5. Я вас спрашиваю, кто это сделал?

Лето потянулось невыносимо скучно для меня и совершенно умиротворенно для Махито. Хотя я и заметил, что внутри носителя бурлили некие вредительские порывы, когда Кендзяку наставлял не трогать школьников — увлеченность собственным проектом позволила Махито пропустить это неуважение мимо собственных ушей. Однако своими успехами он так с «Гето» и не поделился, а тот и не настаивал. Похоже, главное зло было смертельно занято изощренными планами. А где-то там, между прочим, подозрительный мужик уже спер в ночи полуголого школьника в секту… Мысль о том, что обратный отсчет пошёл, никак не желала укореняться у меня в голове. Проклятья дышали питательным городским воздухом, периодически устраивая пикники в районе кладбищ, больниц и учебных заведений. Не говоря уже о барах и местах вроде зала автоматов пачинко. Каракатица осталась под присмотром Ханами, Джого ругался, плевался, но иногда куда-то таскался с древним магом, ну а я чиллил в канализации. Красота. Лепота. Впрочем, я не обольщался. Даже такая, кхм, дерьмовая, извините за каламбур, передышка была замечательным периодом. Махито нельзя было никого убивать, сам он был полностью полгощен этим своим несчастным бомжом. И все были довольны, живы и целы. Вот только Кендзяку уже назвал сроки. До конца лета, сказали врачи… Какие врачи? Итадори Юджи что, был на обследованиях? У него были проблемы со здоровьем? У него-то? Фигня какая-то. Все, что его связывало с медициной — это дед в больнице. Я явно чего-то не знаю, даже несмотря на неплохое знание первых серий сериала, описывавшего мою нынешнюю реальность. Да и кажется мне, что сроки уже неактуальны. Сукуна возрожден. Сейчас точно лето, Шибуя случилась точно осенью. Больше я временных ориентиров не знаю, да и не очень надо. К слову, о передышке. Так до сих пор и не понял, чей же интерес определяет, буду я смотреть реалити от лица Махито или нет. Мой или его? Не мог же моим интересом быть разговор с бомжом о произведении Кафки? Который Франц. О да, Махито с безымянным бездомным обсосали метафоры, легшие в основу сюжета. И в чем разница между шуткой и метафорой. А потом что-то про Вирджинию Вульф. Нельзя сказать, что я за свою (стершуюся из памяти) жизнь читал только инструкцию к эйрподсам. Я честно открывал учебники, и что-то даже осело в моей голове. Более того, периодически на меня снисходило что-то, похожее на озарение или чувство приближающегося дедлайна, и я пролистывал самые важные книги для урока литературы в школе. Помнил ли я что-то? Не-а. Может, я что-то и читал. Но происходящее в канализации стало для меня пыткой. Разговоры о душе, о человеке, о влиянии общества на личность и о страстях человеческих эдакой спицей египетского искусника, делающего из фараона мумию, через одно ухо вытаскивали мне одну часть мозга, а через другое — другую. О, какими заворотами заговорил. Чур меня. Но были и плюсы. Я лучше начинал представлять породы тараканов, обитающих в больной голове Махито. Он тащился от страданий и смерти, как художник от новых красок. Или как батя друга от килограмма деталек «Лего». В нем не было агрессии, что неожиданно. Лишь голое любопытство ребенка. Похоже, души — это такая хрень, которая начинает возбуждаться и передавать энергию в пространство из-за таких катализаторов, как чрезвычайные ситуации. Мелкие слабости и пороки, горести и недовольства не вызывали ни большого колебания души в моменте — это был накопительный процесс, или же просто динамика, как приливы и отливы — ни интереса у духа, что закономерно. Да, какую-то проклятую энергию душа человека давала на любую мелочь и бытовые заботы. Но это крохи. Из крох потом подкормятся проклятья, но чтобы проклятье вообще родилось — нужно что-то более яркое. Как вспышка. Махито еще пока только изучал эти механизмы… Ах да. Души. Стоит понимать, что, когда слово «душа» говорю я, я подразумеваю либо все то энергетическое тело, которое не мясной мешок, либо — очень редко — нечто абстрактное и неуничтожимое, несущее минимальное количество индивидуальных черт. Махито говорит более грамотно, вместо «душа» говоря «духовное тело». По сути в основном я тоже именно его и имею в виду, это самое духовное тело, но мне, как человеку, все еще далекому от таких тонких материй, как-то немного все равно. С кем мне тут в терминах ковыряться? Еще Махито наряду с духовным телом обсуждал «сердце», в том самом литературном (опять) смысле. То есть то, про которое когда говорят нечто вроде «сердце болит», не имеют в виду необходимость сходить к кардиологу. Сердце тут выступало как совокупность человеческих чувств. У данного и конкретного «сердца» не имелось реального прообраза ни в виде духовного органа, ни физического, как определил Махито. Еще очень возмущался человеческой дремучести и непросвещенности. Тогда какой же гладкий шар, без кожуры и мякоти в виде эмоций, видел Махито у бомжа? Душа ли это? Вообще-то как таковые шары в оболочке Махито видел у каждого встречного и поперечного. Я склонялся к тому, что такой вот духовный интерфейс, который духу давала его способность Муи Темпен. Шар, обуреваемый эмоциями — душа условного прохожего, к которому пока не прикоснулся. Кликабельная ссылка. При прикосновении выпадает воображаемое меню в виде трех энергетических центров. А если полезть еще глубже, больше и дальше, в мага — то словишь красочный приход с панорамными снимками космоса. Примерно так было, когда Махито… Н-да. Не хочется вспоминать, до сих пор неприятно корёжит. Примерно так было, когда Махито убил ту девочку нашими общими руками. Ладно, я это все же сказал. То есть вспомнил. Пидор… Не отвлекаемся! Белым пятном на карте остается вопрос, что будет, если полезть дальше «системы трех даньтяней» в не мага, а простого человека? Как превратить его в мага? А я знаю, что это возможно, ведь Махито проворачивал в сериале нечто подобное. Ну, хотя бы… С чего начинать? Пытаться что-то сделать на этапе меню «трех даньтяней» или обязательно надо лезть внутрь? А то для Махито в прошлый раз такое прогружение кончилось не очень хорошо. И для той девочки. И для… Меня?.. — Кажется, ты любишь читать. Приятно, давно так праздно не болтал, — в какой-то момент признался бомж Махито. — Что? Ты что, хочешь вернуться к людям? — удивился Махито. — Коль скоро я больше не питаю никаких чувств к людям, мне нет ни нужды скрываться от них, ни возвращаться к ним, — возвышенно изрекли в ответ. «Сказал тот, кто регулярно шарится по задворкам едален в поисках еды», — тогда я был склонен к сарказму. — Ясно, — только и сказал Махито.

