так уж сильно страдал, оказавшись под потолком, но это могло ему навредить. Гарри не может тестировать заклинания оттуда на других волшебниках. Это неправильно.       Во-вторых, Малфой пострадал абсолютно справедливо — направлять на кого-то Круцио? Серьёзно? А если бы он попал в Гарри, это же ужасно. Тем более он кричал, что не станет нападать на моих друзей. И это было ложью? Малфой хоть когда-то не лгал мне?       Меня уже заранее терзает совесть от того, что я собиралась сделать, но деяние это было необходимо. Я злилась на Малфоя. Я ненавидела его за то, что он причинил зло моим друзьям. Но где-то глубоко внутри мне хотелось верить, что он был искренен со мной. Червяк в моей черепной коробке нашёптывал, что зло не может быть настолько открыто с одним и настолько беспринципно с другим.       Я снова нуждалась в ответах, поэтому решилась на абсолютно безрассудное действо. Я выманила у Гарри карту и мантию, пообещав после помочь с эссе. Сказала, что забыла важный конспект в библиотеке и, если он пропадёт, завтра я получу плохую отметку. Гарри сразу отдал всё необходимое — видимо, не хотел слышать моих причитаний относительно успеваемости.       Дождавшись, когда замок уснёт, под покровом ночи я шла в больничное крыло. Филч с его кошкой патрулировали другую часть замка, и путь был полностью свободен, но я всё равно двигалась быстро. Мне не терпелось узнать всё, что меня интересовало, до того, как я могла бы передумать.       Я зашла в больничное крыло. Тут было очень тихо, оно казалось абсолютно пустым. Аккуратно ступая по полу, я двинулась на поиски койки, на которой спал Малфой, и когда я его обнаружила — не поверила, что он может быть таким.       Он был бледным и тихим, его тело казалось сломанным. Я видела Драко Малфоя в ярости, в презрении, в высокомерной усмешке. Видела его в танце, в библиотеке, в те минуты, когда он забывал притворяться. Но я никогда не видела его мёртвым.       Конечно, он был жив, иначе зачем ему быть здесь. Но лежал он так, как лежат мертвецы: руки поверх одеяла — длинные, тонкие пальцы, глаза закрыты, ресницы — светлые, почти прозрачные. Бинты — на груди, на плече, на боку. От его ключицы к шее тянулись узкие бледные шрамы проклятия, они заканчивались у ярёмной вены, и, будь раны чуть глубже, Гарри мог бы убить его.       Вид этих белых полос вызывал ужас — мой друг мог бы стать убийцей. Мне было не по себе. Но я знала, что Гарри не был плохим человеком, он был человеком, попавшим под плохое влияние. Чёртов учебник.       Мои дальнейшие действия так же нуждались в оправдании. Я решила так: если Малфой действительно затеял что-то ужасное, то, когда я узнаю, я найду способ предотвратить это. Ну а то, что я собираюсь просмотреть и другие воспоминания, — так это только для того, чтобы убедиться, что его помыслы действительно могут навредить.       Я стояла у кровати Малфоя и боялась дышать.       Мадам Помфри ушла час назад, я отследила это по карте. Свечи догорали, бросая дрожащие тени на стены. В углу как будто всхлипывала Миртл — из трубы, или из канализации, или из ниоткуда. Обычно я не замечала её жалоб. Но сегодня каждый звук был как нож.       Я подошла и присела на стул возле койки. Всё делала медленно, избегала скрипов. Его дыхание было прерывистым, как у человека, которому снился кошмар. На секунду я замерла. Так ли это необходимо? Ведь это отвратительно — вторгаться в чужие мысли. С другой стороны, если Гарри что-то угрожает, я должна помешать.       Я не могу потерять друга.       Медлить и сомневаться было нельзя.       — Легилименс, — прошептала я, направив на него палочку.       