Сердце, которое ждёт (Каз/Инеж, «Шестёрка воронов»)

Метка дня: Занавесочная история Рейтинг: NC-17 Дополнительные метки: AU, ER, рейтинг за секс Примечания: в моём восприятии эта история примыкает к циклу «Шансы», который я развивала в сборнике «На кончиках пальцев»: https://ficbook.net/readfic/7049201, но можно читать и отдельно. События моей новой истории «Сердце, которое ждёт» начинаются, после того как Каз и Инеж действительно стали парой, пожили вместе в Клепке, а потом… она уплыла на своём корабле, чтобы вернуться.

***

Инеж и сама не заметила, как сменила мостовую Кеттердама на черепицу его крыш. Конечно, на корабле ей не раз доводилось забираться на мачты, прорезать взглядом безбрежное небо — то сурово-серое, то приветливо-лазурное, — вслушиваться в стоны, песни и шёпот ветров, всматриваясь в полные загадок воды, признавать величие мира, хранимого святыми… И всё-таки там, в море, свобода была другая: с привкусом соли, с налагающим ответственность обращением «капитан Гафа». Инеж хотела этого. Стремилась сделать для невинных и обиженных больше, чем могла, будучи Призраком из Бочки. Но… Оказалось, в прогнившем воздухе Кеттердама есть что-то особенное, родное. Среди его знакомых, исхоженных крыш хранилось прошлое: и болезненное, и тяжёлое, но её. Их. Да, в Кеттердаме оставался Каз, и сердце Инеж, пришитое к грудной клетке Бреккера, не могло долго биться отдельно. Сейчас, оставив старпома Джейка позаботиться о корабле, о её дорогом «Призраке», Гафа стремилась к Казу. К дому. Голос разума твердил: «Настоящий капитан так не поступает. Не сбегает с корабля, только-только причалив. Ты ведёшь себя как…» «Как влюблённая», — отвечала голосу Инеж, не стесняясь этих слов. Она любила. Горячо. Верно. Сильно. И столько раз в ночи, под мерный шум волн, лёжа на койке, думала о нём… Вспоминала, как он забрал её из «Зверинца» и подарил первый кинжал, как сказал, что в любом случае пришёл бы за ней, как подарил корабль… как они праздновали вместе свои дни рождения, и как она готовила для него десерт, как он рассказал ей о том страшном и мрачном, что жило в его прошлом, его душе… и как Каз постепенно преодолевал непереносимость касаний… и первый поцелуй… и те ночи… Инеж захлёбывалась воспоминаниями, молила святых о скорой встрече. Молила их за него. «Берегите его — жестокого, сильного, на всё способного… Уязвимого, заботливого. Моего». И сулийские слова мешались с керчийскими, и предвкушение встречи отравлялось горечью разлуки, а боль, которую причиняли некоторые воспоминания сменялась возбуждением столь сильным, что приходилось крепко сводить ноги и срочно думать о чём-нибудь другом… Днём Инеж исполняла свою лихую мечту: охотилась за работорговцами, чувствовала себя смелой, независимой, неумолимой, как стихия. Ночью… Она тряхнула головой. Ночь в её душе рассеивалась прямо сейчас. Серые и багровые крыши Кеттердама вели её в Клепку. Ты ждёшь меня, Каз?