***

— Уиаааааааааа! — раздался шум толпы, больше похожий на прибой или хоровое «ура» на парадах. Человек на стадионе бросил все и стремительно побежал по периметру поля. — Какое идиотское времяпровождение, — проворчал Джого, раздраженно щуря единственный глаз. — Тебе не нравится спорт, Джого? — равнодушно спросил Махито. Он лежал на спине на крыше для зрительских рядов стадиона и притворялся загорающим. Рядом от огромной фигуры Ханами, неотрывно пялящейся в стыки крыши под нами, расползались пятна мха, покрытые мелким желтым пухом. Дагон лежал у Ханами на скрещенных ногах, как гигантский шар, и пытался не испариться, прячась в тени проклятья лесов. — Мне не нравится бессмысленность этого, — Джого подпер голову ладонью. — Кроме того, подкармливаться от напряжения и досады невероятно раздражает. Радует только то, что людишки помирают там от жары. — Мммм, — Махито промычал. — Возможно, дело в том, что тут одна из наиболее таких пограничных форм джурёку: не самая мерзкая, но при этом летучая и довольно сильная. Если только дело не в том, что ты просто не понимаешь правила и стесняешься спросить, Джо~го~ — Сдался мне этот сраный спорт! — вспыхнул Джого. — О? Ну, меня бейсбол тоже ничем не привлекает. Даже странно, что он так популярен, — протянул Махито. — Махито. — Циклоп позвал на удивление серьезным тоном. Голова повернулась. В нашем поле зрения оказалось старое проклятье, в сидящем виде еще больше похожее на валун. Одетый в нелепую кислотную мантию с белым подбоем, со смешной небольшой фигурой. Один взгляд был другой: внимательный, анализирующий. — Ты набрал не так много проклятой энергии, как мы. И в то же время у меня нет чувства, что твое присутствие подавляется нами. Тебя сложнее заметить, но и только. — Хн? — Махито снова стал глядеть в небо. — Вот как. Я стараюсь как можно лучше концентрировать свое существование в пределах выбранной формы. Это сложно — мне слишком легко рассеять внимание в толпе из-за множества душ людей, но в то же время просто: я каждый день наблюдаю за духом без дрожи души и выбросов проклятой энергии. И как бы приобретаю эту черту. Это как мимикрия. — Что за дух, — Джого смутился формулировкой. Потом его глаз выпучился. Старикашка возбужденно ударил ладонями крышу, сделав выпад ближе к Махито: — Ты нашел нам кого-то еще?! — хрипло прокаркал дух. Умиротворенная атмосфера исчезла как дым. Махито ощутил на себе еще два взгляда. — Неееет, нет, — Махито прищурил глаза в откровенно фальшивой улыбке, помахав ладонью. — Это все тот же случай, про который я рассказывал. Человек, но у него нет джурёку. — Хээээээээ, — Джого скорчил мину, полную неудовольствия, и повернулся обратно к стадиону. Оттуда как раз вновь послышался общий вопль болельщиков. — Какая трата времени, — капризно прокряхтело проклятье. — Если бы ты только потратил это время на то, чтобы найти нам еще соратников, думаю, нам было бы намного проще в будущем. Махито прикрыл один глаз. — Я думал, вы с Гето ходите смотреть интересные варианты. И раз ты до сих пор ничего не сказал мне… Огромный карий глаз раздраженно закатился. Проклятье оскалило черные зубы. — Там одни безмозглые слабаки с потребностями людишек, которые им вместо мозгов. Жрать, расти, совокупляться… — Последнее вообще-то более характерно для духов с большим потенциалом, — отметил Махито, что-то расчетливо прикидывая. — Но не думаю, что они будут эффективными соратниками в нашем деле. — Да, — прямо подтвердил Джого. — Хотя проклятья действительно чище, потому что полностью состоят из темного и ничем не прикрывают это, такая зацикленность на одном не дает им думать разумно. Губы Махито слабо шевельнулись, чуть не сложившись в улыбку. «А еще они бы поставили твой авторитет под сомнение, дай ты таким к инстинкту выживания еще и разум, и силу побольше? — Я мог лишь предположить о мотивации Махито. Но ответа мне не было. — Из этих-то трех духов выйдут обычные камикадзе. И они тебя слушаются». — Тогда нам остается стать сильнее самим, только и всего, — легко сказал Махито. — А люди помогут нам в этом. Создать из самого темного в себе, из того, что они отрицают, самую настоящую собственную погибель. Разве это не иронично? — Хотя ты говоришь дело… сейчас, я имел в виду, — брюзгливо добавил Джого. — Но я что-то не понял, про отрицание чего ты говоришь. Эмоций или существование нас? Махито поморгал, как будто удивился. — Наше существование для них не является предметом отрицания, потому что не является предметом в принципе, Джого, — как само собой разумеющееся сказал он. Рога Ханами повернулись к нам. Духи забыли про шум на стадионе. — Повтори-ка, — Джого нахмурился. — С легкостью, — их лидер благодушно согласился. — Ты веришь в существование частицы бога? — Чего? — лицо циклопа исказилось в недоумении. — Только посмотри на него, он уже несет другую чушь! — Люди-физики это еще называют «богом проклятая частица» или бозон Хиггса. Или что-то такое я слышал… хммм, не помню где. У меня не было тела. Но по той сущности, что от меня осталась, прошлись мурашки. «Просто совпадение». — Это вполне возможно. Тема раздутая и популярная даже среди тех, кто «не шарит». Махито мог услышать, верно? — Проклятая? — По видимости, Джого впервые почувствовал, что человеческие науки могут представлять для него какой-то интерес. Тут Махито разочаровал: — Не думаю, что она как-то связана с джурёку. Речь о другом. Океан состоит из капель, песок из песчинок, лес из деревьев. И все это состоит из мельчайших частиц. Как все мы с вами состоим из джурёку, хотя выглядим не одинаково. Люди очень сильно исследуют, из чего состоит мир, но нас они найти не способны… Считается, что это мельчайшая частица, которая заставляет другие мельчайшие частицы иметь массу. Но верил ли ты в ее существование, Джого? — Ну, — дух отвел свой единственный глаз, глубоко и неодобрительно наморщив лоб. — Мне все равно, если это не вещь из джурёку и не поможет мне с расширением территории. Ему не нравятся «человеческие темы», это так. Но мне показалось, он постеснялся сказать, что ничего не понял — Ты раньше не верил или не верил, и тебе не было все равно, пока я не сказал, — дух в виде человека хитро прищурил веки. — Ты не знал! — Махито размашисто всплеснул руками. — Такого предмета для тебя не существовало. Ты не можешь признавать и отрицать концепции, о существовании которых не подозреваешь. Махито встретился «взглядом» с рогами Ханами, улыбнулся и сел, обняв колени. Его взгляд из-под седой челки приковался к полю, к фигуре, стоящей с битой в стойке. — У людей всех стран, а