Первым делом я очутилась в его сне.       Волдеморт направляет палочку на женщину, красный луч ударяется в её грудь. Взрыв. В полном шоке я наблюдаю за тем, как дрожат руки Малфоя, как Волдеморт угрожает ему. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это угроза. Мне не хочется смотреть, что будет дальше. Но закрыть глаза я не могу — тело сводит судорогой, я просто не могу пошевелиться. Я вижу, как Малфой убивает парнишку нашего возраста и его отца. Кровь в моих жилах холодеет. Это могли быть мои родители или родители моих друзей. Меня тошнит, я пячусь к стене и оседаю на пол. Находиться здесь невозможно, хочется, чтобы это закончилось. Тот, кого нельзя называть, уходит, и Малфоя тошнит — он вручную собирает останки и хоронит их на заднем дворе. Всё это время его глаз дёргается, а руки почти не слушаются его.       Душа рвётся на части, я понимаю, почему он так нервно дышал. Смотреть на это невыносимо. В глазах стоят слёзы. Земля в воспоминании начинает ходить ходуном. Всё исчезает, и я падаю в пустоту, закрываю глаза, чтобы было не так страшно.       Пока лечу, думаю, что, если бы не угроза Гарри, я бы уже вынырнула из его сна и плакала над ним. Когда всё это случилось? Почему он не сказал?       Щёки опаляет жаром, когда понимаю, что узнать это так было нечестно. Я решаюсь уйти. Я не должна была на это смотреть.       Оказавшись в больничном крыле, я вижу, как Малфой задыхается во сне. Нужно кого-то позвать, но как я объясню то, что нахожусь здесь?       Приходится быстро взять себя в руки, найти по карте ближайшего учителя. Я успокаиваюсь и замечаю, что Малфою лучше. Он больше не задыхается — беру его руку, чтобы проверить пульс. Он ровный, всё в порядке. Отпустить его руку я не решаюсь. Кожа холодная, но бархатная, мне приятно касаться его. Во сне он выглядит таким невинным, таким правильным.       Я наблюдаю за ним, слежу, не станет ли хуже. Всё это время мне жаль, что я вторглась в его сознание, но меня всё ещё терзают вопросы. Что он будет делать дальше? Собирается ли он убить кого-то ещё?       А потом думаю, что тот, кого нельзя называть, в доме Малфоя. И это уже полезные данные, я уже пришла сюда не зря. Это полезно Ордену, а значит, мой поступок правильный.       Я решаюсь снова нырнуть в сознание Малфоя. Оказываюсь в пустоте. Ни света, ни звука, ни запаха. Видимо, сновидение закончилось, и он провалился в иную фазу сна.       Я иду по пустому пространству — пола здесь нет, и каждый мой шаг пружинит, словно я прыгаю на диване. Когда я падаю, приземление мягкое, обволакивающее. «Мысли Драко Малфоя — вот где нам всегда рады», — смеюсь про себя.       Пройдя немного вперёд, я замечаю вересковое поле и колодец из серого камня.       Здесь его воспоминания.       Я спускаюсь вниз, не прыгаю. Это аккуратное погружение, слой за слоем. У поверхности воды я с удивлением обнаруживаю, что попадаю в небольшой кабинет.       Забавно, как удобно организованы его мысли. Я не шучу — тут как в картотеке. Вот вам папочки со всеми уроками и текущими домашними заданиями. Вот полочка детских воспоминаний. Тут небольшой ящик всех стратегий игры в квиддич, которые он успел изучить. Осмотревшись, я нахожу то, что нужно.       Просматриваю: окончание пятого курса, Люциуса забирают в Азкабан. Волдеморт поселяется в Мэноре. Малфой принимает метку. Смотреть на это воспоминание жутко. Всё вокруг серое и какое-то изжившее, красные — только глаза монстра. Края этого воспоминания почернели, картинка выглядит словно виньетка. И странный запах прогорклого жира, от которого тошнит.       