Часть 3 «Веснушечка» и запах старого дома

Мы с Глебом разделились у развилки, где старая водонапорная башня, поросшая плющом, делила дорогу надвое. — Ну, до завтра, синеволосая, — бросил он, махнув рукой на прощание, и зашагал в сторону леса, где среди вековых сосен прятался дом лесничего. Я осталась одна перед знакомой калиткой. Она была выкрашена в блекло-голубой цвет, краска на ней потрескалась от солнца и времени, а щеколда, сколько я себя помнила, никогда не запиралась. Я осторожно толкнула её — калитка отозвалась коротким, уютным скрипом, будто узнала меня. Двор бабушки Елены Викторовны был похож на сказочные джунгли: высокие заросли укропа, кусты смородины, отяжелевшие от ягод, и огромная старая яблоня, бросающая длинную тень на крыльцо. Я сделала всего несколько шагов по вытоптанной тропинке, как дверь дома распахнулась с таким грохотом, будто внутри сработал пружинный механизм. Бабушка буквально вылетела на крыльцо. В муке, с засученными рукавами и в своем неизменном фартуке в горошек. — Василиса! Светочка моя! — вскрикнула она. Не успела я и слова вымолвить, как оказалась в плену самых крепких объятий в мире. Бабушка, несмотря на свой почтенный возраст, обладала силой атлета и хваткой медведицы. Она прижала меня к себе так сильно, что у меня в буквальном смысле хрустнули ребра, а из легких выбило весь воздух. — Ба-буш-ка... — прохрипела я, уткнувшись носом в её плечо, пахнущее свежим тестом, ванилином и немного мятой. — Ой, радость-то какая! Веснушечка моя приехала! — она наконец немного ослабила хватку, но из объятий не выпустила, начала целовать меня в обе щеки. — А худющая-то какая в городе стала, одни глаза остались! Ничего, я тебя быстро на сметанке да на пирожках выправлю... И тут она замерла. Её взгляд, до этого сиявший только любовью, сфокусировался на моей голове. Я затаила дыхание. Синие короткие волосы, рваная челка, вместо привычных длинных кос — «Мальвина» из плацкартного вагона во всей красе. В деревне такой имидж обычно приравнивался к объявлению войны здравому смыслу. Бабушка медленно протянула руку и коснулась пальцами моих ярко-синих прядей. Я приготовилась к долгой лекции о том, что «девочка из приличной семьи так не выглядит», и о том, что скажет мама. Но бабушка вдруг хитро прищурилась и... рассмеялась. — Гляди-ка! Прямо как небо перед грозой! — она погладила меня по голове. — Это ты молодец, Васька. Перемены — они всегда к лучшему. А косы... косы не зубы, отрастут, если захочешь. Главное, что глаза светятся. А мать твоя... ну, пусть шумит. Здесь её нет, здесь только мы, лес и тишина. Она подхватила мой тяжеленный рюкзак так легко, будто он был набит пухом, и потянула меня в дом. — Заходи скорее! У меня там пирог с вишней как раз «подходит», и чай на травах. Рассказывай всё: как папа, как этот ваш город сумасшедший... И почему у тебя в глазах столько мыслей, которых в тринадцать лет быть не должно? Я переступила порог, и на меня обрушился запах детства: сухие травы, висящие под потолком, старое дерево и тепло натопленной печи. Я поняла, что три часа по полю стоили того, чтобы просто услышать это «Веснушечка» и почувствовать, что здесь меня принимают любой — хоть с синими волосами, хоть с одиннадцаткой по алгебре. В доме у бабушки время будто замедлилось. Я скинула городские джинсы и узкую футболку, достав из шкафа старые, растянутые шорты и огромную выцветшую рубашку, которая пахла солнцем и сундуком. Тело наконец-то перестало чувствовать себя зажатым в корсет из правил. На кухне вовсю кипела работа. Бабушка ловко раскатывала тесто, а я выкладывала сочную