Часть 15. Tell me would you kill to save a life?

Очевидно: Hurricane - Thirty Seconds to Mars

***

Гермиона:       Всё это время я не могла спать. Несколько дней смешались в один бесконечный студень, в котором я, признаться, застряла.       Сознание Драко Малфоя что-то сделало с моими глазами, и процесс казался необратимым. Я выходила во двор школы, гуляла у хижины Хагрида, посещала библиотеку, учебные кабинеты и ванную старост. Везде одно и то же. Солнечный свет проходит через роговицу, зрачок и хрусталик, преломляется и фокусируется на сетчатке. Сетчатка интерпретирует изображение и отправляет его в мозг. На каком-то из этих этапов происходит сбой, и изображение доходит до меня в сером цвете. Не просто серый фон — множество оттенков мира в одном сплошном серо-бордовом регистре.       Впервые я заметила это занимательное отклонение, наблюдая за часами в гостиной Гриффиндор. Сияющие латунные часы стоят над камином — когда долго учишься в Хогвардсе, ты даже перестаёшь их замечать, но они всегда там. Я не склонна к созерцанию, но по возвращении из больничного крыла я не знала, куда себя деть, поэтому сидела и смотрела на этот чёртов маятник. При каждом движении секундной стрелки он раскачивается. Удар о левую границу, секунда, удар о правую границу, секунда. Так бесконечно. Уже как минимум шесть лет. Лево, право, лево, право. Доходит до крайности и летит в противоположную сторону. Наблюдаешь, пока не уснёшь.       Я смотрела на этот маятник, и мысли о произошедшем разрывали меня.       Я должна была рассказать Гарри, Рону, директору о том, что происходит. Об опасности. Поговорить с Дамблдором, чтобы убрать Малфоя из школы и из его дома. Если это возможно.       Но я не знала, как рассказать, более того — не знала, поможет ли мой рассказ предотвратить один из ужасных исходов будущего.       Я говорила себе, если на чистоту, что Драко Малфой — Пожиратель смерти и убийца. Может быть, он не хотел совершать то убийство, ну то есть его вырвало, это должно было что-то значить. Но даже при отсутствии мотива действие совершено. Тот парень потерял родителей, а родители потеряли сына.       Другие близкие и друзья этой семьи сейчас могут мучиться в поисках любимых. Но они их не найдут. Никогда не найдут. Малфой-мэнор скрыт от маглов. А даже если бы они были способны найти останки, они не могут их забрать или проститься. Потому что простой человек не в силах противостоять тому злу, которое из себя представляет Волдеморт.       А что насчёт убийства директора? Что будет с детьми, если он не сможет защитить Хогвардс?       Третий же аспект страшил меня больше всего. Могу ли я принять последствия того, что будет с Малфоем после того, как я открою правду Ордену? Он подвергался пыткам, наблюдал за пытками матери — иначе не было бы в его воспоминаниях Нарциссы в агонии. И если существует угроза его жизни, то правильно ли быть спусковым крючком оружия, которое приведёт к его смерти?       Этот человек ценит меня. Да, это неправильно, несвоевременно и не нужно, но это так. Могу ли я убить того, кто так ко мне относится? Всего одно моё слово — и его смертный приговор будет приведён в исполнение.       Я смотрела на маятник и представляла, как качаются две чаши весов. На одной — жизнь директора, которую, возможно, можно сохранить каким-то другим способом. На второй — жизнь Малфоя, которая прервётся по одному моему слову.       Я склонялась к тому, чтобы раскрыть замысел Волдеморта Ордену. Но подписать смертный приговор была не готова.       Так я и зависла над этой бездной, страшась заглянуть туда, рассчитать, сколько ещё мне предстоит падать.       Эти мысли терзали меня денно и нощно. Именно поэтому я не могла спать. Из-за недосыпа мои руки дрожали. Они дрожали постоянно. В таком состоянии я посещала занятия и занималась прочей школьной рутиной. В таком состоянии я отправилась на занятие по ЗОТИ, спаренное со Слизерином.       