Я замечаю, что большая часть предметов в комнате в пыли. Толстый слой на полу, чуть менее заметный на камине. Пыль на полках и витражах, шкаф и постель выглядят грязными. Похоже, это спальня Малфоя.       Я присаживаюсь на кровать — единственное место, где можно дышать. Здесь пахнет сандалом.       Я осматриваю комнату: Малфой корчится на полу. Волдеморт успокаивает, говорит, что, когда метка приживётся, перестанет вызывать негативные последствия.       На глаза бросается одна книга — серый корешок, но она чистая, всего одна книга без пыли, она выделяется, но не сильно. Я протягиваю руку — интересно, что это за книга. Дотронувшись, проваливаюсь в следующее воспоминание.       Малфой плачет, расчёсывает руку в том месте, где метка, как будто пытается соскрести кожу с предплечья. Он кричит в подушку. Моё сердце разрывается, я вспоминаю то время, когда считала его другом. Мне хочется коснуться его, успокоить. Но я не решаюсь. «Мы ведь только что разобрались, что Малфой нам не друг. Он угрожает Гарри. Мы должны выведать его план. Мы за этим здесь».       Я думаю о том, что, может, он не хотел принимать метку? Зачем тогда принял? Может, она просто приносит мучения и его чувства ни при чём? Тогда почему это воспоминание изолировано?       Делаю мысленную заметку о странности его поведения — проверю позже, пока пора двигаться дальше.       Спустя некоторые блуждания в этих чертогах нахожу то, что искала, — то, что делает Малфой в Выручай-комнате. Он чинит шкаф. Делаю ещё одну заметку: нужно проверить, был ли шкаф в «Горбине и Бэрксе» — и да, я обнаруживаю, что он там был. Как он доставил шкаф в школу? Это же невозможно.       Возле шкафа в агонии кричит призрак Нарциссы Малфой, а он плачет, стоя перед ней на коленях. Я смотрю на это долго. Кажется, что это длится вечно. Когда я отвожу взгляд, то замечаю, что возле шкафа, в воспоминаниях Малфоя, висит портрет Дамблдора — он неуместен здесь, слишком яркий, слишком светлый для этих чёрных стен. Книга в прошлом воспоминании тоже казалась неуместной. Я дотрагиваюсь до портрета, чтобы проверить гипотезу, и оказываюсь за столом.       Волдеморт даёт Малфою задание — убить Дамблдора. Стул, на котором я сижу, колючий, древесина впивается в кожу, образуя занозы, и воздух в гостиной пахнет гнилыми фруктами — так сильно, будто поблизости свалка. Я покидаю воспоминание, мне неприятно там находиться.       Нахожу что-то, что пахнет приятно, и иду навстречу свежескошенной траве. Может быть, там Рон? Вдруг там информация о том, как он пострадал?       Оказываюсь на свежем воздухе и делаю мысленную заметку о планах Лорда. Довольно глупо, на мой взгляд, давать такое задание Малфою. Он ведь просто мальчишка, а Дамблдор — великий волшебник. Тот, кого нельзя называть, просто издевается над парнем? Наказывает за самовлюблённость?       Я нахожусь на квиддичном поле — трава под моими ногами неправильно зелёная, слегка флуоресцентная. Я касаюсь её и оказываюсь в библиотеке, вижу, как Малфой наблюдает за мной. Он собирается с мыслями, прежде чем подойти. Его взгляд решительный, но движения скованны, они выдают неловкость. Я знаю, что будет дальше.       Облокачиваюсь на книжную полку и проваливаюсь в тот день, когда он упал в библиотеке и я подобрала его перо.       Всё ощущается иначе. Странно — это ведь общее воспоминание. Сначала, когда он падает, тут очень душно, так душно, что у меня начинает болеть голова, а когда я, из воспоминания, подхожу к нему — всё меняется. Воздух становится чистым, как на горной вершине, пахнет моим шампунем, да так сильно, как если бы я взяла бутылёк и поднесла его к самому носу. Краски яркие, и вокруг так тепло и уютно, будто библиотека меня обнимает. Будто я под пушистым пледом, и Живоглот тычется в меня мордочкой, чтобы лизнуть, а затем подходит мама и приносит чай, чтобы я рассказала ей про учёбу. Она обнимает меня, и я чувствую себя дома. Вот так тут становится хорошо и уютно.       