особенно Японии, есть свои верования, мифы, легенды и страшные истории. Здесь они особенно богаты на всяких чудовищ, которых люди выдумывают и боятся, как будто хоть одно из них убило столько же, сколько сделал простой местный человек, — сказал он тихим мягким голосом. — Столько слов, столько изображений… Ёкай, они, бакэмоно, юрэй, онрё и прочие, прочие… Но нигде нет концепции худших человеческих чувств, которые обретают форму, жизнь и затем приходят за людьми. Нигде и никто не знает про джурей, если не считать магов и сущих единиц простых смертных. Люди верят или не верят в монстров или духов. Это да. Но почти никто и никак не относится к проклятьям, потому что не знают об именно нас. — Нет, Махито, — возразил Джого, — они все же отрицают нас. Потому что принимают нас за этих ёкаев-юреев, и потом начинают верить или нет. — Ты упускаешь одну важную вещь, Джого… — указательный палец многозначительно разогнулся, поднимаясь вверх. — Хн, ну и какую это? — проклятье скрестило руки на груди, при этом кисти скрылись под горчичной мантией. — Проклятья — это не призраки и не демоны. Как есть метаболизм у души, так же он есть и у мира. Наше существование оправдано самим мировым метаболизмом: в то время как выдуманные ёкаи вредят людям, в основном просто взявшись из ниоткуда и упав, как с неба на голову… — медленно и вкрадчиво сказал он с улыбкой на грани гадкого смешка. — Просто потому что это магия — и всё. То проклятья существуют только из-за людских пороков и их скрытой мерзкой сущности. Мы рождаемся из-за них, подпитываемся их грехами и, когда количество их грехов, которые нас напитали, достигает определенного порога — мы убиваем их. Чем меньше в них добродетели — тем мы сильнее. Чем мы сильнее — тем больше мы убьем. — С этой стороны… — Джого словно прислушался к чему-то далекому. — Как огонм йилису, шь’ил ыб ть’унирто унитси. — Голос Ханами едва заметно дрожал от сдерживаемого негодования. «Как много усилий, лишь бы отринуть истину». — Гнх! — Джого сильнее стиснул скрещенные руки, но не окрикнул Ханами, как делал это обычно. Проклятья были наивны и просты, в какой-то степени. Они воспринимали слова Махито как дети, думающие, что «главный истинный человек» чувствует то же, что и они, раз это озвучивает. Что, если он ненавидит людей, то ценит собратьев. Странные ребята. Я это понял лишь недавно: что они думают, что одно высокоразвитое проклятье будет ценить другое, только потому что они все против людей. Гипотетически это еще может быть потому, что Махито их создатель. Так или иначе, умствования Махито заходили его аудитории с удовольстием. — Отринуть истину — это же то, чем они заняты все время, так? — Махито вопросительно поднял руку ладонью кверху. — Они почти никогда не делают то, что реально хотят. Хотят не идти на работу — идут, хотят убить того, кто не нравится — не убивают, хотят кого-то или чего-то — и не добиваются. Но иногда они идут дальше и врут сами себе, что на самом деле чего-то не хотят. Но джурёку же не врет. Они вот очень ценят свое сердце и любовь. Говорят, что это что-то светлое или ради чего стоит жить. Но они просто хотят размножаться. Хотят самку или чтобы выжили детеныши. Дети любят мать, потому что она обеспечивает им жизнь: кормит и содержит дом, защищает и занимается здоровьем. Любовь между мужчиной и женщиной воспевается как что-то прекрасное — но в конечном итоге все сводится к желанию спариться, и только. Вся забота друг о друге и так далее. Идеология политических или духовных лидеров честным языком будет тоже звучать «просто дайте мне всю власть и деньги и отойдите», что тоже потакание инстинктам. Желание дружить — желание выжить в природной и социальной среде. Абсолютно все самые сильные возвышенные человеческие чувства, названные красиво, на самом деле имеют очень простую, грязную и приземленную основу из желания и страхов, которая нам понятна гораздо лучше. Махито глумливо улыбнулся Джого, который в ответ тоже улыбнулся. Его единственный глаз смотрел странным образом: задумчиво и уверенно. То, что происходило, казалось Махито чем-то важным. Для меня куда важнее было то, что Махито про бозон Хиггса при мне нигде не читал. Зато читал я.

***

Махито в очередной раз возвращался. На этот раз он ограбил книжный на пять томов фентези-новелл, сборник стихов от подозрительно знакомого автора и еще по мелочи. Радоваться мне или расстраиваться, что Махито не проникся интернетом? Машине серийных убийств с синдромом восьмиклассника прекрасно сиделось в канализации. Дни слились в один сплошной вид темного сырого потолка над гамаком и вид иероглифов чтива перед глазами. Никаких подвижек в моих попытках не наблюдалось. Да, я честно пытался выдавить Махито. Перехватить управление. Почувствовать Силу. Я медитировал, занимался аутотренингом — а потом «открывал глаза» в темноте и тумане, которого с каждым разом становилось все больше. В клочках тумана скрывались воспоминания. Таких клочков тут со временем нагромоздился целый лабиринт. Была ли тут скрыта какая-то подсказка, или это всего лишь доступ к памяти духа? Я не знал. Сколько уже длится эта пытка? Все похоже на затянувшийся дурной сон. Иногда мне хотелось сделать себе четки, чтобы в этой темноте сидеть и перебирать свои воспоминания, а не его. Четок не было, и я мысленно щелкал картины китайских мультиков, прогоняя вновь и вновь через новую призму то, что помнил из «Жужуцы». Или же просто пытался не забыть этот круговорот смертей в природе. Как-никак, в какой-то ситуации знание сюжета, может быть, спасет меня из застенок духа Махито. Как там было? Начиналось все безобидно: мажонок и ученик первого курса Токийского техникума, Фушигуро Мегуми, по наводке учителя приезжает в Сендай и приходит в школу. Он должен забрать защитный проклятый предмет, то ли отпугивающий, то ли пожирающий духов вокруг себя. Такие устанавливают в общественных местах, о чем говорится в первой серии — и больше никогда. По совпадению в какой-то японской глубинке, которой по сути и является Сендай, у средней школы в будке-сараюшке без особых печатей и охраны лежит, играя роль этого амулета в общественном месте, ни много ни мало, палец самого Двуликого Сукуны. Один из двадцати — на всю Японию и на весь мир. Очень страшная бабайка, если вкратце. С пометкой «не точно»: мимоходом упоминается, что туда этот палец клал как раз учитель начинающего мажонка. Учитель — Годжо, чтоб вы понимали, Сатору. На данный момент сильнейший маг и плюс-минус положительный персонаж. И, вот неожиданность, пальца на месте не оказалось. Фушигуро