Часть 2 Синие пряди и поездные портреты

Проводница, дама с насупленными бровями и лицом, напоминающим вареную картофелину, проехала по проходу с тележкой, доверху набитой сомнительными радостями. Вафли в шоколаде, пакетики с сухариками, растворимый кофе в стиках. — Девочка, что-то брать будешь? — буркнула она, явно ожидая, что я ограничусь пачкой печенья. Я обернулась к Глебу. Он всё так же валялся на верхней полке, уставившись в потолок. — Тебе что-нибудь взять? — спросила я. — Мне без разницы, — лениво отозвался он. — Главное, чтобы побольше. Его «побольше» я восприняла как руководство к действию. Я вернулась к своему месту с огромным пакетом, который с трудом помещался в руках. Шоколадки, несколько видов печенья, пачки орешков, чипсы, мармеладки всех цветов радуги и даже пару банок газировки, которую мама мне строго запрещала. Проводница смотрела на меня так, будто я только что ограбила продуктовый ларек, а не совершила покупку века. — Нам же два дня ехать, — пояснила я ей, хотя ей, по-моему, было абсолютно всё равно. Глеб сидел на своей полке, подперев голову рукой, когда я наконец плюхнулась на свое место и вывалила часть добычи на столик. — Замри! — вдруг скомандовал он, когда я собиралась откусить от шоколадного батончика. Я замерла с шоколадкой в зубах, уставившись на него с вопросом. Он вытащил из своего рюкзака небольшой скетчбук и карандаш. — Знаешь, ты похожа на Мальвину, — произнес он, делая быстрые штрихи. — Только волос синих не хватает. Не думала покрасить? Я задумалась. Мои волосы, длинные и русые, всегда были предметом маминой гордости и моей вечной скуки. «Настоящая Василиса Премудрая должна выглядеть естественно», — любила повторять она. — А у тебя что, краска есть? — спросила я, иронично изогнув бровь. Глеб хитро улыбнулся и вытащил из рюкзака небольшой пузырек. Ярко-синий цвет. Как чернила. — Это что, стойкая? — Мое сердце забилось быстрее. — Абсолютно. Смыть уже нельзя будет, только ждать, пока отрастет, — предупредил он, но в его глазах плясали чертенята. — Ну что, Василиса Прекрасная, рискнем? — А давай! — вдруг вырвалось у меня. Мысль о том, как бы это взбесило маму, была настолько опьяняющей, что я тут же забыла о своей привычной осторожности. — Только знаешь что? — внезапно воскликнула я, когда Глеб уже начал выдавливать краску в пластиковый стаканчик. — Давай еще косы обрежем. Надоели они мне. Глеб поднял на меня удивленный взгляд, а потом его губы растянулись в широкой ухмылке. — Ну, давай, — сказал он, протягивая мне ножницы, которые предусмотрительно носил с собой для каких-то своих загадочных нужд. — Ты точно уверена? Я посмотрела на свои толстые русые косы, которые мама так любила, заплетала каждое утро, а потом с чувством выполненного долга отправляла меня в школу. «Ты должна быть идеальной во всём, Василиса». Щелк. Щелк. Две тяжелые косы упали на грязный пол вагона. Я почувствовала невероятную легкость. Как будто вместе с волосами я сбросила часть чужих ожиданий. Через полчаса я сидела с короткой стрижкой и ярко-синими прядями, которые Глеб умело распределил по моей голове. Мы сидели напротив друг друга, доедая очередную шоколадку, и наблюдали за реакцией соседей. Женщина с мужчиной из соседнего отсека смотрели на нас с неприкрытым любопытством, перешептываясь. А одна «яжмать» с двумя орущими детьми и вовсе поджала губы, обдавая нас таким взглядом, будто мы пришельцы, которые только что высадились в ее стерильном мире. Ну и пусть. Мне впервые было плевать. — Тебе идет, — Глеб улыбнулся, показывая мне эскиз в своем блокноте. Там была я — с синими волосами, коротким каре и каким-то совершенно новым, озорным выражением лица. Дорога пролетала за разговорами так быстро, что я перестала считать станции. Оказалось, мир Глеба был соткан из красок, холстов и постоянного противостояния с отцом — суровым чиновником, который считал искусство «баловством для бездельников». — Представляешь, — Глеб усмехнулся, глядя на проплывающие мимо перелески, — я завалил профильный экзамен по истории искусств. Просто перепутал эпохи от волнения, а батя решил, что я сделал это специально, чтобы позлить его. В итоге — вот, депортация к деду. — А дед у тебя кто? — спросила я, разгрызая очередную вафлю. — Степан Мироныч. Местный лесник. Мужик суровый, но справедливый. Говорят, он знает каждое дерево в лесу по имени. Я чуть не подавилась крошками. — Подожди... Степан Мироныч? Так он же сосед моей бабушки, Елены Викторовны! На их участках даже забор чисто символический, папа рассказывал, они вечно спорят, чьи яблоки слаще. Мы переглянулись. Мир сузился до размеров одного вагона и одной крошечной точки на карте. Значит, это лето мы проведем буквально через забор друг от друга.