***

Инеж пришлось подождать, пока из кабинета Бреккера выйдут трое незнакомых мужчин с одинаковыми смурными лицами. Кажется, она вообще никогда их раньше не видела... Очевидно, приезжие. Новые члены «Отбросов»? Или деловые партнёры? Или потенциальные, не понимающие того жертвы? Обдумывая это, Инеж скользнула в дверь кабинета — в прежней манере: бесшумно, как положено Призраку. Но Каз всё равно отвлёкся от листа — наверняка важного документа, — который лежал перед ним на столе. В обращённых к ней кофейных глазах глубокая усталость мгновенно сменилась чем-то хрупким. Он моргнул, явно пытаясь вернуть себе контроль, не выдать… «Не прячься от меня, пожалуйста», — хотела сказать Инеж, но такая откровенность сразу... это было слишком. И для неё — тоже. — Мне донесли, что твой корабль — в гавани, — сказал Каз. И его родной грубый голос — камень о камень — отозвался в теле Инеж горячечным волнением. К глазам подступили слёзы… Она моргнула пару раз, прогоняя их прочь. «Ну что за глупость». — У тебя были важные дела, — заметила Инеж, останавливаясь у его стола, скрещивая руки на груди и вглядываясь в лицо того, кто хранил часть её души в самом надёжном из сейфов. Какая я сегодня сентиментальная. За полгода, что она не видела Каза, он возмужал… лицо стало ещё более взрослым, суровым… заострённым. И под глазами — огромные тёмные синяки, точно он вообще перестал спать. — Дела, — повторил он хрипло, сложив пальцы домиком. Инеж нахмурилась — его ладони были закованы в блестящую чёрную кожу. «Неужели… он снова не может…» — Каз… Бреккер поймал её взгляд, резко мотнул головой: мол, не волнуйся, всё не так. И в этом движении проступил не холодный, оценивающий ситуацию босс Бочки, а просто Каз. Мой Каз. И пока он не закрылся снова, Инеж сказала, нарушая принятое пару секунд назад решение не торопиться — дать ему и себе привыкнуть к заново обретаемой близости: — Я спешила к тебе. Каз встал, подошёл к ней медленно и спросил тихо, задумчиво: — Зачем? — Что? — не поняла Инеж. Каз ответил с заминкой, не глядя ей в глаза, указал рукой на окно: — Там у тебя была… полная свобода. Ты… боролась только за справедливость. Без… полутонов и компромиссов. До меня дошли слухи о тех работорговцах, которых ты поймала. Это… Тяжкий, вырвавшийся против его воли вздох. — …достойно. — Похвала от тебя — редкая награда, — заметила Инеж с улыбкой, но он не поддержал её нарочитого, лёгкого тона. Каз смотрел выжидающе, серьёзно, и она вдруг осознала: он не пошёл на пристань из-за страха: боялся, что Инеж не захочет видеть его. Каз старался не вредить невиновным, карать тех, кто этого заслуживал, но он оставался боссом Бочки. Парнем, которого все знали как Грязные руки. И перчатки явно продолжал носить для устрашения. Инеж вспомнила слухи, будто у него когти вместо пальцев… А потом осторожно обхватила лицо Каза ладонями и заставила посмотреть на себя. Чуть улыбнулась, осознав: он принимает её прикосновение. Это не изменилось. — Перед тем как я уехала, ты сказал, что любишь меня. Да. Один раз. В момент, когда их тела сплетались вместе и разлука казалась немыслимой. Сейчас губы Каза сжались в упрямую линию. Он проскрежетал: — Я не отказываюсь от своих слов. Но ты… — И я от своих — тоже. Он наконец посмотрел на неё — из двух взглядов высеклась искра. Губы припали к губам. Сначала мягко, без языка. Инеж знала: ему нужно привыкнуть снова. Но Каз сам открыл рот ей навстречу, провёл языком по её верхней губе — нежно, немного щекотно. Он не делал так раньше. Он… импровизировал. Играл. Или… представлял всё это время — как и она? Инеж обещала, что спросит потом. А пока — целовала Каза глубже, горячее, вжимая его в стол, ощущая, как между ног становится мокро, как жар, живший внизу живота все эти дни, разрастается, полностью захватывает тело... — Инеж… — выдохнул он протяжно, разорвав поцелуй, поглаживая