Часть 4 Велосипед деда Сергея и старые тени

Когда Степан Мироныч наконец закончил рассказывать историю о том, как он в молодости три дня гонял по болотам «призрачного кабана», который на поверку оказался старым пнем в тумане, на деревню опустились густые сумерки. Воздух стал прохладным и влажным, пахнущим речной тиной и ночными цветами. — Ладно, молодежь, заболтал я вас, — дед крякнул, поднимаясь с крыльца. — Глеб, проводи гостью, а то темень — глаз выколи. Мы вернулись к бабушкиному дому. Пока она гремела посудой на кухне, я зашла в старый сарай. Там, под слоем пыльной мешковины, стоял «железный конь» моего покойного дедушки Сергея. Тяжелый, старый дорожный велосипед с высокой рамой, кожаным седлом и огромным фонарем, который уже давно не светил. — Ого, раритет! — Глеб подошел сзади, помогая мне выкатить его на свет. — Он же весит как танк. Справишься? — Это дедушкин, — тихо ответила я, сдувая пыль с руля. — Он на нем всю область объездил. Думаю, он будет не против, если я его немного прогуляю. Я зацепила корзинку с остатками пирожков за руль, Глеб вскочил на свой современный горный байк, и мы выехали со двора.

Ехать по ночной грунтовке было страшно и весело одновременно. Цепь дедушкиного велосипеда издавала мерное клац-клац, а колеса мягко шуршали по песку. Глеб ехал впереди, его белая футболка мелькала в темноте как маяк. — Куда мы? — крикнула я, стараясь не наехать на кочку. — К старой мельнице! Дед говорил, там лучший вид на реку, когда луна встает. Мы ехали минут двадцать мимо уснувших полей, пока у самого края леса не показалась она. Огромная, черная на фоне темно-синего неба, старая водяная мельница. Её лопасти давно сгнили и отвалились, но само здание из потемневшего от времени дерева высилось над рекой как древний замок. Окна-глазницы смотрели на нас с немым упреком, а внизу, под гнилыми мостками, шумно и сердито бурлила вода. — Ничего себе... — я затормозила, едва не врезавшись в Глеба. — Она огромная. — Похоже на декорации к фильму ужасов, — прошептал Глеб, слезая с велосипеда. — Но в этом и есть кайф. Смотри, какой объем, какая фактура дерева! Мы прислонили велосипеды к старой иве и поднялись на скрипучие мостки. Здесь, у воды, было еще холоднее. Я открыла корзинку и протянула Глебу пирожок. — Знаешь, — сказала я, глядя на бурлящий поток под ногами. — Если бы мама увидела меня сейчас... Ночью. У заброшенной мельницы. С синими волосами и парнем, который курит... Она бы решила, что мир официально сошел с ума. — Мир сошел с ума гораздо раньше, Вась, — Глеб присел на край настила, свесив ноги над водой. — Просто в городе это прячут за графиками и правилами. А здесь всё честно. Мельница рушится, вода течет, а мы едим пирожки. Я присела рядом. Мы молчали, слушая реку. В этот момент я поняла: смысл жизни, который я так старательно искала в учебниках и отличных оценках, не находится в параграфах. Он здесь — в запахе старого дедушкиного велосипеда, в холодном ветре с реки и в том, что рядом есть кто-то, кому тоже «без разницы» на твою 11 по алгебре. Глеб вдруг достал карандаш и начал быстро чиркать в блокноте, пытаясь поймать очертания мельницы в лунном свете. А я просто закрыла глаза, чувствуя, как внутри меня наконец-то наступает тишина.