Хочется задержаться, но я здесь не для этих воспоминаний. Это странное тепло при виде меня. Разве это правильно? Я не хочу быть светом для Малфоя, я не хочу чувствовать это... я просто хочу, чтобы Гарри был в безопасности. Разве нет?       Последнее, что было мне интересно, — это последнее воспоминание. Там, где Малфой напал на Гарри. Я выныриваю из колодца — воспоминание недавнее, оно должно быть на поверхности. Я не знаю точно, но мне кажется, что вряд ли Малфой стал бы сортировать происходящее, находясь на грани жизни и смерти.       Откуда-то веет кровью и плесенью, гнилостный запах совсем близко, и я иду в его направлении. Проваливаюсь в пустоту и после непродолжительного падения оказываюсь у входа в туалет Миртл. Я на месте.       Вхожу и наблюдаю за дуэлью — мне ничего не угрожает, и я чётко слежу за взглядом Малфоя, за его действиями. Странно то, что он не нападает в полной мере. Скорее провоцирует. Я вижу, как Круцио летит в Гарри, стараюсь заглушить эмоции и наблюдаю за тем, куда направлен взгляд Малфоя. Прилагать усилия для того, чтобы рассмотреть всё детально, приходится совсем чуть-чуть. Из-за угрозы другу я и так ощущаю этот момент растянутым в вечности.       Я вижу взгляд Малфоя, направленный в стену, а не на Гарри, но рассмотреть это сложно — в моменте так и вообще невозможно было бы. Он целился в стену? Это правда или я просто хотела бы его оправдать?       Он не может быть менее виновным в том, что мои друзья пострадали, просто потому что один раз не вёл себя ужасно в полной мере. Малфой провоцирует Гарри — это неправильно.       Проклятие Гарри врезается в Малфоя, и я вижу его улыбку — впервые за все воспоминания. Это его улыбка, весь рот в крови. Дыхание булькает, и это напоминает безумный красный смех. Я смотрю на его глаза, направленные в потолок, вижу там космос.       Я отхожу к стене и врезаюсь в холодный шершавый камень, он царапает кожу. Меня бьёт озноб — по ощущениям в туалете все минус тридцать. Мне ещё никогда не было так холодно. Я осматриваюсь и в углу замечаю призрак матери Малфоя — Нарцисса бьётся в агонии от Круцио. Призрак Блейза Забини смотрит сквозь Драко и молчит, его взгляд — полное безразличие.       А ещё там мой призрак. Он говорит, что ненавидит его. Просит больше никогда ко мне не подходить. Я смотрю на это в ужасе, в полном непонимании.       Его тронули мои слёзы? То есть ему действительно жаль меня расстраивать? Да что здесь вообще происходит?       Всё-таки мысли Малфоя — это очень странное место. Я ухожу из его воспоминаний, пока не сошла с ума вслед за ним.       Малфой всё ещё спит. Я смотрю на его шрамы и думаю о шрамах Гарри и Рона. Шрамы всегда оставляло зло, но Гарри никогда не был злом. Тогда почему этот человек сломан его рукой?       Я долго слежу за его дыханием — теперь таким ровным. Замечаю, что один из его бинтов кровит, подношу палочку для простого Эпискей, и, когда моя рука оказывается над ним, он улыбается во сне. Словно снова оказался в том уюте библиотеки.       Меня бросает в дрожь, страшно, что он заметит меня. Пора уходить. Я бросаю последний взгляд на его безмятежную улыбку.       Остаюсь ли я хорошим человеком, просмотрев всё это? Остаётся ли Малфой ужасным засранцем, убивая маглов после угрозы в сторону его матери?       Я иду обратно в гостиную полностью опустошённой. Мне сложно понять его, сложно не сопереживать, но сложно всё ещё не ненавидеть.