Я молча стояла в кругу своих друзей и сжимала кончики пальцев. Говорить с ними я не могла, да что уж там — я была не способна заглянуть им в глаза. Профессор Снейп выбирал пару для отработки какого-то заклинания, я не слышала какого — была слишком погружена в свои мысли.       — Малфой и Грейнджер.       Ну конечно. Спасибо, профессор. Поставьте меня в пару с тем, кто перемалывает мои мысли в порошок, и давайте посмотрим, что будет.       Я вышла в центр зала и впервые с начала урока подняла глаза. Рубашка Малфоя едва ли прикрывала белые нити шрамов на его шее. Я видела, как под этой испещрённой кожей ходит кадык, когда Малфой что-то тихо говорил Снейпу. Не сводила с неё глаз, когда он, сжимая палочку, двигался в мою сторону. Откровенно говоря, я на них пялилась.       Когда началась дуэль, он двигался странно, заваливался на правый бок. Я поддавалась, чтобы не сломать то, что от него осталось. Было стыдно добивать того, кто и так выглядел полуживым. Один раз, уворачиваясь от его атаки, я поцарапала руку о каменный пол. Никто этого не заметил, но кожу адски саднило.       Даже такая неспешная схватка способна утомить, если вы толком не спали несколько суток. Я выдыхалась, и к горлу подступил горьковатый вкус желчи.       Сейчас я двигалась на автомате — мысли были заняты тем, что я могу сделать. Я не нападала всерьёз, зеркалила его заклинания. Всё равно я не слышала, что именно мы должны отработать. Быстрый взгляд на Снейпа показал, что он наблюдал за дуэлью, высокомерно задрав подбородок. Пора было заканчивать.       А в моей голове вертелась мысль, что Малфой — единственный, с кем я могла поговорить. Может, есть шанс не убить его и спасти директора? Для того чтобы найти верное решение, мне нужно было больше вводных. Только Малфой обладал полной картиной и детальным планом, и мне нужны были эти сведения. Мне потребовалось время, чтобы осознать эту мысль, оспорить её, а затем принять. Именно тогда я и повалила его на пол и в нескольких сантиметрах над ним проговорила, что всё знаю.       Я проговорила это, наклонившись к нему, и на последнем слове уловила тот же запах сандала, что услышала на его кровати. Пока он спрашивал меня о том, что именно я знаю, я вспоминала, как он сдирает кожу со своего предплечья. Я не могла сказать, что знаю всё. Да и знала ли я всё?       Ответила про шкаф. Мне показалось, что эта информация вынудит его сделать следующий шаг. Поговорить со мной. Снять с моих плеч часть груза этого знания. Я забрала у Малфоя то, что мне не принадлежало, и мне хотелось вернуть всё это ему обратно. Когда Снейп объявлял результаты дуэли, я думала о том, какие сведения я могу у него узнать. Составляла список вопросов.       Малфой может быть каким угодно в моих глазах, но смерти я ему не желаю. То, что он носит в себе, и без того похоже на ад.       Такая вот сделка с дьяволом, если хотите. Только на кону — мои моральные ориентиры и его жизнь.

***

Блейз:       Джеймс был моим сводным братом от третьего брака моей матери. Вопреки всему, второй отчим оказался не так ужасен, как остальные. Возможно, поэтому он умер слишком быстро. Джеймс остался жить с нами.       Он был на полтора года старше, его необузданная энергия быстро влюбляла людей в искромётный юмор и невероятное жизнелюбие. Ко мне он относился сначала как старший и мудрый товарищ, а спустя время — как самый настоящий старший брат. Возможно, мы не могли исполнить все шалости, которые замышляли, но наши детские спальни с узким коридором между дверьми Джеймс превратил в какой-то невероятный сказочный мир, в котором мы были настоящими супер-волшебниками. Он изобретал удивительные истории, в которые я проваливался с головой, строил крепости из подушек. Мы бесконечно играли и резвились.       Я полюбил его, он стал моим единственным близким другом. В то лето дедушка пригласил нас вместе с Джеймсом погостить в Италии. Я был счастлив.       Целое лето вместе с лучшим другом, на берегу моря, в доме, где взрослые заботятся о тебе.       Это должно было стать лучшим временем в моей жизни.       Мне было восемь. Тем летом мать не отправила нас к дедушке. Летом мы с Джеймсом отправились в Каса дель Гуфо.