888 Когда поезд наконец со скрипом остановился на крошечном полустанке, пахнущем разогретым креозотом и луговыми травами, солнце уже висело низко над горизонтом, окрашивая всё в медовые тона. Мы спрыгнули на бетонную платформу. Вокзала как такового не было — просто старый кирпичный домик с выгоревшей табличкой. Глеб первым делом направился к единственному киоску у путей. — Жди здесь, — бросил он. Он вернулся через пару минут. В зубах у него уже была зажата сигарета — первая «взрослая» вольность на свободе, а в руках он нес целое сокровище: пачку палочек в шоколаде, которые я обожала, и большой пакет леденцов. — На, «Мальвина», подзарядись. Нам еще топать и топать, — он протянул мне сладости. Я спрятала палочки в карман куртки, и мы пошли прочь от путей. Деревня «Бесконечное лето» находилась в трех часах ходьбы, и путь к ней лежал через огромное, бескрайнее поле. Это было не просто поле. Это был океан из цветов: высокая кашка, ярко-синие васильки (в тон моим новым волосам) и золотистый чистотел. Ветер волнами катил по этой пестрой глади, и над нами стоял гул от миллионов невидимых насекомых. — Три часа, Глеб? — я поправила тяжелый рюкзак. — Ага. Но посмотри вокруг. В городе ты бы за такое платила, чтобы просто постоять рядом, а тут — бесплатно. Мы шли по узкой тропинке. Глеб курил, щурясь от солнца, а я то и дело останавливалась, чтобы провести рукой по верхушкам трав. Запах был одуряющий — сладкий, пыльный и терпкий одновременно. Ноги в кедах быстро покрылись пыльцой. — Слушай, Вась, — Глеб внезапно остановился и обернулся. — Ты только бабушке своей не говори сразу, что это я тебя подстриг. А то Степан Мироныч мне все уши открутит за «порчу городского имущества». Я рассмеялась, чувствуя, как теплый ветер обдувает мою короткую шею. — Не бойся. Скажу, что это был порыв души. Или что я попала в портал. Мы шли и шли. Городская жизнь с её «двенадцатками», мамиными криками и Любавиным нытьем казалась теперь сном, который снился кому-то другому. Здесь, среди цветов и стрекоз, под присмотром парня, который рисовал меня в блокноте, я впервые за тринадцать лет чувствовала, что я — это просто я. — Глеб, а ты правда будешь рисовать здесь? — спросила я, когда вдали показались первые крыши деревенских домов. Он выплюнул окурок и посмотрел на горизонт, где небо становилось нежно-розовым. — Обязательно. Здесь такой свет... его невозможно не рисовать. И тебя буду. Как главную достопримечательность этого лета. Деревня приближалась. Впереди нас ждали парное молоко, скрипучие калитки и целая вечность до сентября