её затылок, касаясь шеи. — Всё… хорошо? — откликнулась она. Вместо ответа Каз вернулся к поцелуям. Инеж не возражала, вжималась в него, тёрлась, а затем, ощущая в себе силу, которой раньше никогда не знала, оторвалась от губ Каза и стала вылизывать его шею, спускаться ниже, заставляя его почти лечь на стол. Инеж следила за его реакциями, чувствовала каждый вздох, трогала член сквозь ткань штанов, ощущая себя свободной. В том, как она ласкала Каза сейчас, не было ничего от её мучительного прошлого в «Зверинце». Только удовольствие. Острое. Горячее. И когда Каз выпрямился, когда прошептал: — Я… не могу больше. Она поняла, приняла, поддалась, потому что хотела. Скучала. Ждала. Они не разделись толком, Инеж заметила растерянность Каза. Он поглядывал на ковёр, но не решался увлечь её на пол. Он заботится по-настоящему. Всегда. Наверное, только поэтому Инеж решилась: легла грудью на стол, прогнулась в спине. Каз что-то сказал — она не расслышала. В ушах гулко билась кровь. Эта поза… Такая откровенная. Животная. Они с Казом никогда не пробовали ничего подобного. До своего победного плавания Инеж и подумать не могла, что решится на такое — ведь раньше её ставили на колени, и от мерзости тянуло блевать. Но Каз… Это ведь Каз. Она почувствовала, как он нежно, почти благоговейно ведёт по линии её позвоночника пальцами, касается бёдер. Она ощущала его восхищение, его желание. И его страх навредить — тоже. — Каз… — она вильнула бёдрами, задела твёрдый член. Каз больше не стал медлить, погрузился в неё, начал двигаться, всё ускоряясь, издавая глухие, откровенные звуки… И эти лихорадочные шлепки. Этот жар, соединявший их… Он достиг пика, сжимая её бок, рвано выдыхая. Инеж, ещё не перешедшая черту, подвинулась так, чтобы было удобно, и позволила себе то, в чём отказывала на корабле — погрузила пальцы в собственную влажность, стала касаться бугорка, который дарил столько удовольствия… и вскоре присоединилась к Казу. Он смотрел на неё, сдвинув к переносице чёрные брови, но глаза ещё были подёрнуты истомой: — В следующий раз… позволь мне? Я ведь уже делал так… раньше. — Хорошо, Каз. Если хочешь. — Очень. …Тем же вечером они лежали на кровати на чердаке — одетые и умиротворённые… почти умиротворённые. Голова Инеж покоилась на плече Каза, порой он касался её руки, будто снова и снова доказывал: «Смотри, я могу. Я не разучился». В окно барабанил дождь, Инеж рассказывала о том, каково это быть капитаном корабля. — …и потом случился штиль! Вся команда — опытные моряки — была поражена. Говорили: «Ничто не указывало»… — Твоя команда... всегда была верна тебе? — вдруг спросил Каз, перебивая её. — Да, мои люди — очень надёжные, — с гордостью ответила Инеж. — Так вот... штиль... И она продолжала, то углубляясь в детали, то упуская важное... Усталость и волнения прошедшего дня сказывались на способности Инеж к разговорам. Но в каждом её слове была искренность — и она знала: Каз это чувствует, ценит. А дождь всё стучал, стучал… Инеж и сама не заметила, когда перестала говорить, утомлённая столь долгим монологом. Их вдруг поглотила тишина — уютная, общая. Они долго молчали, убаюканные общим теплом, чувствующие друг друга так хорошо. Это правильное. Наше. И когда Инеж наконец захотела продолжить разговор, то, повернувшись к Казу, обнаружила, что он уже спит. Расслабившийся. Будто не знающий боли. Инеж представила, сколько ночей он провёл без сна, загружая себя работой, невольно изводясь мыслями о том, что она не вернётся… — Родной, — вздохнула Инеж, тоже закрывая тяжелеющие веки. Она надеялась: Каз проспит долго, и эти ужасные синяки под его глазами постепенно исчезнут. И потом… Мы проснёмся рядом. И можно будет не тосковать, не мучиться, не делить сердце на части. Просто чувствовать его с самого утра. Просто завтракать. Так буднично, светло, идеально — как бывает только дома.