***

      Сегодня мы отправились в Хогсмид. Драко исчез недавно — я предложил пойти с ним, но он отказался, что меня напрягает, если честно. Вдруг этот идиот снова отравит кого-нибудь из друзей Грейнджер, а она психанёт и расскажет Дамблдору о его задании. И всё. Крышка и ему, и мне. Он, может, и умеет скрывать свои мысли, но я-то нет. И когда возникнут вопросы о том, откуда Грейнджер знает, могут узнать у меня. Я-то понятия не имею, но что-то мне подсказывает, что этот идиот мог сам всё ей рассказать.       Сначала я сидел со слизеринцами, но они начали разбредаться. Играть сегодня роль альфа-самца совсем не хотелось, поэтому девчонки разобрали кого попроще. Влекомые гормонами студенты разбрелись по подворотням, чтобы вдоволь пообжиматься.       В «Трёх мётлах» пахло хмелем и имбирём, развеселившиеся волшебники сновали туда-сюда от бара к столикам, левитируя перед собой десятки кружек для друзей и новых знакомых. Это называется раунд. Когда пьёшь не один, угощаешь всех за столиком. Потом кто-нибудь угостит тебя. Старая традиция общества, в котором ты никогда не один. Сделаешь что-то для общества — и оно уже тебя не бросит.       Слышались разговоры о погоде и учёбе. Никто не говорил о серьёзных вещах, люди наслаждались свободой, тучи сгущались, и они искали последние солнечные лучи, которыми могли насладиться.       Я сидел в стороне, пил сливочное пиво, в которое втайне подмешивал кое-что согревающее. Настроение было не к чёрту.       За столом золотого трио собралась вся их дружная команда. ОД, кажется так. Луна была там. Вид её был отстранённым, несмотря на весёлый гомон всей компании. Но в этом не было ничего нового — она тоже казалась счастливой, просто как-то потусторонне. Видимо, настал её раунд, и она подошла к мадам Розмерте, чтобы сделать заказ, а потом направилась в мою сторону.       — Спасибо за камни.       Какие камни, Салазар?       — Не за что. — Говорю это и не свожу с неё глаз.       — Я приготовила оберег и для тебя. Примешь в благодарность? — Её руки роются в сумке, а после тянутся ко мне с детской поделкой. Там перья, камни, нитки и палки.       — Что это за перья?       Спрашиваю, потому что, знаете, волшебные твари, может, и волшебные, но блохи водятся те же, что у маглов, и кусаются так же. И чуму переносят.       — Думаю, что гиппогрифа, я нашла их в лесу. — Она всё ещё тянет ко мне поделку, но теперь присаживается на соседний стул.       — Ты ходишь в лес одна?       Не то чтобы меня пугали запреты, просто там небезопасно. Оборотни бродят и всё такое. Я бы не отправился в лес ради перьев. Но она улыбается, и я забраю её рукоделие, кладу перед собой. Благодарю. Спрашиваю, от чего он защищает.       — От кварков. Они поедают жизненные силы тех, кому грустно. Я не знаю, бродят ли они за тобой, но иногда я вижу, что тебе грустно.       Конечно, никаких кварков не существует, но моё сердце ускоряется от того, что она обращает внимание на моё настроение.       Луна напротив крутит в руках бутылку сливочного пива и рассказывает о кварках — с такой верой, будто они реальнее, чем эти дубовые столы, чем этот камин. От напитка слышится тонкий аромат корицы, аниса и сливочного мороженого. На её руках перчатки без пальцев и с вышитыми цветами. Когда она говорит, то улыбается, и я вижу ямочку на её подбородке, которая появляется, когда Луна обращается ко мне, и исчезает, когда упоминаются опасности, которые кварки несут в себе.       Я не хочу, чтобы она уходила, но поддержать диалог не могу. Просто киваю и иногда улыбаюсь.       — …А ещё они боятся громких звуков, — говорит она. — Поэтому папа всегда топает, когда входит в комнату. Чтобы они разбежались.       — Мудро, — говорю.       — Да, он мудрый. — Она улыбается, и её ямочка становится глубже. Я смотрю на её улыбку и чувствую, как толстый лёд внутри трескается. Всё в новых и новых трещинах.       — Блейз, — говорит. — У тебя воротник завернулся.       Она потянулась через стол. Её пальцы коснулись моей шеи.       Сначала там, где она дотронулась, стало тепло. Потом я резко почувствовал холод. Я вообще не люблю, когда меня трогают, но плечи или запястья ещё можно вытерпеть. Шея же… За прикосновением к шее всегда следовала боль.       