Мегуми его не нашел. Возможно, его стибрили школьники. Мажонок бродит по школе. Школе, где его никто не спрашивает: «А что это ты, в левой форме, по нашей школе шастаешь?» — и где таки обитает пара проклятий, несмотря на то, что до недавних пор там лежал палец. И вроде как их отпугивал либо «съедал». Там Фушигуро Мегуми проходит мимо будущего главного героя, Итадори Юджи. Натыкается как раз в момент каких-то соревнований с учителем физкультуры на спор. Пацан что-то не рассчитал и легким движением руки сломал штангу футбольных ворот, бросив метательный снаряд на пару десятков метров. Простой парень, не маг, вроде бы. И, когда этот Итадори вдруг вспоминает, что опаздывает к деду в больницу, и впритирку проносится мимо — у Фушигуро срабатывает чуйка на проклятья. Зрителю так и не ясно в итоге, даже сильно позже: это так фонил пустой футляр из-под пальца, лежавший у Юджи в кармане, или же сам пацан? Позже выяснится: именно Итадори спер проклятый предмет, не зная, что это такое. Футляр оставил себе, странный предмет в ритуальных бумажных лентах отдал семпаям по клубу любителей ужасов. Сделал он это примерно накануне прибытия Фушигуро, вот совпадение, либо в тот же день, только ранним утром. И, совпадение номер уже-сбился-сколько: Юджи еле-еле, но успевает застать последние минуты жизни деда, когда приходит в больницу после школы. У Итадори всего лишь умер дед. Он давно болел и все к тому шло. Парень тогда как раз пришел его навестить в больницу. Ничего необычного… Дед у Итадори умер примерно тогда же, когда в руках пацана оказался палец Сукуны. А потом в тиктоках Санька было что-то про то, что Сукуна был, — пока жил, когда-то давным-давно, — проклятым сиамским близнецом. В теле его была еще душа его брата, да только он ее выпнул. Душа потом переродилась в наши дни то ли отцом Итадори Юджи… То ли дедом. Не спрашивайте меня. Автор сам себя запутал. Важно то, что кроме этого автор вел длинную сюжетную линию: что рождение близнецов в реальности «Жужуцы» — это плохо. Ибо с точки зрения магии это один организм. Двум людям природа швыряет один набор плюшек и косяков — и делите там в мамке как хотите. Сукуна брата поглотил; уровень образности процесса неизвестен. Потом две сестренки из одного клана оказались слабосилки и были ими, пока одна не умерла — а другая вдруг апнулась до небес. Если близнецом Сукуны была все же душа деда Итадори… То… То?.. После смерти Итадори-деда мажонок Фушигуро таки находит Итадори-внука и выясняет, что к чему. Оказывается, что палец остался в школе, в клубе, в руках семпаев Итадори. А зритель видит, что семпаи освобождают подарочек от подарочной упаковки вопреки инстинкту самосохранения — и на страшно фонящий палец слетаются тучи проклятий… Которых там явно не было в таком количестве еще недавно, когда мажонок Фушигуро Мегуми днём по школе ходил. Эх, не могу я управлять телом Махито. Не могу. Так бы можно было попробовать грохнуть Итадори. Младшего. И конец сюжету. По сути самым весомым препятствием для магов стал именно возрожденный Сукуна… Понравилось детей убивать, а? — тихо спросил вкрадчивый голосочек. «Иди знаешь куда, нах, блять!» — взвился я. Это я этого «ребенка» знаю, а сколько умрет потом, «в развитии сюжета»? Но думать в эту сторону пока перестал. «Не думай о ней. Не думай. Не думай, не думай…» Ну, или можно было бы попытаться удержать в живых деда Итадори. Если я правильно догадываюсь, что один магический близнец мешает жить другому. Вот только помогло ли бы?.. Остановить возрождение Сукуны?.. И не придумал ли Кендзяку что-то на такой случай тоже? И что ему помешает убить деда собственными ручками? И почему мне не плевать на жизни японцев, если я со своей ничего сделать не могу? Все гипотетически и только. Возможностей действовать у меня нет. Делиться информацией с Махито я не могу, да и не хочу. К тому же у меня и без этого слишком много вопросов. Тот же персонаж учителя, Годжо Сатору. Все время до теракта в метро Шибуя мне казалось, что его раскрытие пойдет по принципиально иному пути. Сильный, рожа смазливая, легкий характер — слишком «идеальный», только не сверкает. И повадки странные. Он подозрителен. Был, с самого начала. Его роль в том, что палец попал к Итадори и воскрешение Сукуны состоялось, очень даже неопределенная. И он вообще никак не предотвратил пришествие бабайки. Его способности восприятия так и не описаны до конца. Как и что он видит, если способен пользоваться гаджетом и читать при завязанных глазах? Тут дело очевидно не только в способности видеть джурёку и управлять ей «на атомарном уровне», прости господи. Он плевать хотел на примерно все и всех, кроме ныне покойного Гето Сугуру, с которым его связывали отношения… тоже странные, вот сюрприз. С одной стороны, Годжо не убивал почти никого. С другой — спускал на тормозах любую резню, устроенную не им. Кроме одной: лучшего школьного друга (или не только друга, если верить намекам, старательно оставленным мангакой и продюсерами) за такие фестивали он все-таки убил, примерно за год до нынешнего момента. При этом он вполне прямо заявляет, что хотел бы вырезать имеющиеся магические власти. Хотел бы — но натыкать на их места нужно своих людей, которых нет. Поэтому он набирает малолеток, тащит в техникум, отправляющий детей на убой, и надеется, что большая часть доживет до момента, когда ему вздумается устроить революцию. Что еще заставляет ощущать какой-то подвох… Все катастрофические события, что последовали одно за другим, в итоге привели к исполнению его желаний. Верхушку своего мира он вырезал-таки, но уже после точки невозврата. Вот и думай теперь. Если образ мыслей Махито я еще начал понимать (дайте тазик, спасибо, буэ), то с Годжо, которому уделено так много экранного времени и в аниме, и в планах моего дорогого кента Кендзяку, все очень туго. Говоря откровенно — вообще никак. А ведь мне с ним, возможно, придется столкнуться, сидя у Махито на заднем ряду. Ладно, главное я о нем знаю: этот человек не считает за садизм убийство проклятий с максимальной жестокостью. А еще совершенно недосягаем для таких профанов, как компашка Махито. Это в принципе другой уровень. Как будто в моем положении эта информация имеет наибольший приоритет. Не зря же его боялся сам Кенни. Клочья тумана разлетелись под огромной ногой реальности, наступившей мне на голову. Все смазалось, и вместо тумана вокруг возник живой мир. Лето, город, зелень. Река, мост, вход в канализацию. Махито застыл перед входом в свой тоннель, где виднелись три разные души. Причем одна, знакомая, еле теплилась, в