***

Драко:       — Малфой и Грейнджер.       У нас общее практическое с гриффиндорцами. Меня выписали два дня назад, тело всё ещё болит, и я не готов к дуэли. Тем более с Грейнджер. Она просто убьёт меня за Поттера. Она уже сказала, что ненавидит меня. А ещё она умна, избегает ошибок и победит. Хотелось бы только, чтобы не покалечила ещё больше.       — Профессор, можно пропустить сегодняшнюю дуэль? Я неважно себя чувствую. — Я стою близко к Снейпу и говорю это тихо, чтобы как можно меньше людей услышали.       — Малфой, вам следует тренироваться, — просто отвечает Снейп. Затем громче: — Скрестите палочки.       Я встаю напротив Грейнджер, нас окружают ученики. Я замечаю, что Поттер и Уизли прячут глаза при виде меня — они стоят за её спиной. Она же смотрит прямо на меня, не мигая. Я вижу, что её взгляд направлен прямо на мою шею. Что же, руну для Протего нужно будет вырисовывать выше. Похоже, целиться она будет именно по ней.       Мне хочется быть собранным, но сегодня её волосы заплетены в косу, солнечный свет отражается от её скул, и некоторые из её веснушек светятся. Может, это просто оптическая иллюзия, но я правда это вижу. За минуту перед боем я расслабляюсь, смотрю на неё — лицо я держу непроницаемым, но мой взгляд блуждает по ней, думаю о моменте за секунду до катастрофы, когда поцеловал уголок её губ, а она не отстранилась. Я еле сдерживаю улыбку. Она так красива. Она же смотрит на меня как-то опустошённо, я замечаю, что её руки дрожат. Она в ярости?       Снейп даёт команду к началу, и она использует Экспеллиармус, я выстраиваю щит. Профессор смотрит с укоризной — он хочет, чтобы я показал себя.       Мы метаем друг в друга всякую чепуху вроде Риктусемпра, Ваддивази, Таранталлегра. Снейп выглядит разочарованным, мне почти весело. По крайней мере, она не желает моей смерти.       Постепенно мы сближаемся — она двигается медленно и грациозно, как дикая кошка, её плавные движения и изгибы тела заставляют меня трепетать. Эта дуэль похожа на танец, и, пусть она выглядит серьёзной, я наслаждаюсь процессом. Она снова близко, её взгляд обращён на меня. Я уворачиваюсь от её очередной атаки, но она быстро атакует второй раз — за секунду до удара я вижу, что палочка в её пальцах дрожит.       А потом падаю на пол, заливаюсь хохотом. Она подходит ближе, нависает надо мной, и я вижу, как шевелятся её губы. Хохот всё заглушает, но я читаю по губам: «Я знаю, что ты делаешь». А потом она снимает заклинание — и в наступившей тишине добавляет уже вслух, но тихо, почти шёпотом:       — Шкаф. — Она говорит не открывая рта. Так тихо, что услышать это почти невозможно. Но я слишком близко, я слышу.       Потом она смотрит на мою шею и уходит к Уизли и Поттеру.       А моё сердце падает.       Её слова раздаются эхом в моей черепной коробке. Мама снова в опасности. Я ухожу в угол класса и облокачиваюсь на стену. Вальяжной походкой ко мне направляется Блейз.       — Знаешь, тебе пора поставить выскочку на место. Выглядит так, как будто она уже крепко держит тебя за мошонку. Это могут заметить. — Блейз улыбается, но говорит тихо. В его глазах я вижу беспокойство.       — В одном ты прав, Блейз. — Смотрю в пол и добавляю совсем тихо: — Моя мошонка действительно в её руках.       Блейз выглядит тревожно. Он тревожится, когда помогает мне покинуть зал, когда ведёт сквозь гостиную в спальню, когда мы садимся на мою кровать вместо того, чтобы отправиться на обед.       — Что ты имел в виду, Драко?       — Она знает про шкаф.       — Вот это ты еблан. — Блейз опрокидывается на кровать, закрывая лицо руками. Последний слог он растягивает в бесконечность.       Он долго молчит, потом поворачивается ко мне и говорит:       — Знаешь, один чел на каникулах рассказывал мне про магловскую теологию. Надеюсь, что после нашей с тобой смерти — из-за того, какой ты придурок, — мы отправимся в этот чудесный божий дом и будем там жить. В мире без страданий.       — Угу, а вокруг бескрайнее море, — с сарказмом отвечаю. — И два трупа плескаются в прибрежных водах, аки дети малые.       Он поворачивается ко мне уже совершенно серьёзным:       — Что делать будешь?       — Поговорю.       — А это поможет? — Он спрашивает серьёзно, без насмешки.       — Наверное. Раньше помогало.