вишневую начинку. — Васька, ну-ка посмотри, — бабушка заглянула в зев огромной беленой печи, — дрова-то разгорелись, а запала маловато. Газеты в сарае кончились, нечем пламя подстегнуть. Поищи-ка какую-нибудь старую бумагу, а? В голове что-то щелкнуло. Я вытерла руки о фартук и почти бегом бросилась в свою комнату. Там, на самом дне чемодана, лежал он — новенький, пахнущий типографской краской учебник за 9 класс, который мама заставила меня купить еще в мае, чтобы я «готовилась к экзаменам заранее». Я вырвала первую страницу с надписью «Алгебра». Потом вторую. Третью. Синус, косинус, дискриминант — всё летело под нож моего внезапного освобождения. — Вот, бабуль! — я протянула ей стопку страниц. — Ой, а не жалко? Учебник же, — бабушка на секунду замерла. — Это — залог того, что моё лето будет по-настоящему бесконечным, — твердо ответила я. Бумага вспыхнула мгновенно. Формулы корчились в огне, превращаясь в пепел, и отдавали свое тепло будущим пирожкам. Через час кухня наполнилась таким ароматом, что у меня закружилась голова. Мы доставали противень за противнем: румяные, блестящие от растопленного масла, с пылу с жару. Всего вышло десять штук — целая гора золотистого счастья.

— Так, — бабушка выложила десяток самых пухлых пирожков в миску и накрыла их расшитым полотенцем. — Степан Мироныч там небось опять на одной тушенке сидит, пока внук приехал. Сходи-ка, Веснушечка, угости соседей. Глеб-то парень видный, хоть и колючий с виду. Я взяла миску. Тепло от теста грело ладони сквозь полотенце. Я вышла во двор. Вечер опустился на деревню мягким синим покрывалом, в траве завели свою серенаду сверчки. Граница между нашими участками была чисто условной — низкий штакетник, который местами совсем врос в землю. Я подошла к массивному бревенчатому дому лесничего. На крыльце, вытянув длинные ноги, сидел Глеб. Он что-то чиркал в своем блокноте, а рядом, на чурбаке, сидел дед Степан — кряжистый старик с бородой-лопатой и невероятно добрыми глазами-щелочками. — Принимайте послов! — крикнула я, перешагивая через забор. Глеб поднял голову, и я увидела, как его брови поползли вверх. В сумраке мои синие волосы казались почти черными, а старая рубашка делала меня похожей на лесного эльфа. — Ого, — усмехнулся он, закрывая блокнот. — Мальвина сменила гнев на милость и принесла дары? — Это бабушка передала. С вишней, — я протянула миску деду Степану. — Ай, спасибо, Елена Викторовна — золотая душа! — прогудел дед, принимая угощение. — Заходи, дочка, присаживайся. Глеб, ну-ка подвинься, не видишь — дама с провиантом пришла! Глеб нехотя подвинулся, освобождая мне место на ступеньке. Он сразу схватил пирожок, обжигаясь и перекидывая его из руки в руку. — Вкусно? — спросила я, чувствуя необъяснимую радость. — Сносно, — буркнул он, но по тому, как быстро исчез первый пирожок, я поняла — он в восторге. — Слушай, Вась, а чем это от тебя пахнет? Будто... горелой бумагой? Я хитро посмотрела на него и прошептала так, чтобы дед не слышал: — Я сожгла алгебру за девятый класс, чтобы растопить печь. Глеб замер с набитым ртом, а потом вдруг весело хлопнул меня по плечу. — А ты мне нравишься всё больше и больше. Кажется, мы с тобой тут устроим настоящий бунт на корабле. Мы сидели на крыльце, ели пирожки и смотрели на первые звезды, которые проклевывались сквозь густую синеву неба. Где-то в лесу ухнула сова, а из дома деда Степана доносился мерный тик старых настенных часов. Это был наш первый вечер. Первый вечер жизни, в которой больше не было места оценкам, а было только теплое лето и человек, который понимал меня без лишних слов.