то время как две другие странно волновались. «Не понял. Все по классике? — я мысленно скривился. — Сейчас люди якобы сами окажутся виноваты, а у Махито появится мотивация?» Кто-то решил ускорить кончину бездомного деда? Перехватив книги в одну руку, Махито зашел внутрь, уже подозревая, что увидит. Так и есть. В помещении с гамаком и дедом стояли двое, глядя на пол у стены. Один — какой-то крупный протеиновый качок, коротко постриженный машинкой. Второй — худой патлатый. Первый вытирал подошву об пол. — Новые кроссовки, ксо… Махито прошел у них за спинами, обошел вторженцев и заглянул в угол, который они перегораживали. Бомж лежал на боку. В том месте, где его голова раньше соприкасалась со стеной, пока он был в положении сидя, осталось серо-бурое влажное пятно, которое смазалось вбок и вниз. Туда, где сейчас лежало тело. — Эй, мы налажали, — сказал патлатый скучающе. — Кажется, он подыхает. — Я же говорил, что это будет просто, — ответил качок, не прекращая обтирать обувь. — Это всего лишь убийство. Сам виноват. Такой задохлик, что встать не может — и выгоняет, когда к нему обращаются. Что за отброс. Убийство, особенно такого — это не то, над чем следует лишний раз задумываться. У меня зачесалось в несуществующем черепе. Тут что, сходка недоумков с синдромом восьмиклассника? Или же персонажей Тарантино? Взгляд Махито переместился на то, что осталось от лица заросшего бездомного старика. Нос сразу в кашу. Часть передних зубов была выбита, что видно из-за отвисшей и незакрывающейся челюсти. В сочетании с выжженными глазами смотрелось кошмарно. Под щеку уже натекло крови вперемешку с осколками зуба и слюной. Но дед был еще жив. Махито наклонился так, что чуть не ткнулся носом в еле дышащего бездомного. — Эй. Ты чего, умираешь? — удивленно справился у него дух, разглядывая в упор увечья на чужом лице. «Нет, гнилая ты головушка, прилег отдохнуть!» — Лавел… но… — за два трудных выдоха прошелестел дед. Было почти не слышно. Душа его все еще была голой. Она не дрожала, не выделяла энергии. Она оставалась как есть, даже если претерпевала некие деградационные изменения, которые… я пока не мог описать, они не визуализировались. Это было как ускользание из области видимости. Душа ускользала. Махито взволнованно вздохнул. Он смотрел на процесс, как на вылупляющееся яйцо, которое еще пока целое. Но уже вот-вот… — Дед? — позвал Махито. Его охватило предчувствие. Словно он знает, что произойдет, в точности, только еще не понял этого. «Он умрёт, если ты ничего не сделаешь», — подумал я. Да что толку? Дед дышал со свистом и затруднением, как человек с очень сильно заложенным носом. И в то же время его дыхание было слабым. Он уже не мог отвечать, только кое-как напрягать мышцы речевого аппарата на каждом частом выдохе. — Дух… хма… лх… Хфто… ух… умлух… одхх. ххидин… Нхо… Щеки и область глаз на сморщенном лице судорожно дернулась, чтобы потом слабо исказиться в едва заметном выражении. Казалось, бездомный так улыбался. — Нахшлсь… кхому… пхофо… дихть… Вдруг идеально гладкая поверхность шара дрогнула. Как паутина, на которую упала капля. Как вода в сосуде, по стенке которого еле-еле стукнули. Не образовалось ни волн, ни звонкого «бульк» — просто пробежала дрожь. — Па… сши… — речь, если это можно было так назвать, совсем замедлилась. — …бо. Махито заледенел, глядя на последние признаки мимолетной дрожи. Но шар оставался идеально гладким. Тело уже было совсем неподвижно. — Эй? Скажи что-то? — Махито моргнул. — Эй? Когда веки духа опускались, он еще видел шар. Когда он открыл, в пространстве уже была одна пустота. «Поздравляю, у нааааас — криминальный труп бомжа в убежище», — не иронизировать не получилось. Я и рад, что надо сваливать из этой дыры, и жаль человека, убитого «по приколу», и досадно, что Махито тупо не протянул руку за все эти месяцы… Хотя знаете, возможно, бомжу несказанно повезло. — …штанцы, — до меня дошло, о чем говорит отошедшая гопота. — Ты это, слышь, в комбини пятновыводитель есть? — Понятия не имею, но за хавкой в любом случае зайдем… Махито выпрямился, продолжая смотреть вниз под ноги. — Думаешь, мусора возбудятся? — Ты совсем дэбил? Кому нужен бомж. Его тут найдут пока… — Ну, э, не знаю, может, им когда-то надоедает переводить через дорогу утят… Прошло уже несколько месяцев. Точно больше месяца с тех пор, когда Махито сюда пришел. И только сейчас он закончит уборку, к которой чуть было не приступил в начале лета. — …сам виноват. Надо было смотреть, кого шлет, ксо. Меня больше штаны беспокоят. — Лол. Ты реально думаешь о чем-то таком, грохнув кого-то? Двое переговаривались так, словно шли в соседний магазин за мороженым. Внутри нашего общего с духом… тела? Груди? Души? Разрасталось опустошение. Не как когда у Махито кончалась книга или фильм. Хуже. — Да пнул его легонько и все, еще полежит — очухается… Махито почти не глядя шлепнул свободную руку на стероидного качка. Шар в ячеистых наростах и морщинах эмоций. Исходящая джурёку. Три энергетических центра. Муи Темпен. — Йиа!.. — в последний момент начал верещать искаженный голос — и прервался. Ладонь Махито сжалась на живом «сухофрукте», чтобы тут же подбросить вверх. «Фрукт» взлетел. С шорохом опала пустая одежда. Все было быстро. Даже слишком. — А, чт… — патлатый отступил на шаг, пялясь в пустоту. Шаг вперед. Рука в шрамах касается плеча патлатого. Шар в кожуре, три центра. Муи Темпен. — Уаэгрх, — патлатого начало скручивать в спираль вокруг места прикосновения ладони проклятья к телу. Звук был странный. Словно густая масса пластилина с похрустывающими внутри чипсами сматывалась в один клубок прямо в воздухе. Схватив вторую «картошку», Махито сдвинул руку в сторону. Туда же упал первый из «фруктов», приземлившись к соседу. Второй рукой Махито прижимал стопку книг к боку. У его ног теперь лежало две кучи тряпок и обувь. Да, все-таки причинение страданий для него не самоцель… пока что. Если не учитывать, что эти… особи с ганглием вместо мозгов отныне будут страдать. Когда в помещении не осталось ни единой живой души, стало слышно звук бегущей воды. Махито повернулся и посмотрел на труп бомжа. Вот его уже выносить пришлось ручками. На трупы «Муи Темпен» не распространяется. «Покойся с миром», — вынужденно попрощался я с лектором по литературе и неприкладной бомжацкой философии, глядя на то, как уродец, созданный Махито из запасного сухофрукта, запихивает в себя труп бездомного и вновь съеживается до размеров картошки. Казалось, тогда я прощался еще и с канализацией. Надеюсь, я никогда не стану по ней скучать.