Я замираю, не могу сделать вдох. По привычке думаю о том, что тело — это просто тело и моей душе необязательно быть внутри. Что я могу выйти, когда пожелаю. Слиться с воздухом, выйти за границы. Раствориться.       — Блейз? — её голос. — Ты слышишь меня?       Я слышу, но не могу ответить. Всё тело деревенеет. Как в детстве. Когда мать говорила: «Не двигайся. Не дыши. Скоро всё закончится». Я научился замирать. Замирать и ждать. Ждать, пока он уйдёт. Или она вернётся. Или я умру.       — Блейз! — её рука на моей. Тёплая. Я смотрю вниз. Перчатка. Смешная, вязаная, с оленями. Не его пальцы. Её.       Дыхание возвращается рывком, в нос врывается запах корицы с мороженым. Горло саднит, руки опускаются на стол. Дерево шершавое, волокна трутся о кожу. Звуки врываются в сознание беспорядочной какофонией, я выхватываю один и стараюсь сосредоточиться на нём. Люди говорят: «…цены на аконит опять подняли…», «…а я тебе говорю, Монтегю сам виноват…», «…эта академия готовит мясо на убой, всё человеческое там умирает…», «…да, в этом году быстро потеплело…»       Нет, не всё то.       Не тот звук.       — Что случилось? — Луна не убирает руку. Не боится. Не спрашивает «что с тобой» — спрашивает «что случилось». Будто я не сломанный. Будто со мной что-то случилось, и это можно исправить. Звук её голоса — то, что нужно.       Я делаю очередной глоток из своей кружки. Сливочный вкус встречается с кончиком языка, спускается по гортани и наконец растворяется, оставив после себя лишь терпкое послевкусие.       Я смотрю в её спокойные серые глаза. В них — небо без туч, без штормов. Такое, в котором можно лететь и не бояться упасть. Всё это время она просто сидит и смотрит на меня, не убегает, не привлекает внимания. Просто остаётся рядом.       — Ничего, — говорю. — Просто… не люблю, когда трогают шею.       Она кивает.       — Хорошо, — говорит. — Я запомню. — Её голос становится сосредоточенным. — Папа говорит, что трещины пропускают свет. И чем больше трещин, тем больше света можно впустить.       Хочется ответить, что старик не знает, что говорит, но мне так хочется ей верить. А потом я улыбаюсь. Может, слегка криво, но искренне.       — Пойдём, — говорю. — Купим тебе ещё сливочного пива.       — А тебе?       — И мне.       Мы встаём, и я собираю её подарок со стола, кладу в карман к дедушкиному портсигару.

***

Драко:       До похода в Хогсмид я получил письмо от матери.       "Мой дорогой Драко.       Я отправилась на задание, порученное Лордом: мне предстоит заключить договор с нашими возможными сторонниками. Это звучит просто, но меня не покидает ощущение надвигающейся опасности. Я пишу это письмо, потому что боюсь больше никогда не увидеть тебя или, быть может, не справиться и подвести тебя.       Но я сделала свой выбор. Много лет назад. И каждый день после — тоже. Я сделаю всё возможное, чтобы ты был в безопасности.       Я знаю, что, когда ты читаешь это письмо, ты злишься на меня. Возможно, даже ненавидишь за то, что я не сбежала. Но я виню себя лишь в том, что смотрела сквозь пальцы на то, как ты берёшь на себя ответственность за всю нашу семью. За то, что не защитила тебя от отца, от Лорда, от всего этого проклятого мира, в котором тебе предстояло так быстро повзрослеть.       Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь — ту, что прятала в сердце, когда гладила тебя по голове, ставила свечи против кошмаров. Я всегда любила тебя, мой мальчик. Мой свет. Единственное дорогое в моей жизни.       Я знаю, что не была идеальной матерью. Я была холодна и требовательна, иногда даже жестока — сама того не желая. Нас с тобой воспитали в мире, где чувства — это слабость. Меня учили прятать любовь, потому что любовь — это уязвимость. Во время войны любовь будут использовать против тебя. Всегда использовали.       Но я любила. Я любила тебя, когда ты родился — крошечный, серебристый, с тонкими чертами лица, совсем как у твоего отца. Я любила, когда ты учился летать. Когда пролил зелье на мой любимый ковёр. Когда плакал от обиды, потому что Люциус сказал, что ты недостаточно хорош. Ты был достаточно хорош. Ты всегда был для меня совершенством. Даже когда ошибался. Даже когда злился. Даже когда не оправдывал наших ожиданий.       Прости меня за то, что я не смогла защитить тебя. За то, что позволила Люциусу отдать тебя Лорду. За то, что не схватила тебя за руку и не убежала на край света, когда ещё могла. Я была трусихой. Я так боялась. Не за себя — за тебя. Если бы я ушла и нас обнаружили, тебя бы убили. Я знала это и поэтому осталась. Прости меня за это и, пожалуйста, когда станешь старше — пойми. Я выбирала меньшее зло. Каждый день. Каждый час.       Ты не обязан прощать меня. Ты не обязан понимать. Но я прошу — не вини себя, если это последнее, что я пишу тебе. Я делала свой выбор. Он не был идеальным, но он был моим.       Знаешь, о чём я жалею больше всего? Что не сказала тебе этого, когда могла смотреть в глаза. Что пряталась за словами «не позорь имя семьи» и «чистокровные не плачут». Я хотела, чтобы ты был сильным. И в этом желании забыла, что сильным можно быть и с любовью. Что любовь не делает слабее — она даёт силы. Меня не научили этому. Я училась сама, смотря на тебя. Ты был сильнее меня. Ты любил открыто, и я гордилась тобой — даже когда не могла показать.       Я не прощаюсь. Я говорю «до свидания». Потому что надеюсь, мы ещё увидимся и выпьем чай с твоим любимым персиковым пирогом. Даже если следующая наша встреча будет в посмертии, я буду тебя ждать.       Твоя мать, которая всегда любила тебя. Даже когда не говорила.       Нарцисса."       Я перечитал последний абзац трижды — про чай и персиковый пирог — и сложил пергамент пополам, не давая рукам дрожать. Привычная жизнь ускользала сквозь пальцы. Мама прощалась, а Грейнджер, похоже, знала что-то, что могло помешать мне исполнить задание. Я не знал, есть ли хотя бы маленький шанс, что мама останется в живых. Всё, что мне оставалось, — исполнить волю мамы. Я приготовлю зелье, и, если она выживет, мы обязательно сбежим.       До похода в деревню я сделал всего две вещи. Написал короткую записку Грейнджер с предложением поговорить. Я хотел передать её лично, но, если не получится, воспользуюсь помощью домовика. Ещё я подготовил список ингредиентов для зелья, которое буду варить для нас с мамой, — собирался купить всего побольше, чтобы, возможно, позвать с собой Блейза.       Перед каникулами он был не рад покидать замок. Может, он будет рад убежать с нами? Если откажется, то запас зелья всё равно не повредит.       Я разминулся с другом спустя час, оставил его в «Трёх мётлах», а когда заметил, что Грейнджер отправилась к бару за пивом, бесшумно вложил записку в её ладонь и отправился за ингредиентами.       Купив всё необходимое, я заметил маленькую подвеску в одной из витрин. Забавная вещица была из платины, но по форме напоминала человеческий зуб. Я подумал о Грейнджер и её родителях и купил. Не уверен, что она приняла бы мой подарок, но, если он останется у меня, эта вещица будет напоминать о ней. О том, что я потерял, когда раскрыл свою личность.       В своей памяти я выгравировал на этой безделице все тёплые слова, которые она обращала ко мне, даже не зная, кто скрывается за стенами. А потом утопил её на дне колодца, в чёрной вязкой тине, в которой увяз сам.       Дождавшись вечера, я отправился на Астрономическую башню. Я ждал и боялся предстоящего разговора.       Она пришла вовремя, села рядом и молча уставилась на небо. Сам я не знал, с чего начать, и решил дать первое слово ей. Она всё молчала — прошло, наверное, уже полчаса, во всяком случае, я досчитал до тысячи шестисот. Старался отвлечься. Сделать молчание чуть менее гнетущим.       — Если ты хотела позвать меня на свидание, могла бы выбрать менее пугающую формулировку приглашения. — Я смотрел на неё не улыбаясь. Хотелось сохранить лицо при летящей на меня гильотине.       — Малфой. Что ты собираешься делать с Дамблдором? Видимо, она знала про шкаф, но не всё, — а вот откуда она знает про задание? Мог ли Блейз проболтаться?       Я молчал несколько минут, пытаясь понять, что ещё она знает и есть ли почва у моих подозрений.       — Убить.       Её лицо оставалось спокойным. Ни единого придыхания, ни одного движения, чтобы отскочить подальше от меня. Она подняла глаза к звёздам и продолжила:       — Это мне известно. Но я не понимаю, что ты хочешь сделать.       — Наверное, Авада. Не знаю. — Я держался. Ей явно известно не всё, а это значило, что есть шанс.       — Хорошая мина при плохой игре, Малфой. Ты правда собираешься это сделать?       Этот вопрос ставил меня в тупик. А что, были другие варианты? Расскажи же мне, Грейнджер, как сохранить в живых всех?       — Да. Мы ведь уже говорили, у меня нет выбора.       — Выбор есть всегда! — Она резко развернулась и выкрикнула эту фразу мне в лицо.       — Правда, Грейнджер? Представь картину: Лорд стоит над твоей матерью с палочкой наперевес и просит тебя, ну, скажем, убить кого-то, кем ты не сильно дорожишь. — Я сжал в кулак подвеску в кармане. Холодный металл обжигал кожу. Мне не хотелось представлять её в этой ситуации, но меня бесило, что она не понимает, в какой я ситуации. — А вокруг стайка Пожирателей, которая убьёт тебя, если твоя палочка поднимется не в том направлении. Что же будешь делать, Грейнджер? Есть ли тут какой-то выбор?       Она опустила глаза и промолчала. Только стиснула губы так, что они превратились в белую нитку. В груди защемило стыдное чувство превосходства. Легко судить, когда ты никогда не окажешься на месте подсудимого.       — Неужели ты не думал о том, как избежать всего этого? Не думал над другими вариантами? Ты мог бы обратиться к Дамблдору. Он может помочь, он всегда помогает.       Её упорство начинало раздражать.       — Моя мать в заложниках у змееголового ублюдка. Сбежать так просто? А что делать со стаей оборотней, которые тут же отправятся по нашему следу? — Конечно, у меня уже был ответ на этот вопрос, не было только одного ключевого ингредиента. И как достать его, я не представлял. Домовики, которые подчинялись мне, давно были мертвы. — Если я сбегу, он убьёт её. Не меня — её. Я-то как раз сдохну в любом случае.       Гермиона выглядела растерянной. Вместо ответа она покрепче схватилась за ограду. Она держалась так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Сильный ветер развевал волосы, и из-за него в её глазах блестели слёзы. Я точно знал, что это из-за ветра. Моё сердце билось ровно.       — Почему ты не рассказал мне раньше? — хмуро спросила Гермиона.       — Не хотел, чтобы ты считала меня монстром. — Помедлив, ответил я. Затем чуть тише добавил: — Ты была такой отзывчивой, я не хотел терять то, что было между нами.       Она смотрела в мои глаза. Могу поклясться, что взгляд был рентгеном или детектором лжи. Он опускался в душу и рвал меня на части, искал подвох.       Я представил, как рассказываю ей всё, как её гуманизм не выдерживает, и Грейнджер впадает в истерику, а наша связь стоит мне жизни. У меня темнеет в глазах, я теряю равновесие и лечу вниз с башни. Невольно я ухмыльнулся этой мысли.       — Почему ты улыбаешься? — Теперь она смотрела на меня удивлённо.       Я облокотился на перила и посмотрел на звёзды. Воздух сегодня был свежим. Не хотелось его лишиться.       — Если бы я умер, вы бы выиграли немного времени. Убийство поручили бы другому, а вы успели бы разработать план. Вот о чём я думаю. — Теперь я смотрел на неё. Сердце слегка кольнуло. — Убей меня, и ты спасёшь всех.       Я улыбнулся. Не было похоже, что её обрадовал мой фатализм. Мне так хотелось посмотреть, о чём она думает. Могла бы она сделать всё необходимое, чтобы спасти школу? И если нет, то почему?       Но я не собирался лезть в её голову — я знал, что для неё важно сохранять границы, и не собирался их нарушать. Она долго молчала, принимая про себя какое-то решение. Хмурилась, закрывала глаза, ходила из угла в угол. Затем, словно преодолев какую-то необъяснимую преграду, она подошла ко мне. Неожиданно она коснулась моей руки.       — Знаешь, мы могли бы придумать решение вместе. Помочь тебе и спасти школу. Вместе мы бы справились.       