***

Беспечно цветут вишни. Проносятся кучерявые облака по голубому небу. Вода в озере почти такая же зеленая, как трава: только чуть синéе. Далеко от берега вылезла фиолетовая кувшинка — камера не фокусируется. Чужой кот на заборе выжидающе смотрит. Какая-то азиатская девочка заливисто смеется, забывшись, и видно ее кривоватый зуб — он вовсе ее не портит. Слишком много видов затылка какого-то пацана: пацан в классе японской школы, пацан играет в волейбол, пацан ржет над чем-то с друзьями во дворе… Молодая женщина намного выше: стоя в фартуке, она что-то строго выговаривает, тыча пальцем чуть ли не в лицо. В школьных воротах опять сидит трехногий одноглаз с острыми когтями. Смотрит в упор, не обойти. Собака породы кобэ-терьер вылизывает руки так, словно между пальцами разлита мясная подливка. Тренер в белой тренировочной одежде с черным поясом указывает бамбуковой палкой и резко окрикивает. Затем палка резко прилетает по ногам. Руку придавило упавшим шкафом, из-за чего она под странным углом. Больно! С горы открывается шикарный вид. Томик любимой сёдзе-манги захлопывается, и при зажмуренных веках слышно чей-то возбужденный визг. Густо-черные тучи пронзает свет. Слышится оглушительный…

***

— ВЫжоууууу-рын-рын-рЫН-РЫННННН! Кто подлетел в гамаке, я или Махито, я спросонья так и не понял. Приземлились мы в позе Спайдермена, то есть враскоряку. Под сводами канализации гуляло эхо двигателя мотоцикла и джурёку, полное недовольства города. — Они нарушают уже все границы, — подрагивающе-ноющим голосом выговорил Махито, поднимаясь. И стартанул так, что окружение смазалось. У меня захватило дух. Он вылетел под мост, на ходу меняя руки во что-то вроде гарпуна, который отправил направо вверх и назад — вцепиться в ограждение набережной. Ноги оттолкнулись, тоже задавая направление вправо, в самый последний момент. Трос стянулся и по красивой дуге выкинул Махито в воздух над набережной. Дух не стал приземляться на асфальт. Он стал преображаться, уходя в «бочку». В конце вращения руки превратились в огромные крылья птицы, а грудная клетка увеличилась и стала легче. Махито мощно загреб воздух крыльями — и дал старт в одному ему известную сторону. — Какие сволочи нарушают мое уединенное медитирование?! — зло проныл он в полете. Внизу мелькнули крыши домов. Три. Девять. Две улицы. Стал виден довольно длинный и широкий проспект. По нему, как по взлетной полосе, между фонарей стремительно приближались два ярких огня: два мотоцикла с четырьми «всадниками». Те на мотоциклах, что сидели спереди, были одеты в кевларовые жилеты и шлемы — черная защитная одежда. Она сильно контрастировала с их пассажирами: в белом с синем, с белыми развевающимися плащами. Какие-то повязки на голову, как обручи, а у пассажира переднего мотоцикла в руках еще была трехметровая узкая белая палка, гибко колыхающаяся от маневров. Больше всего было похоже на пластиковую водопроводную трубку. — Вы оторвали меня от вдохновения, — продекламировал летящий Махито, расправляя крылья, — уже во второй раз! Настал час расплаты… Он спикировал во встречном движении. Когти ног, как птичьи лапы, дернули за эту трубку, так удачно торчащую — а пассажир мотоцикла ее попытался удержать. Парень-пассажир держал ее за середину. Прокрутившийся конец палки вдарил по голове водителю. Мотоцикл повело вправо. Это Махито заметил при торможении в воздухе. Развернувшись, он наблюдал, как второй мотоцикл на диких скоростях влетает в первый, не успев среагировать. Фьюююю-бах! — звучно впечатались друг в друга четыре ездока. Заднее колесо второго мотоцикла подлетело вверх. Махито описал глазами высокую дугу: пассажир второго мотоцикла полетел по красивой двадцатиметровой траектории, провращавшись на высоте метров пяти-семи, и, подскакивая, размазался по асфальту, затормозив в дом. Водителя того же мотоцикла перебросило через все байки и людей вперед в переломанном состоянии. Черная кучка несколько раз жестко сломалась, перевертываясь по вертикали по земле. Водитель первого мотоцикла любовно смешался с кувыркающимися по асфальту байками, едва не прокатившись по трупу второго водителя. Пассажир первого каким-то образом разбил два окна домов, прилегающих к улице: первый и второй этаж. Уж не знаю, какими кусками, его Махито не отследил. Через несколько метров металлический грохот кувыркания груды металлолома остановился, оставив темный след. Звон стекла к этому времени уже отгремел. Настала благословенная тишина… «А мог бы завести их к реке и «утопить», получив еще сухофруктов», — я мысленно прокомментировал ситуацию. Вот иначе зачем? Махито цокнул языком. — Тч. Я только испытал сон. Мои мысли прервались. «Что?» Сон? Деревья сакуры под голубым небом… Какая-то женщина… Проклятье… — Там точно было что-то знакомое… — взмахнув крыльями, Махито взмыл вверх. Выйдя на нужную высоту, он понесся прочь: к странным районам, которые днем были тихие, но источали джурёку — только в путь. В его действиях не чувствовалось спешки. Приземлившись в подворотне, Махито сложил крылья и поплелся на улицу. Он оказался в довольно приятном глазу местечке. Неоновая подсветка бара теплых цветов на одной стороне улицы, ярко освещенный барбершоп на другой… Махито прошел еще пару домов, держа руки в карманах. Прохожие, которые встречались на бестротуарной улице, не отдавая себе отчета, уворачивались от нас. Те же, кто не успевал, придерживали шаг, чтобы не налететь. Странное являение, они же Махито не видят. «А, нет, — подумал я, когда Махито резко пришлось самому шагнуть в сторону: мимо пробежал какой-то цыган или что-то вроде, не разбирая дороги. — Есть и такие вот». — Чтоб тебя так же хорошо водители на дороге замечали, как ты приличных прохожих, — Махито не поленился повернуться назад и пожелать. Он так и остановился, глядя назад. Ему снова не давал покоя барбершоп, от которого мы ушли, да еще и здание на противоположной стороне улицы наискосок. Странноватая вывеска, не поспоришь. Во-первых, рисунок, нанесенный на стекло, тонирует окна и ничего не видно. Вроде рекламируют стрижку, но центр кадра — женская грудь, причем открытая весьма нарочно. А. До меня дошло переключиться