Я слышал фальшь в её голосе, когда она выделяла особенно значимые для меня слова, но я не мог не поверить ей. Это же Грейнджер. Может, сейчас она меня и ненавидит, но она же желает добра людям.       — У тебя есть идеи? — Я спросил это тихо. Я знал, что она умна, но не настолько гениальна, чтобы видеть выход, которого не видел я.       — Да, но нужно ещё подумать. — Сказала она задумчиво, потом чуть громче добавила: — Пообещаешь, что будешь работать в команде со мной?       Я заглянул в её глаза. Врать бессмысленно. Это был шанс на то, что она снова начнёт говорить со мной, и это уже было достаточной причиной, чтобы я согласился. Но прежде:       — А ты пообещаешь, что не сдашь меня, пока мы не придумаем план? — Я дождался её согласия и ответил: — Для тебя я сделаю всё, что угодно, Грейнджер.       Металл холодил мои ладони, было неприятно, но чувство опоры было единственным, что не давало сорваться к ней и прильнуть к её губам. Мне так хотелось, чтобы она была ближе, — неужели я всё ещё сделал недостаточно для этого? Но она сминала подол мантии и смотрела под ноги. Затем она подошла к перилам и встала рядом, обратив свой взгляд к звёздам.       — Всё, что угодно? — задумчиво спросила она.       Ветер развевал её кудри, и они касались моей шеи и щёк. Мир утопал в её медовом запахе, и я сходил с ума. Не сводя глаз с веснушек на её щеках, я ответил:       — Абсолютно всё.       Она смотрела на мою шею, и на её коже лежала плотная тень весенней ночи, а я думал о том, что она не попросит предать мать. Она бы не смогла о таком просить. Что до меня... Мама и Грейнджер в приоритете.

***

Блейз:       Весь день я думал о разговоре с Лавгуд. Это было сложно и просто одновременно. Мне хотелось снова заговорить с ней, и одновременно я страшился этого. Боялся, что мать увидит и я пострадаю. Что страшнее — Луна тоже пострадает. Это была запретная мысль, но я боялся.       — Мы поговорили. — Малфой вернул меня к реальности.       — Она рассказала кому-нибудь?       — Судя по всему, нет, — Драко пожал плечами. — Предложила вместе придумать какой-нибудь выход.       Малфой выглядел слишком счастливым — хотелось спустить его с небес на землю.       — Ты думаешь, она тебя типа простила? За покушение на её любимый дуэт придурков? Ты хотя бы обсудил, на каких условиях вы будете этот выход искать? — Я задавал вопросы быстро, в голове роилось ещё столько же, но последний был самым важным. Нужно было, чтобы он ответил на него.       — Мы обсудили достаточно. — Драко растянулся на диване, закинув руки за голову. — Переживать не о чем, Блейз. Это ведь гриффиндорка.       Надеюсь, он действительно обсудил всё. Некоторое время мы молчали. Он смотрел в потолок, а я — в камин. Огонь облизывал поленья, его прикосновения казались мягкими, но были разрушительны для дерева.       — Ты мог бы посоветовать мне пособие по окклюменции? — спросил я, сделав голос таким, будто эту безделицу я собираюсь почитать на досуге. Драко вскочил.       — Да, я напишу список. Но ты можешь попросить Снейпа позаниматься с тобой. Мне ты уже отказал, если нужно — думаю, он поможет.       Я опустил глаза и ковырял ногти. Драко такой советчик.       — Начну с книг, пожалуй.       Малфой подсел ближе ко мне. Сначала он смотрел на меня в упор, а потом опустил глаза и шёпотом спросил:       — Это как-то связано с твоими ногами?       Говорить об этом не хотелось, но постоянно бегать от этой темы у меня не получилось бы. Я сжал челюсти и отстранился, подбирая слова.       — Отчасти.       — Знаешь, я собираюсь кое-что сделать. Может, это будет полезнее для тебя, чем сокрытие мыслей. — Драко хитро улыбался.       — Что может быть полезнее сокрытия мыслей?       Он положил руку мне на плечо и откинулся на спинку дивана. Ненароком сморщившись, я откинулся за ним. С Драко было проще. Да и вообще, он был слишком тактильным, постоянно трогал меня, поэтому я почти привык к его прикосновениям.       — Сокрытие носителя мыслей. — Его улыбка становилась шире.       — Ты такой загадочный сегодня, Малфой.       Его улыбка становилась пугающей, а потом он рассмеялся:       — Я снова смогу говорить с ней каждый день, представляешь?       Ребячество.