на восприятие Махито посильнее, и я мысленно поморщился: от бара мутило и звенело, от барбершопа… его словно облили липким банановым смузи пару дней назад и оставили на солнце — но ты голодный достаточно, чтобы это казалось съедобным. Но вот по соседству с приятным на вид баром еще одно неприметное здание было конкретно подтухшим. Неприятным. Неприятности? Махито целенаправленным, не прогулочным шагом направился туда. Оказалось, что мы слегка промахнулись: подтухшим тянуло от здания глубже во дворах, просто добивало до самой улицы из малоэтажных домов. Передо входом, залитым облупившимся цементом, стояла раскладная реклама на ножках в форме полуарки. Я такие последний раз в начале двухтысячных видел. Приторно-розовая, на которой странным желтым шрифтом со стразами было написано «кира-кира», «руна», «скаарэто», «руи». У козырька здания, немного не дотягивающего по «изяществу» до архитектуры промзоны, стояла и курила сорокалетняя заморенная тетка не совсем японского вида. Глаза были жирно накрашены тенями, которые поблескивали даже в тусклом свете розового фонаря сбоку от входа. Махито остановился от нее в двух шагах, смерил ее взглядом с головы до ног. Потом осторожно пригляделся к «кожуре» поверх души… Жесткий дряблый мешок со множественными полипами привычно выделял джурёку каждую секунду жизни женщины. Что еще сомнительнее, джурёку была неоднородна. Как… растительное масло с машинным и еще масляная краска. Или как пропавший гамбургер с рыбьими потрохами и яблочными огрызками. «Махито… — я осторожно позвал. — Давай-ка лучше в «барбершоп». Честно». Разумеется, Махито тут же вошел вовнутрь. Узкий коридорчик с не очень ярким освещением. С одной стороны, справа — покоцанный рецепшен с бархатными занавесками вместо стекол поверх стойки. Вперед и дальше — несколько дверей с сомнительной шумоизоляцией. Налево — лестница на второй этаж. Все-таки было лучше, когда Махито за ручку водил мамка-Кенни, я так считаю. Бомжи были — но не на месяцы сидения с таким в одной канализации. Сомнительные знакомства? Был Ктулху — но он подогнал Дагона, тот немного полезный. Что здесь могут подогнать? Надеюсь, не духовный сифилис. Эта мысль меня захватила достаточно, чтобы я проигнорировал, как одна из дверей открылась, а оттуда вышагал какой-то потасканный мужичок, проверяя одежду. Тетка, курившая на улице, услышала звук и вернулась к стойке: — Шестьдесят минут? — Т… тридцать, — ответил клиент, поправляя галстук рабочего костюма. Женщина посмотрела на него осуждающим взглядом, словно он сказал, что его стошнило у них в туалете на пол. — С вас пятнадцать, — сказала она, удержавшись от грубости. — Пятнадцать?! — клиент аж отпрянул. — По-постойте, Скаарэто-сан говорила, что больше двадцати пяти за час вам запрещает брать Ямано-сан!.. А двадцать пять на два… это будет… Тетка резко опустила глаза, сделав вид, что что-то переставляет за стойкой, перелистнула пару страниц. — Десять, да. — Она кивнула. — Десять. Клиент посмотрел на нее долгим взглядом, пока лез во внутренний карман, а потом зашуршал деньгами, пересчитывая. Периодически он поглядывал на женщину за стойкой. Махито слегка мотнул головой на страх, который шел в комплекте с фамилией «Ямано», и без интереса оглядел их души. Он потоптался на месте, брезгливо оглядываясь, и повел головой, концентрируясь на своей технике. Муи Темпен. Всего здесь оказалось девять душ, включая женщину на входе: четверо на первом этаже, пять — на втором. Причем четыре из пяти душ были весьма плотно связаны, настолько, что мазались в проклятой энергии друг друга. Скучно и неинтересно, как по мне. Для зависти что-то нет настроения. Однако Махито одна из пар слегка заинтересовала. Он поднялся по лестнице и, посмотрев, что между дверью и полом есть зазор миллиметра в два, стал таять ногами, как свечка от огня. Довольно психоделическое зрение: глядеть на свои ноги на фоне старого выцветшего красного кафеля и видеть, как они оплывают неопрятной светлой массой, как складки жира, а пол все приближается и приближается. Потом раскисание касается коленей, таза, живота. Потом живот не видно, ибо раздулась грудь и поднялась выше головы, которая утонула в теле, как в квашне. Раздутая кожа приближается к глазам, закрывая их… И в следующую минуту Махито вползает под дверь дешевого борделя наощупь. Гребанный исследователь. Когда барабанные перепонки более-менее восстановились, стали слышны ритмичные толчки мебели и ахи детским голосом. Я оценепел. Махито удивился. Он вскинулся, восстанавливая человеческую форму, и его глазам предстало… Эм… Ну, это была не девочка, совершенно точно. Махито скорчил рожу, подойдя ближе и в упор уставившись на лицо с хорошими такими трудовыми морщинами, не обращая внимания на звуки толчков и шлепков. Судя по обвислым формам, женщина, держащаяся за прочную металлическую этажерку, уверенно шла к заслуженной пенсии. За ней трудился мужик типичной рабочей японской внешности, во всем его облике выделялись разве что надбровные дуги. На фоне играла какая-то заунывная попса в духе восьмидесятых. «Почему из всего, что со мной могло случиться, я торчу в этом ебанате?» — Я вопросил в космос, заранее зная, что ответа не будет. И ведь не переключишь это потное кино, уже ведь пытался. — Хнннн~ Махито обошел их так и сяк, встал на цыпочки и пригнулся. Толчки за это время ускорились. Этот дух реально не в себе. И главное, не то чтобы он никогда волосатых яиц не видел… Прекратив этот идиотизм, дух уже с безразличием на лице сфокусировался на шарах душ. В общих чертах кожура этой женщины напоминала кожуру у той, что внизу. Ничего принципиально нового. Мужик так вообще не выделялся бы из толпы. Махито протянул руки… «Стоп, фу! Фу! Ну нах! Плюнь, не трожь! Махито, ты, д…» — я заругался всеми словами, что пришли на ум. Но нет. Махито надо было открыть «меню из трех даньтяней», и он это сделал на обоих. Можно ли сказать, что дух нашел способ смотреть духовное порно? Я в кислом настроении смотрел вместе с Махито, не в силах перемотать и переключить это. Ну ходит у них энергия по большей части между собой, а не в воздух. Ну не только в нижних даньтянях. Ну — ого, у мужика башка засветилась! И у тетки слегка тоже. Ого, как оно там забурлило на стыке… Окончание я смотрел в одинаковом молчании с Махито под фальшивые вопли. — Вот почему она такая заляпанная, — глубокомысленно изрек дух, отстраняясь от зрелища. — Но это все значит, что заставить две души работать в единой энергосистеме возможно… Так, вот сейчас я не понял. — А значит… «Что «значит»?» — спросил было я. Вопрос стал неактуальным через секунду. Махито склал двух ебущихся в одну «сухофруктину»! Я потерял дар речи. Дар мысли. Просто тупо смотрел на две сросшиеся «картошки» в ладонях штопанных рук. Смотрел. И смотрел. И потом еще смотрел. «Картошки» пищали, или по крайней мере пытались. На каждой были рожицы. «Хаха, — мысленно промелькнуло в голове. — Хахаха, блять. Ахахахахаха…» Если бы у меня было лицо, я бы ржал до трещин от лыбы и до слез, стуча кулаком по полу. А потом тупо орал. Джурёку, эта грязная, стремящаяся к фиолетовому цвету смесь, в «сухофрукте» была не просто заключена, как других таких же, а закольцована, постоянно протекая из одной части в другую. Она пульсировала и резонировала: бьющие по нервам, как гвоздь по стеклу, предсмертные боль и страх, навсегда застывший пик чувствительности, сдвинувшийся в спектр ужаса и страданий. От того, какое это все было одинаковое в обеих половинках, джурёку то ли ускоряло циркуляцию, то ли становилось насыщеннее. На входе остались стоять туфли, на полу — валялась одежда. Обычно Махито «сворачивает» одежду вместе с телом, и та рвется, либо спадает, либо ее «зажевывает», но тут все были раздеты. Люди как будто просто испарились. Словно в комнате остались лежать декорации к фильму. — Уваууууу, йе! — воспрял Махито, победно вскидывая руки с «картошкой» в пустой комнате к потолку. — Крутя~к! Это же прорыв! Конструктор! Правда, можно ли их соединить, пока они сами не соединяются?.. «Сухофрукт», продолжающий ерзать и пищать, опустился ниже вместе со штопанными руками. — Нужны еще такие, — решил Махито. — Проституция же незаконна в Японии, верно? А Гето говорил, что вырезать тот дом мошенников можно, потому что они в неладах с законом и не могут обратиться к магам… С этими словами дух просканировал окрестности на предмет душ. К несчастью для той души, что была одинока в своей комнате на втором, когда Махито шел сюда, сейчас там уже шел процесс. — Надо только, чтобы они поняли, что дело в проклятьях… Хы-хи. Махито вырос из-под двери в другой комнате. Он затаился, давая себе несколько минут на сталкинг. Я смотрел на потную спину мужика и думал. Кто он? Ему лет пятьдесят. У него характерно обвислый живот — просто без тонуса мышц. Толстых здесь очень-очень мало. Что привело его сюда сегодня? Как сложилась жизнь? Почему он не на жене, а на пусть и симпатичной, но откровенно не самой молодой тетке за десять косарей, за деньги? Несчастлив в браке, или решил, что дешевле жить одному, тратя раз в неделю-две по десять тысяч на потребности с теткой по цене обеда в ресторане? Заслужил ли он то, что с ним вот-вот будет? А оно будет. Я уже насмотрелся. Он ведь не умрет мгновенно, нет… У Махито в загашнике материал может по месяцу валяться, если не самоуничтожится. А женщина? Проститутка лет тридцати, если это она такая от не лучшей жизни, или сорока с чем-то, если выглядит на свой возраст. Азиатка, но не совсем как японки. Не знаю, что за порода. Да, шлюха. Бывает. Но перед кем она виновата, кроме самой себя? Не местная, значит, приехала за лучшей долей. Япония среди стран-соседей, за исключением Китая и Кореи, считается более благополучной, богатой, цивилизованной. Уже успел нахвататься, знаю. Они не догадываются, ни мужик, ни шлюха, что это их последние минуты до ада. Скучающе подождав, Махито с предвкушением протянул руки. Муи Темпен. Перед преобразованием ноги женщины были на плечах мужчины. Может, поэтому новый «сухофрукт» был такой бугристый, как корявые моркови, а не сросшиеся сливы? Местами линия соприкосновения сменялась участком разрыва — и похныкивающие «камушки» обратно соединялись. Махито стал насвистывать какой-то мотив, спускаясь со второго этажа — там уже не было «пар». На первый этаж он спустился не спеша. В это время зашел очередной посетитель, явно поддатый, и пополз на второй этаж. Довольно героическая попытка увенчалась успехом не с первого раза, если вообще увенчалась. Махито не стал задерживаться. Он прошел, не останавливаясь, и просочился под одну из дверей первого этажа. Два тела: мужчина на кровати, женщина сверху. Муи Темпен. Резкая тишина. Сросшиеся «сухофрукты» буквой «т». Следующая комната. Два тела у кровати. Муи Темпен. Они попытались закричать, раззявив искажающийся рот, но Махито через контроль не дал. В полной тишине скрутились сросшиеся «сухофрукты». — М-хм~ Махито напел, открыв рот на неестественную ширину, и забросил все «фрукты» туда, куда и обычно бросал материал — в желудок. — Ох, хорошо~ Он зажмурился. И вдруг снаружи двери тихо-тихо цокнул каблук. — М? — Махито повернул голову, всматриваясь… Душа женщины со стойки. Затаив дыхание, она прижалась к двери, слушая тишину. «Идиот Махито не подумал, что резкая тишина в месте с настолько сомнительной шумоизоляцией — странная штука?» — вопрос не имел смысла. Женщина помялась под дверью еще минуту, прежде чем вернуться по коридору обратно к своему месту и сесть там. — Хм, похоже, насторожились, — Махито почесал бестолковку. — Нехорошо. Может, в соседнее заведение заглянуть? Он поднял голову вверх. На втором этаже издавали дрожь две души. Но отдельно друг от друга: более того, одна дрожала менее интенсивно, как будто спала. — Ну вот, облом, — огорчился проклятый дух — и вприпрыжку поскакал на улицу. — Ну и пу~сть! На выходе из двора он разминулся с двумя мужиками очень угрюмой наружности, которые быстрым шагом шли в сторону заведения. На улице перед ним расстилался ночной город и масса идей о том, чем заняться. Его энергия бурлила. — Нет… Нет! — Махито взял себя в руки. Его ладонь легла на солнечное сплетение. — А если слитые души более хрупкие? Требуется пара опытов! Махито в радостном предвкушении взмыл воздух, стараясь держаться над крышами.